Багровый луч надежды

Спустя три недели

С тех пор как Гермиона покинула Хогвартс, ее сны превратились в коллаж кошмарных, непрерывно сменяющихся видений. В них она видела лица родителей — грустные и растерянные. Среди ночных ужасов порой прорывался заразительный смех Рона, тут же сменявшийся криком о помощи, когда он, окруженный пламенем, метался без надежды на спасение. Иногда в ее снах появлялся Гарри, но от него в памяти оставались лишь истошные вопли. И за всеми этими образами стояли змеиные глаза, которые она не забудет никогда. Глаза бездушного волшебника, отнявшего у нее лучшего друга, мужа, семью и наставников. Волшебника, укравшего ее собственную жизнь. Теперь она знала, что такое боль: боль утраты и неизвестности, боль несбывшихся надежд и мечтаний. Гермиона слишком хорошо знала свои кошмары. Они были калейдоскопом ее слез, жуткой летописью ее жизни, которая с каждым годом становилась все страшнее. Ирония была в том, что худший кошмар настиг ее наяву. — Конфринго! Дверь в тесную квартирку разлетелась в щепки от взрывного заклятия, и трое человек вломились внутрь, держа палочки наготове. Стояла невыносимая духота. Гермиона тут же вскочила, отбрасывая с липкого от пота лица мокрые кудри. У нее была лишь секунда, чтобы встретиться с перепуганным взглядом Лили, прежде чем ворвавшиеся зажгли лампу, залившую комнату пугающе ярким светом. Гермиона застыла, приоткрыв рот и слушая, как бешено колотится сердце. Это не сон. Сомнений не оставалось. Они были здесь. Сколько их? Двое? Нет, трое. Ужас и растерянность парализовали ее. Она не помнила, когда в последний раз чувствовала нечто подобное. — Встать. Тот, что отдал приказ, был весь в шрамах — его пугающий облик не поддавался описанию. Двое других выхватили у Джинни мальчиков и толкнули их к обшарпанной стене. Гермиона не позволила им дотронуться до себя. Она сама вскочила на ноги, подхватывая Лили и крепко прижимая к себе крошечное, дрожащее тельце. — Мама! Тонкий, пронизанный ужасом голосок Альбуса заставил Гермиону заплакать. Она зажала уши Лили, разворачивая девочку к себе, чтобы та не видела старшего брата, не слышала его душераздирающих рыданий и не запомнила, как один из них ударил ребенка по голове тонкой тростью. Альбус рухнул на пол, захлебываясь плачем. — Кто-нибудь еще хочет пореветь? Вопрос сочился грязью и угрозой. Гермиона беззвучно молилась, чтобы Лили не заплакала, и ее взгляд встретился с глазами Джинни. Подруга обнимала старшего сына, но что-то в ее взгляде разбило Гермионе сердце. Видеть страдания собственного ребенка — худшая пытка на свете. По крайней мере, эта чаша ее миновала. Она не испытывала той боли, что сейчас разрывала Джинни на части. — Вперед. Их грубо вытолкали из комнаты. Две женщины цеплялись за детей, и Гермиона едва не врезалась в Артура. Он пытался успокоить ее, хотя его собственное худое, обветренное лицо уже украшали синяки от нескольких ударов. Но глаза его оставались спокойными. Лили тихо всхлипнула, когда ее накрыла новая волна ужаса, и Гермиона нежно поцеловала ее в макушку. Девочка пахла так сладко: сахаром, солнечным теплом и детством. Гермиона глубоко вдохнула этот успокаивающий аромат, снова прижимаясь губами к ее волосам. — Тшш, моя милая. Мы не должны плакать. Мы не можем плакать, хорошо? Все будет в порядке, вот увидишь. Но Гермиона сама не верила своим словам. Она лишь надеялась, что Лили слишком мала, чтобы понять лживость этой надежды. Их выстроили в гостиной — вернее, в том, что от нее осталось. Один из захватчиков наложил на мужчин связывающее заклинание. — Уизли, да? Предатели крови, — процедил он, пнув по ногам Перси и Джорджа. Джеймс не выдержал и закричал: — Оставьте их в покое! В свете разбитой лампы его глаза горели яростной зеленью. В его лице было столько от Гарри, что сердце Гермионы одновременно подпрыгнуло от радости и разбилось на тысячу осколков. Нападавший набросился на Джеймса и швырнул его на пол. Мальчик не издал ни звука, лишь стиснул зубы и тут же вскочил на ноги. Джеймс был старшим и всегда понимал больше других. Он знал, почему умер его отец и что происходит сейчас. Возможно, не осознавал до конца, но понимал ровно столько, сколько мог в своем возрасте. Человек со шрамом схватил Джинни за длинные рыжие волосы. — Скажи своим щенкам заткнуться, сука, или