Багровый луч надежды

Неделю спустя

Беллатриса презрительно поджала губы, глядя на пергамент, который держала в тонких пальцах. Одна темная бровь изогнулась в дугу чистого, незамутненного скепсиса. — Ты подал запрос на перевод семьи Уизли обратно в Лондон? — Ее голос был обманчиво мягок, но Драко уловил в нем стальные нотки. Он едва заметно кивнул, стараясь придать лицу выражение полнейшей незаинтересованности. Беллатриса прищурилась, ее черные глаза превратились в щелочки. — Мне доложили, что «Отчуждения» переполнены. Пэнси Паркинсон отправила сову прошлым вечером. Жаловалась, что больше не сможет принять ни единого грязнокровного выродка. Не то чтобы это имело значение. Мы все равно медленно, но верно избавляемся от них. И все же, мне совершенно непонятно, почему ты так радеешь за этих предателей крови. Драко мрачно свел брови, но промолчал. В его собственной голове этот вопрос звучал набатом: зачем ему все это? Мимолетное помутнение рассудка или нечто большее? Драко с отвращением подозревал, что ответ до стыдного прост: если у него получится вытащить Уизли из Азкабана, это хоть немного ослабит давящее чувство вины за то, что он сделал — а вернее, не сделал — с Грейнджер на прошлой неделе. Но, разумеется, он никогда в этом не признается. Тем более своей безумной тетке. — Уизли — предатели крови, так ведь? — продолжала она, постукивая по столу длинным ногтем. — Они заслуживают того же наказания, что и грязнокровки. Зачем делать для них послабления, раз уж они добровольно отказались от своего чистокровного статуса? На мой взгляд, они так же отвратительны. Драко изо всех сил избегал ее взгляда, чувствуя, как она пытается проникнуть ему в голову, нащупать его неуверенность. Беллатриса молчала несколько долгих, напряженных секунд, а затем швырнула запрос на свой стол. — Артур Уизли и его сыновья уже были отосланы в трудовые лагеря. Где они теперь, одному Мерлину известно. Девчонка и ее выводок остаются в Азкабане. Не знаю, что Темный Лорд решит насчет нее, но дети… они как раз подходящего возраста. Маркус Флинт скоро отправится в Азкабан с инспекцией. Насколько мне известно, они проводят там довольно занятные эксперименты с дементорами и палочками. Я слышала, им нужен кто-то… на ком можно было бы попрактиковаться. Ее тон стал мечтательно-радостным, и Драко с трудом сглотнул подкатившую к горлу тошноту. Он усердно работал над тем, чтобы не думать о своем сыне, но с той бессонной ночи образ Скорпиуса преследовал его. Его собственные слова прозвучали грубо и резко, вырвавшись из-под завалов похороненных эмоций. — Мы теперь проводим эксперименты над детьми? Беллатриса издала манерный, режущий слух смех — слишком высокий, на грани истерики. — Над отбросами полукровок, грязнокровок и предателей крови. Разве они имеют значение? Все, что они делают, — это путаются под ногами у нашего Лорда и мешают установлению нового порядка, ты так не считаешь? Драко молча встал и забрал со стола свой запрос, демонстративно игнорируя ее вопрос. Он давно пришел к выводу, что любой волшебник или волшебница с такой же жаждой смерти и насилия, как у Волан-де-Морта, — попросту сумасшедшие. Драко понимал, что смерть необходима для поддержания мира, для установления порядка, но бессмысленное, садистское убийство никогда не казалось ему… чем-то естественным. Однако он благоразумно промолчал об этом. — Возможно, ты упустила тот момент, что Пэнси настолько завалена работой, что ей отчаянно нужна помощь. В готовке, уборке, стирке. Для тех вещей, которые выполняют люди. Ты же не хочешь сказать, что мы, чистокровные волшебники, должны сами выполнять такие задачи? — его голос звучал ровно и холодно, пока он смотрел прямо в глаза Беллатрисы. — Девчонка Уизли может работать. Ее дети тоже уже достигли нужного возраста, чтобы быть полезными. — Тогда пусть будет по-твоему, — она с деланым безразличием принялась рассматривать свои ногти. — Я никогда не понимала тебя, племянник. Ты совсем не похож на своего отца. — Она оторвала взгляд от ногтей и впилась в него глазами. — А сейчас… разве ты не должен руководить «Отчуждением»? Или это было лишь плодом моего воображения? Драко вышел из кабинета, с трудом сдерживаясь, чтобы не хлопнуть дверью, и проигнорировал ее едкие комментарии, летевшие ему в спину.

