Багровый луч надежды

Гермиона моргнула несколько раз, и ресницы показались ей колючими и тяжелыми. Полумрак медленно отступал, уступая место очертаниям большой, душной комнаты. Воздух, густой и спертый, пах потом, страхом и застарелой грязью. Она испытала извращенное, почти мучительное облегчение, оказавшись наконец вдали от цепких взглядов чиновников и ледяного спокойствия Драко Малфоя. Сердце билось о ребра, как птица в клетке, — дикая смесь гнева и растерянности. В сотый, а может, и в тысячный раз ее сознание возвращалось к одному и тому же вопросу: почему Малфой не оборвал ее жизнь прямо там, во дворе? По всем бесчеловечным законам этого нового мира она заслужила смерть в тот самый миг, когда выплюнула кольцо ему под ноги. За куда меньшие проступки людей казнили на месте, без суда и следствия. И все же… она была жива. Тусклые лампы под высоким потолком едва разгоняли мрак, бросая дрожащие тени на стены. Гермиона последовала за небольшой группой в дальний левый угол, где обнаружила двухъярусную койку — не более чем голый металлический каркас и ветхий, сбившийся в комья матрас. Ни одеял, ни смены одежды, ни даже клочка личного пространства между нарами, стоявшими вплотную друг к другу. Но Гермиона не смела жаловаться. После пожара, обратившего Нору в пепел, у нее не было и этого. Так что в каком-то извращенном смысле этот грязный матрас казался почти роскошью. Она присела на край койки, и ноги тут же предательски подкосились. Гермиона безвольно рухнула на матрас. Все тело превратилось в одну сплошную, пульсирующую боль. Духота от множества горячих, дышащих тел была почти невыносимой, но общий страх сковал всех присутствующих, и в комнате стояла гнетущая, неестественная тишина. Она устало прикрыла глаза, чувствуя, как отчаянный стук сердца отзывается в каждой клетке. У нее отняли людей, которых она шесть лет называла семьей, ее дважды за одну ночь подвергли пыткам, но сейчас, в эту самую минуту, она была благодарна даже за эту жалкую передышку. — Он не так уж плох, — раздался голос сверху, и его неожиданность заставила ее подскочить и резко распахнуть глаза. — Малфой. Взгляд наткнулся на лицо говорившего — бледное, осунувшееся, — и она отчаянно пыталась уцепиться за знакомые черты. Годы войны и жестокость нового порядка безжалостно стирали прошлое с лиц людей, оставляя лишь маски усталости и страха. — Дж-Джастин? Проигнорировав его слова о Малфое, она почувствовала, как в груди шевельнулась слабая, почти забытая искорка радости узнавания. Джастин Финч-Флетчли. Память услужливо подбросила образ из прошлого: веселый, вечно улыбающийся пуффендуец. Его заразительный смех, теплый взгляд карих глаз, копна мелких кудряшек… Магглорожденный Джастин. Его жизнь, как и ее собственная, была сломана. И судьба, она была уверена, обошлась с ним так же беспощадно. Они молча смотрели друг на друга, пока он не нарушил тишину. — Кто-то сказал, что снаружи драка. Я подошел к двери и… подумал, что это ты. Твои волосы тебя выдали. Гермиона немного подвинулась, освобождая место, и он медленно, скованно опустился рядом. Казалось, каждое движение отзывалось в нем болью. Но если так и было, он умело скрыл это за кривой, вымученной улыбкой, на которую она невольно ответила тем же. — Мои волосы все такие же непокорные, полагаю, — застенчиво проговорила она. — Я просто… Я увидел тебя и подумал о Хогвартсе, о той самой кудрявой всезнайке с Гриффиндора… и это впервые за долгое время заставило меня улыбнуться. Гермиона опустила взгляд на свои руки. Глаза предательски защипало, когда она увидела голый безымянный палец. Сердце болезненно сжалось. — Тяжело сейчас найти что-то, что может заставить улыбаться, — прошептала она. — Да, — так же тихо отозвался он. Гермиона с любопытством его рассматривала. Она поймала себя на мысли, что почти не думала о судьбе остальных выживших в битве за Хогвартс, включая Джастина. В ее кошмарах мелькали лица давно погибших друзей. Тех, с кем она до полуночи обсуждала домашние задания и болтала о пустяках. Тех, кто заставлял ее смеяться, с кем она выросла. Но война и новый мир стирали воспоминания. Что стало с Симусом Финниганом? Жив ли еще Дин? Живот свело от мыслей о Луне и Невилле. Они были чистокровными, и она молилась, чтобы в этом новом мире они были в порядке, чтобы им не пришлось жертвовать собой, как Уизли. Пожалуйста, где бы вы ни были, пусть у вас все будет хорошо, даже если я вас больше никогда не увижу. — Я слышал, ты вышла замуж за Рона Уизли, — снова заговорил Джастин, вырывая