я сам их заткну! Гермиона хотела закричать, но растущий внутри липкий страх запер слова в горле, и ей стало стыдно. Глаза Джинни расширились, она побледнела и застонала от боли. — Джеймс... Дж-Джеймс, пожалуйста, ты должен... молчать, — ее голос был полон страха и боли. Она протянула дрожащую руку, чтобы притянуть к себе разъяренного сына. В соседней комнате зашевелился Альбус. Он испуганно уставился на происходящее и жалобно заплакал. Гермиона видела, как он пытается подняться после удара по голове, и сомневалась, что у него получится. Какой вред они ему нанесли? Тихие слезы катились по ее щекам, пока она баюкала Лили. Их обеих бросало то в жар, то в ледяной холод от ужаса, сковавшего тело. Гермиона могла лишь вдыхать запах волос Лили и едкий запах собственного пота. — Мама! — крик Альбуса, застывшего на пороге соседней комнаты, был полон отчаяния. — Мама! — Альби, все будет хорошо! — крикнула в ответ Джинни. — Мама! Еще один истошный крик прозвенел в ушах. Джордж отчаянно задергался в магических путах, его глаза сверкали ненавистью. Трое министерских перешучивались, и один из них двинулся к Альбусу. Гермиона не знала, что заставило ее заговорить — издевательство над детьми или вопиющая несправедливость. — Оставь его! Я пойду с вами, если вы за этим пришли. Ее выкрик заставил их замереть. Человек со шрамом смерил ее насмешливым взглядом. — Вот как? Сердце Гермионы забилось в горле. Она с трудом сглотнула, надеясь, что хватит сил продолжить говорить. — Не трогайте его. Я пойду. Отпустите остальных. Они громко расхохотались ей в лицо. Тот, со шрамом, шагнул в комнату, где дрожал Альбус. Что-то внутри Гермионы оборвалось. Она быстро передала Лили на руки Джинни и в ярости бросилась на него. — Не смей его трогать! Ее голос сорвался, когда она ударила его кулаком в спину. Гермиона уже вцепилась в его пиджак, пытаясь оттащить от Альбуса, как вдруг почувствовала, что ее швырнуло назад. Она рухнула на пол, из груди вырвался стон. Бок пронзила острая боль, а во рту появился привкус крови — она прикусила язык при падении. Захватчик злорадно усмехнулся, направив на нее палочку. — Глупая грязнокровная сука. Гермиона эгоистично молилась о смерти. — Круцио.

***

И снова этот крик… Он пронзил ночную тишину, до этого нарушаемую лишь шагами его патруля. Несколько групп уже обследовали этот район. За последние три недели им удалось обнаружить несколько убежищ грязнокровок, и реакция всегда была одинаковой: возмущение, гнев, а затем — признание поражения. Слезы и мольбы о пощаде. Никто не сопротивлялся долго, и ни одному из его людей не приходилось применять силу. Но, видит Мерлин, им было бы плевать, если бы пришлось. Для них это было сродни спорту — причинять боль. В конце концов, это всего лишь грязнокровки. Кому какое дело? Чужая боль давно перестала трогать Драко. Или ему так казалось. Он потратил годы, чтобы взрастить в себе это равнодушие. И даже не заметил, когда оно дало плоды. Если вообще дало. Может, дело только в ней. Он стоял снаружи, перед обшарпанными, тесно слепленными домами, соединенными крошащимися переходами и лестницами. Драко знал — она там. Грейнджер. И снова, словно вчера, его слух резанули те самые вопли. Словно сами его мысли причиняли ей боль. Ее крики так и не были похоронены в его памяти; ночные кошмары постоянно воскрешали их. Ночь в поместье Малфоев так часто прокручивалась у него в голове, что напоминала заезженную кинопленку: кадры повторялись снова и снова, но не теряли своей жуткой свежести. Были моменты в его жизни, которые он не забудет никогда. То, что он чувствовал, когда Волан-де-Морт поселился в единственном месте, которое Драко считал своим домом, разрушая и без того хрупкие семейные узы. Выражение лица отца, когда Волан-де-Морт обращался к нему. Драко никогда не видел Люциуса таким испуганным. И, конечно, ее крики. Драко понял, что это они, как только егеря притащили их в поместье. Он понял это в тот момент, когда Поттера втащили в комнату, и несложно было догадаться, что рядом с ним — Грейнджер и Уизли. Если я знал, что это они, почему солгал? Драко сжал кулаки, глядя на одинокий луч света в окне старой квартиры. Он помнил их лица: вызывающий взгляд Поттера и испуганный — Уизли. Но глаза Грейнджер он запомнил лучше всего. Страх в них не мог заглушить