***

Неделю спустя

Джастин едва заметно вздрогнул, когда Гермиона передала ему очередную стопку грязных, пахнущих потом полотенец для стирки. — Иногда, — сказал он ей почти беззвучным шепотом, пока вокруг шипел пар и булькала мыльная вода, — здесь бывают десятки магглорожденных. А потом чиновники просто приходят, забирают их, и они… исчезают. Поверь мне, знать наверняка, что Аннабель мертва, лучше, чем вечно мучиться в неведении о судьбе того, кого ты любишь. Его лицо было мертвенно-бледным. Гермиона заметила это еще при дневном свете на следующее утро после их встречи, но сейчас, в полумраке прачечной, эта бледность казалась болезненной, словно жизнь по капле вытекала из него. Она промолчала, невидящим взглядом уставившись на гору грязного белья, а он продолжил: — С тех пор, как я здесь, спальни уже дважды набивали до отказа. Большинство магглорожденных держат здесь до тех пор, пока… — он замолчал, и им обоим было предельно ясно, что должно было последовать дальше. Пока их не заберут, чтобы убить. Не то чтобы Гермиона боялась смерти сильнее, чем этого бесконечного пребывания в «Отчуждении», где за последние дни она увидела больше смертей, чем за все время после пожара в Норе. Люди умирали постоянно, она это знала. Магглы, и еще больше магглорожденных. Но Гермиона почти забыла, что значит видеть смерть собственными глазами. Наблюдать за хладнокровными, будничными убийствами. Джастин был прав. Некоторые из надзирателей делали это из чистого садистского интереса, казалось, они получали извращенное наслаждение от унижения и боли тех, кто находился в их полной власти. Ты можешь делать все идеально, но они не прекратят бить, мучить, доводить до слез и заставлять трястись от ужаса. Когда Гермиона потянулась за очередной партией одежды из большой коробки, которую притащил один из чиновников, она услышала пронзительный, полный восторга смех Пэнси Паркинсон. Гермиона резко обернулась и увидела мальчика, не старше Альбуса, который корчился на полу от невыносимой боли после жгучего проклятия. Рядом с ним на грязном полу рассыпалась упаковка с чистящим порошком. Гермиона почувствовала себя чудовищно беспомощной, потому что знала: протяни она руку помощи, и ее ждет жестокое наказание. И все же, как можно было спокойно смотреть, как ребенок так страдает? — Это научит тебя быть расторопнее! — Пэнси издевательски пропела, глядя на мальчика, который едва мог шевелиться. Это было бесчеловечно. — В следующий раз будешь аккуратнее, щенок. Как только Пэнси удалилась, прачечная погрузилась в звенящую тишину. Единственными звуками, заполняющими комнату, была капающая из кранов вода и тихие, сдавленные стоны мальчика. Гермиона колебалась лишь долю секунды, прежде чем упасть на колени рядом с ним, чтобы осторожно приподнять его и прижать к груди, не позволяя лежать на грязном, покрытом мыльной пеной полу. — Все будет хорошо, — прошептала она, отчаянно желая сделать хоть что-то с его обожженным лицом. Приподнявшись, Гермиона окунула одну из грязных рубашек в ведро с холодной водой и бережно накрыла его лицо влажной тканью, надеясь, что это хоть немного ослабит жжение. Она понимала, что это принесет лишь крошечное облегчение, но это было лучше, чем ничего. Мальчик вздрогнул от прикосновения. Она обвела яростным взглядом застывших в комнате людей. — Как вам не стыдно! Неужели я единственная, кто ему поможет? В ее голосе звучали нотки горького обвинения. Гермиона снова взглянула на ребенка; он только смотрел на нее широко раскрытыми, полными ужаса глазами. Она нежно погладила его по слипшимся от пота волосам. — А почему мы должны? — раздался чей-то резкий голос. — Мы все в одной чертовой лодке, разве нет? Женщина, стоявшая в углу, внезапно подала голос. Он был пронизан застарелым ужасом. — Они приговорили моего сына к Поцелую! Почему я должна рисковать своей шкурой ради того, кого даже не знаю? Ты вообще в курсе, что они делают с теми, кто пытается помогать, идиотка? Глаза Гермионы наполнились горячими, жгучими слезами. С силой сморгнув их, она решила не сдаваться, быть смелой и помогать, несмотря на то, что может с ней случиться. Было бы верхом бесчеловечности отказывать в помощи из-за страха. Эти люди были настолько потеряны и запуганы, что забыли о сострадании. Гермиона крепче прижала мальчика к себе. — Лучше умереть самой, чем проигнорировать мольбу о помощи! — ее голос дрожал, но звучал громко и твердо. Кто-то фыркнул. Гермиона подняла глаза и увидела перед собой тучную женщину, которая смотрела на нее с презрением, смешанным с горькой жалостью. — Мы все уже мертвы. Не переживай, твой черед тоже придет.