ее из мыслей. На губах Гермионы появилась слабая тень улыбки. — Пять лет назад. Мы были в бегах, он был ранен… Все произошло так быстро… — Воспоминания нахлынули обрывками: вкус украденных яблок, холод сырой земли, тепло его руки в ее ладони… Она вздрогнула. — Вскоре после этого был взрыв… Рон не выжил. Джинни, Гарри и я… нам пришлось снова бежать. И с тех пор я, кажется, так и не останавливалась. Ее голос сорвался под тяжестью страха и боли. Мгновение спустя она сделала глубокий вдох и посмотрела на собеседника, в чьих глазах был тот самый знакомый блеск. — Черт, Миона, я не знал. Она резко вскинула голову. — Все в порядке. Нужно просто жить дальше, так ведь? Ее вопрос прозвучал почти с надеждой, и она уставилась на однокурсника, который согласно кивнул. Они не говорили о Гарри. Его смерть была данностью, той самой точкой невозврата, после которой мир рухнул, а Волан-де-Морт одержал окончательную победу. — Моя Рози умерла несколько лет назад, — признался Джастин, и его голос стал глухим. — Я приехал с дочерью в Лондон в прошлом году. Три недели назад они ворвались в наш дом. Соседей убили на месте. Предателей крови увезли неизвестно куда. Детей заставляют работать, если они не слишком малы. Его глаза на мгновение затуманились от воспоминаний. — Я думал, что справлюсь. Даже когда Рози умерла, а вся наша прежняя жизнь превратилась в руины… У меня была моя малышка. Но они решили, что она слишком маленькая для работы и… — он с трудом сглотнул. — На это у них есть дементоры. Слова Джастина, закрывшего лицо дрожащими руками, отозвались в ней ледяным ужасом. — Единственный плюс, — тихо продолжил он, и в его голосе прозвучало страшное смирение, — если бы моя жена и дочь были живы, им бы пришлось жить в этом аду. Так что, возможно, все к лучшему. Они в лучшем месте. Джастин встал и повернулся к двери во двор — единственному выходу. Гермиона застыла, не в силах пошевелиться. Она вспомнила, как чиновник хотел приговорить Лили к Поцелую. И как Малфой это остановил. Противная, горькая мысль обожгла сознание: он спас ее. Как ни противно это признавать, но это правда. Она встала и подошла к Джастину, который теперь смотрел во двор через грязное, забранное решеткой окно. Чувство всепоглощающего одиночества было почти невыносимым. Они стояли плечом к плечу, молча наблюдая, как во двор прибывают все новые и новые группы измученных пленников. Гермиона тщетно искала в толпе ненавистное и одновременно спасшее ее лицо, но Малфоя нигде не было. — Ты сказал… насчет Малфоя… Он быстро кивнул, оглядевшись по сторонам, прежде чем снова посмотреть на нее. Джастин быстро огляделся по сторонам, убеждаясь, что их никто не слушает. — Малфой не так плох, как остальные, — прошептал он, и они снова сели на койку. — Некоторые из них… им нравится причинять боль. Паркинсон, Флинт… они все садисты. — Он горько усмехнулся. — Малфой пытался спасти мою дочь. Никто другой даже не подумал об этом.

***

Драко покинул центр распределения и аппарировал домой. Как он и ожидал, уснуть не удалось. Он вышел на балкон своего просторного дома в Кенсингтоне. Здесь царил другой мир — хрупкое, иллюзорное убежище от того беспросветного отчаяния, в которое он погружался каждый день в Министерстве, а теперь еще и из-за «Отчуждений», которыми заправляла его тетя. Двухэтажный каменный особняк, где он жил с женой, днем утопал в суете центрального Лондона, но по ночам Драко мог наслаждаться уединением. «Это к лучшему», — решил он. Он бросил мимолетный взгляд на спящую в постели жену. Красивое, фарфоровое лицо в обрамлении иссиня-черных волос. Идеальная во всех отношениях чистокровная кукла. Астория Гринграсс-Малфой. Из хорошей семьи, с безупречным происхождением. Он охотно женился на ней через год после окончания Хогвартса. Его родители настояли. Он не видел причин возражать. Мысль о последнем дне в школе заставила его вздрогнуть. Я был трусом. Мог бы остаться. Но нет. Они велели идти с ними, и я пошел. И когда родители договорились о браке, он тоже согласился. Астория была не лучше и не хуже других кандидаток, и в итоге они заключили этот вынужденный союз. Но за этим фарфоровым фасадом таились приступы слепой ярости, злой, как яд, язык и ледяная жестокость, которую она не трудилась скрывать. Впрочем, его это мало волновало. Он и сам был таким. Его беспокоило другое: даже материнство не смягчило ее. Драко не думал, что оно изменит Асторию, ведь он и не ожидал, что изменится сам. В конце концов, ребенок — это просто ребенок. Его отец не стал