вызов. Вызов всему миру. Одна лишь мысль о той ночи заставляла его цепенеть. Жажда признания со стороны отца была почти осязаемой. Жажда крови Беллатрисы — очевидной. Его мать сохраняла ледяное спокойствие. А Драко? Я не смог убить Дамблдора. Я не смог бы дать им умереть, ведь так? Кто вообще смог бы? Он содрогнулся при мысли, что многие смогли бы. Сделали бы то, на что у него не хватило духа. Воспоминания нахлынули с новой силой. «Драко, подойди, посмотри внимательнее. Что ты думаешь?» Он был в ужасе. «Я не знаю». Ложь. Проклятая ложь. «Отведи всех в подвал, Сивый. Всех, кроме… кроме грязнокровки». Драко застыл на месте. Голос Беллатрисы не предвещал ничего хорошего. Уизли закричал. Но его крик был ничем по сравнению с тем, что последовало дальше. «Я спрашиваю тебя еще раз! Откуда у вас этот меч? Откуда?!» В тот миг Драко заставил себя отвернуться от Грейнджер и своей тети, боясь, что собственное лицо его выдаст. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь одним звуком — ее пронзительным криком... «Ты врешь, мерзкая грязнокровка, и я знаю это! Вы были в моем хранилище в Гринготтсе! Говори правду, живо!» Он вздрогнул, но остался неподвижен, игнорируя голос матери, умолявшей его подойти. Он не слышал ничего, кроме этого разрывающего душу крика. «Что еще вы взяли? Что? Отвечай! Круцио!» Драко боролся с дрожью. В его глазах стояли слезы, пока пытка продолжалась, пока до него доносились ее рыдания, ее скулеж от боли, которую он никогда не испытывал. Ему хотелось крикнуть Беллатрисе, чтобы она остановилась. Хотелось крикнуть Грейнджер, чтобы она сдалась и прекратила это безумие. Снизу доносились всхлипы Уизли. И Драко тоже хотел закричать. Было невыносимо видеть ее агонию, и когда все наконец закончилось, комната погрузилась в тишину. Грейнджер дышала часто и прерывисто. Ему приказали спуститься за гоблином. Туда, где были Поттер и Уизли. А Драко боялся. Боялся даже взглянуть на Грейнджер. Она едва шевелилась — бледная, серая от мучений. Словно мертвая. Он спустился в подвал, стараясь не встречаться взглядом с пленниками. И когда Беллатриса позволила Сивому делать с Грейнджер все, что угодно, Драко захотел помочь ей, унять ее боль, даже если это принесет лишь мимолетное облегчение. Но он не сделал этого. Страх остановил его. Почему она такая упрямая? Так предана своим глупым дружкам, что готова умереть за них? Мерлинова борода, как же меня бесят добродетели! — Малфой! — голос в ночи вырвал его из мыслей. — У нас проблемы. Его взгляд метнулся к цементным ступеням. Он взбежал по ним и ворвался в квартиру.

***

Гермиона закрыла потное лицо дрожащими руками. Грязные кудри лезли в глаза. Она прикусила губу, чтобы не разрыдаться еще сильнее, все еще борясь с отголосками боли после Круциатуса. Она забилась в угол, хныча и пытаясь отползти еще дальше, как загнанный зверек. Замерла, дрожа всем телом, в ожидании того, что будет дальше. Почему они не убили ее? Почему просто не сделают то, за чем пришли? Зачем мучить остальных? Но, очевидно, в этом мире больше ничто не имело значения. Она слышала, как Артур и его сыновья пытаются вырваться из пут, как Джинни что-то шепчет Джеймсу и Альбусу. Раздались новые шаги, но у нее едва хватило сил поднять голову. — Что здесь произошло? — она узнала этот голос. Холодный и равнодушный голос Малфоя. — Я приказал спустить их к повозкам, а не устраивать этот чертов бардак! — он с силой пнул что-то из остатков вещей Уизли. — Встать! Но Гермиона не могла пошевелиться. Она услышала стон Джинни, которой все же удалось подняться, прижимая к себе детей. Краем глаза Гермиона видела какое-то движение и сама попыталась встать, но тело не слушалось. Каждый сантиметр пронзала боль, и она беспомощно рухнула обратно в пыльный угол. — Уизли? Вопрос Драко повис в напряженной тишине. Гермиона осмелилась на секунду поднять глаза. Он стоял возле ее семьи с палочкой наготове; его лицо было бледным, глаза слишком ярко блестели, а на губах играла пугающая ухмылка. Малфой обошел их по кругу и громко фыркнул. — Как много еще осталось предателей крови. Позор, что чистокровные семьи опускаются до защиты такого отребья. Малфой прошел мимо мужчин и остановился рядом с Джинни. Один из его людей произнес: — Мальчишки довольно крепкие, мистер Малфой. Можем отправить их в