***

Неделю спустя

Драко наблюдал за ней так, чтобы она его не видела. По крайней мере, он на это надеялся, потому что с ужасом обнаружил, что наблюдает за ней уже не впервые с тех пор, как ее притащили в «Отчуждение». Никто не должен был этого заметить: ни она, ни кто-либо еще. Это вызвало бы слишком много вопросов. Как бы то ни было, Драко смотрел на нее, и его глаза серебряного оттенка мерцали в тусклом свете угасающего дня. Он медленно сделал последнюю затяжку, а затем бросил окурок на землю и с ожесточением раздавил его носком дорогого ботинка. У нее было доброе сердце. Драко не был удивлен. Он прекрасно помнил, какой Грейнджер была в школе — всегда готовая прийти на помощь, всегда добрая и до тошноты правильная. Именно она постоянно вытаскивала Уизли и Поттера из всевозможных передряг; без ее блестящего ума они бы провалились гораздо раньше. Боже, меня тошнит от того, что я действительно так думаю. Но это была правда. Это был уже второй раз за неделю, когда он видел ее на грязном полу, пытающейся помочь какому-то ребенку. В первый раз это был маленький мальчик в прачечной. На этот раз — девочка, которая перепутала продовольственные пайки. И не было ничего удивительного в том, что дети из «Отчуждения» начали цепляться за поношенную юбку Грейнджер, как за спасательный круг. В конце концов, однажды они проснулись, и их мир рухнул. Их привезли в это убогое место и заставляли работать с утра до ночи. Даже если они выполняли работу безупречно, надзирателям нравилось наблюдать, как дети плачут. И только эта грязнокровка сжалилась над ними. Только Грейнджер могла что-то шепнуть на ухо, нежно прикоснуться или проявить заботу, когда им было больно. Это была Грейнджер, которая улыбалась им. Той самой улыбкой. Какая ирония. Министерство изо всех сил пыталось запретить использование магии тем, в чьих венах не текла чистая кровь, и все же Грейнджер, бросая им вызов, умудрялась творить волшебство и без палочки. Просто… Образ Скорпиуса, смеющегося на солнце, мелькнул перед его глазами так ярко, что он на мгновение зажмурился, отгоняя наваждение. Нет. Он не будет думать об этом сейчас. Все кончено. Его сын мертв. «Но эти дети — нет» — прошептал ему на ухо коварный внутренний голос. Он почти двинулся с места, его тело было готово податься вперед, а в горле стоял ком, но тут… — Драко, что ты здесь делаешь? Пэнси Паркинсон. Черт возьми, она была везде. Даже до того, как Драко начал ежедневно ездить в «Отчуждения» на востоке Лондона, ему с трудом удавалось избегать встреч с ней. Теперь же они сталкивались по несколько раз в день. У нее была сверхъестественная способность всегда знать, где он находится. Это начинало раздражать до зубного скрежета. В какой-то момент Драко наивно надеялся, что та глупая, навязчивая одержимость, которую она испытывала к нему в Хогвартсе, со временем исчезнет. Но в последнее время ему катастрофически не везло. Она никогда не была замужем, насколько ему было известно. Пэнси оказалась слишком амбициозной. Из всех студентов Слизерина она одной из первых получила престижную должность в Министерстве, хотя Драко всегда подозревал, что дело было в связях ее отца, а не в таланте самой Пэнси. Впрочем, позже он с неохотой признал, что она была одаренной волшебницей. За