другим после его рождения, так ведь? Люциус Малфой оставался таким же холодным и сдержанным, каким Драко его помнил всегда. Появление сына мало что значило для него — даже вид Астории с младенцем на руках не вызвал никаких эмоций. Дети были помехой. Раздражающими, вечно требующими чего-то, настоящей занозой. Его беспокоило другое. В глубине души он надеялся, что материнство смягчит ее. Единственным по-настоящему теплым воспоминанием из его собственного детства была мать: ее нежная улыбка, ее сказки на ночь, ее отчаянная, всепрощающая любовь. Она предала Темного Лорда, чтобы спасти его. Материнство изменило ее. Он глупо и наивно надеялся, что так же будет и с Асторией. Проявил ли его отец отцовские качества, или Нарцисса стала такой лишь благодаря собственным силам? Он не знал, но в одном был уверен. Но все изменилось в тот миг, когда он впервые заглянул в серые глаза собственного сына. Это изменение не было ошеломляющим, оно было тихим и всепоглощающим. Он не был уверен, любил ли когда-нибудь своих родителей. Он точно знал, что не любит жену. Но теперь, глядя на крошечное существо на своих руках, он впервые в жизни без тени сомнения осознал, что любит. Скорпиус стал его единственным смыслом. И когда Астория начала срываться на сыне, унижать его за малейшую провинность или просто игнорировать, та эфемерная привязанность, которую Драко питал к жене, испарилась без следа. Она в одиночку, методично и бесповоротно разрушила любую возможность его любви к ней. В итоге Драко научился не просто терпеть жену, а полностью ее игнорировать. Они жили в огромном доме, но вели разные жизни. Их брак был фикцией, о которой никто не догадывался. Именно этого он и хотел. Драко развернулся, вошел в спальню и посмотрел на Асторию. Она громко выдохнула во сне, что-то невнятно пробормотав, словно почувствовав его взгляд. И снова затихла. Именно такой она ему нравилась больше всего — если слово «нравилась» здесь вообще было уместно. Так она меньше раздражала. Да, это слово подходило больше. Он молча прошел к комоду и выдвинул ящик. Пальцы нащупали старую, выцветшую фотографию. Драко подошел с ней к окну. Маленький мальчик на снимке махал ему пухлой ручкой. Яркая улыбка озаряла невинное личико с копной платиновых волос. «Волосы Малфоев» — подумал Драко, и его губ коснулась слабая, едва заметная улыбка. Скорпиус Малфой унаследовал материнскую красоту, но волосы и светло-серые глаза ему достались от отца. Целители в Мунго диагностировали агрессивную форму скарлатины, но Драко не поверил. Тогда навалилось слишком много дел, он разрывался на части. Реорганизация в Министерстве, попытки навести порядок в хаосе, повышение и новая, более сложная работа. И когда Астория назвала слегшего с болезнью Скорпиуса «нюней», Драко всерьез усомнился в официальном диагнозе. Его крошечное тело сгорело в лихорадке за считанные часы. Вместе с сыном из жизни Драко исчез единственный смысл. Он должен был знать с самого начала, что счастье мимолетно и он не создан для него. И это случилось. Он потерял своего маленького мальчика. Он потерял смысл жизни. Он потерял часть себя. Он никогда не забудет, как стоял в стерильном коридоре больницы, и его сердце умерло в тот самый миг, когда он встретил сочувствующий взгляд целительницы. Ему не нужны были слова. Он уже все понял. Боль, которую он испытал, держа на руках хрупкое, все еще горячее тело сына, принадлежала только ему. Он замуровал ее глубоко внутри, возвел вокруг нее ледяные стены, чтобы никто и никогда не смог к ней прикоснуться. Он вернулся к подобию жизни, только когда беспорядки на востоке Лондона унесли жизни его родителей. Он стал человеком без семьи. С мертвым сыном и ненавистной женой. Он научился отключать эмоции. Ему стало все равно. Он снова посмотрел на фотографию. Сейчас Скорпиусу было бы четыре. Этой осенью исполнилось бы пять. Мальчик на фото снова махнул рукой и улыбнулся. Искренне, светло, по-настоящему. Эта улыбка была невозможным чудом в его сером, выжженном мире. Точно таким же чудом, как и та, другая улыбка. Улыбка Грейнджер, когда она думала, что ее никто не видит. Улыбка, которая стала такой редкостью. Улыбка, которая была единственным светлым пятном на горизонте. Улыбка Грейнджер. Вот почему он не мог вырвать ее образ из головы. Вот почему он пощадил дочь Поттера, дитя его заклятого врага. Вот почему он позволил Грейнджер жить. Он потерял своего мальчика. Он не мог позволить и этому последнему отблеску света погаснуть. Он не мог потерять ещё и воспоминания о сыне.