Азкабан. Таким там всегда рады. Джинни всхлипнула. Человек со шрамом явно смаковал эту мысль. Гермиона могла лишь представить, какие ужасы ждут детей в Азкабане. Эта мысль заставила ее заплакать, и сил сдерживаться уже не было. Малфой начал отрывать мальчиков от матери, и Гермионе захотелось оглушить саму себя, чтобы не слышать их криков. Даже Джеймс не смог сдержаться. — А девчонка? Лили молча смотрела на него своими зелеными глазами. — Слишком мала для Азкабана, да? И бесполезна. Поцелуй дементора — и нет проблемы. Двое других согласно хмыкнули. Лили уткнулась лицом в грудь матери. Гермиона продолжала бороться, из последних сил подползая вперед. — Подождите, нет… Она… она достаточно взрослая, — Гермиона понятия не имела, какой возраст эти ублюдки считают «подходящим», но должна была хоть что-то сделать. — Ей… ей шесть лет! Ложь сорвалась с ее губ прежде, чем она успела подумать. К счастью, никто не выдал истинный возраст Лили. Ближайший к ней мужчина издевательски хмыкнул. — Шесть? Черт, да ей и четырех не дашь. Я сказал, к дементорам. Быстро и чисто. Джинни зарыдала в голос, и Гермиона из последних сил подползла к ней. Мальчиков уже вытаскивали на улицу вместе с остальными мужчинами. Две женщины и Лили остались в комнате одни с мучителями. Было жарко, душно, воняло потом и страхом. — Ей шесть лет! — теперь голос Гермионы дрожал. Повисло молчание. Затем Малфой, внимательно осмотрев Лили, заговорил: — Отправьте ее с матерью. Она достаточно взрослая. Трое его подручных уставились на него, но никто не осмелился возразить. Гермиона вглядывалась в его бледное, напряженное лицо. В памяти вспыхнуло воспоминание: его белые пальцы, помогающие ей поднять сэндвич. Необъяснимый жест доброты, которого она никак не ожидала. — Вставай. Приказ прозвучал холодно. Как бы Гермиона ни старалась, она не могла заставить себя пошевелиться. Она попыталась снова и снова рухнула на пол. Его хватка на ее плече была крепкой и уверенной. — Грязнокровка. И это все, на что хватило твоей защиты? В его словах прозвучала странная неуверенность. Когда Гермионе наконец удалось удержаться на ногах, она отшатнулась от его прикосновения. От этих слов, преследовавших ее всю жизнь, ее замутило. Он стоял слишком близко. Она чувствовала запах сигарет и мускусный аромат его одеколона. — Я грязнокровка. И я та, кто вам нужен. Отпусти их, Малфой. Это был тот же вызов, что и в ту ночь в Поместье. Неповиновение, которое, казалось, зажигало огонь на дне ее отчаявшихся, карих глаз. На раскрасневшемся от пота лице смешались страх и гнев. Драко решил проигнорировать это, на мгновение опустив взгляд. — Быть предателем крови — не меньший грех. Он ткнул ее палочкой в спину, приказывая двигаться. Спотыкаясь, Гермиона пошла к выходу. У нее кружилась голова от боли, горечи и унижения от того, что она сама произнесла слово «грязнокровка», поклявшись никогда не уподобляться им. В гнетущей тишине они прожигали друг друга взглядами. Несмотря на безвыходное положение, на то, что ее жизнь висела на волоске, Гермиона не сломалась. Она не отводила глаз, и он с удивлением отметил, что даже в этом хаосе Грейнджер выглядела несломленной. — Шевелись. Она проигнорировала приказ, продолжая тяжело дышать. — Отпусти их, и я сделаю все, что хочешь. Что-то в ее тоне взбесило его. Он схватил ее и резко дернул на себя. — Ты глупая? Или просто глухая? — прошипел он, его глаза сверкнули. Он толкнул ее к выходу и снова поднял палочку. — Ты не понимаешь, что я могу уничтожить весь выводок Поттера прямо здесь? Могу убить тебя на месте? Малфой отвернулся, и Гермиона не поняла, что так вывело его из себя. — Лили всего лишь ребенок… они все дети. Невинные дети, — жалобно пробормотала она. Драко резко обернулся. — Ты меня за идиота держишь, Грейнджер? Ее имя. Он назвал ее по имени. — Я знаю, что она ребенок. Я отправил ее вниз с матерью. А теперь шевелись. Шевелись, пока я не передумал! Его лицо было бледным, а в глазах стояла беспощадность. И Гермиона впервые по-настоящему испугалась. Она бросилась вниз по полуразрушенной лестнице, к повозкам, ждущим в темноте. С этого момента она стала одной из тех, кто потерян и обречен. Ей оставалось лишь надеяться, что Драко Малфой не передумает. Что он сохранит Лили жизнь. Это была единственная надежда, которая у нее осталась.