годы, прошедшие с прихода Волан-де-Морта к власти, она отточила свои навыки и развила нездоровую любовь к пыткам. Особенно детским. Поэтому Беллатриса с радостью сделала ее главной по части «Отчуждений». Пэнси Паркинсон правила железной рукой, и один ее взгляд мог заставить взрослого мужчину намочить штаны. Этих двоих точно прислали прямиком из ада. Драко не сдвинулся с места, когда она присоединилась к нему, глядя через окно в прачечную. Он не отреагировал ни на ее комментарий, ни на странный, полный злобы звук, который она издала, увидев то, к чему был прикован его взгляд. Наконец, найдя в себе силы оторвать глаза от Грейнджер, Драко посмотрел на Пэнси. Она выглядела разъяренной, и он знал, что это не к добру. Ее взгляд был ледяным. — Что ты здесь делаешь? — повторный вопрос не прозвучал требовательно, но в нем чувствовалось напряжение натянутой струны. — А тебе какое дело? — очевидно, его ответ ее не устроил. Пэнси шагнула вперед и встала прямо между ним и окном, вызывающе глядя на него снизу вверх. — Это моя работа, — сердито прошипела она. — А твоя работа — руководить… где-то в другом месте. У меня здесь все под контролем. Тебе не нужно стоять тут и пялиться. Драко криво усмехнулся. — Я не пялюсь. Он заметил, как она отвела взгляд, и затем они оба снова уставились в одном направлении, на склонившуюся над ребенком фигуру. — Глупая грязнокровка, — прошептала Пэнси с такой ненавистью, что Драко похолодел. Он не отреагировал, потому что понимал — именно этого она и добивается. — Какая тебе разница? Разве все, кто здесь находится, не умрут, в конце концов? Почему тебя это так беспокоит? Пэнси выглядела смущенной, и ее щеки вспыхнули румянцем. — Если я их наказываю, то это только потому, что они это заслужили! Кто она такая, чтобы строить из себя спасительницу грязнокровок? Я ей покажу. Однажды она за это поплатится. Драко был потрясен ее тоном. Он привык к ненависти, но в ее голосе прозвучало нечто иное — личное, почти интимное наслаждение чужой болью, и это было куда отвратительнее. — То, что ты делаешь здесь в мое отсутствие, — твое дело, — холодно ответил Драко, не скрывая брезгливости. — Но то, что ты делаешь, пока я здесь, — это совсем другое. И ты не будешь трогать детей. Ты не будешь трогать их. И грязнокровку тоже. Пэнси взвизгнула, как будто ее ударили. — Ты сошел с ума? Ты на чьей стороне? Драко Малфою, которого я знала, всегда было плевать на нечто столь незначительное. Его серые глаза оставались холодными, как лед, но он был обеспокоен тем, насколько Пэнси оказалась проницательной. — Единственное, на что мне не плевать, — это поддержание порядка! Как думаешь, что случится, если ты будешь без разбора терроризировать этих грязнокровок? Я не хочу потом разгребать последствия обезумевшего восстания! — глаза Пэнси расширились от его крика, но она промолчала. Ее челюсти были плотно сжаты, и он заметил, как она до побелевших костяшек сжимает в руке палочку. — Ты мне отвратительна, — его голос, напоминавший шипение, был пронизан холодом. Затем он резко развернулся и зашагал прочь — от Пэнси, от окна, от Грейнджер, играющей в спасительницу. Он с горечью задавался вопросом: как долго ему удастся сохранять подобие порядка в месте, которое Бог давным-давно покинул?

***

Еще неделю спустя

Джастин прищурился от яркого солнечного света, когда они с Гермионой пересекали пыльный, пустой двор. Слева от них располагались спальные бараки. Можно было видеть людей, слоняющихся внутри, и тех, кто сидел на полуразвалившемся крыльце, провожая их кислыми, безразличными взглядами. Это было место без радости. Максимум, на что здесь можно было надеяться, — это вялость и апатия. Гермиона потеряла счет дням. Неужели прошел всего месяц? Да, всего месяц, но он казался целой прожитой жизнью. Жизнью, полной страданий и печали, без единого проблеска надежды. И внезапно Гермиона задалась вопросом: а вдруг то, что сказал ей Джастин при их первой встрече, было правдой? Возможно, быстрая смерть и избавление от страданий были лучшим выходом. Коробка, которую она несла, была заполнена одеждой. Гермиона не знала, откуда взялись эти вещи, пока не заглянула внутрь. Поверх груды тряпья лежала пара неаккуратно сложенных пижамных штанов с рисунком в виде плюшевых мишек. Всего день назад Гермиона видела, как в них ходила маленькая девочка. Она и ее мать ушли. Гермиона знала, что это значит. Группа чиновников вывела очередную партию магглорожденных из комнаты, и те больше не вернулись. Ушли навсегда. Она почувствовала, как по телу пробежал озноб, несмотря на изнуряющую летнюю жару. Гермиона вспомнила ту жестокую, сломленную женщину из прачечной. Она была права: рано или поздно черед придет для каждого. Гермиона это понимала. Сколько времени осталось у меня? Она украдкой взглянула на Джастина, светлые кудри которого, казалось, сияли на солнце. Она подумала: когда настанет его очередь, сможет ли он смириться с этим, будет ли с нетерпением ждать встречи с дочерью и женой? Сама Гермиона ощущала странное, болезненное тепло при мысли о том, что снова увидит Рона и Гарри. И Молли. И, возможно, даже собственных родителей. Джастин вырвал ее из раздумий, когда наклонился, чтобы что-то прошептать ей на ухо. — Она постоянно за тобой наблюдает. Я имею в виду Пэнси. Это не к добру. Гермиона моргнула, переводя взгляд на друга. — Что ты имеешь в виду? — На днях она наблюдала за тобой из того окна. Пэнси и Малфой. Они стояли прямо там, — объяснил он, указав на здание перед ними. Внутри у Гермионы все похолодело. Она была слишком хорошо знакома с этим чувством. Это был страх. Малфой. Он спас Лили. Он сохранил жизнь и ей. И она была уверена, что однажды он придет, чтобы потребовать вернуть долг. Это было единственным логичным объяснением, и Гермиона не хотела, чтобы этот день наступал. Она была в ужасе от одной мысли о том, что он может потребовать. Они свернули за угол, и Гермиона увидела Пэнси. Она лениво прислонилась к стене здания, держа палочку в руке и сохраняя на лице выражение крайней скуки. Но стоило им приблизиться, как Гермиона заметила странный, нехороший блеск в ее глазах. Взгляд, который до боли напомнил ей о Беллатрисе в Поместье Малфоев… Гермиона снова вздрогнула. Глаза Пэнси встретились с ее собственными, и Гермиона не смогла отвести взгляд. Она могла только смотреть, как загипнотизированная, пока Пэнси, криво усмехаясь, не отстранилась от стены и не начала постукивать палочкой по ладони. Джастин мягко подтолкнул ее в спину. — Пошли. Гермиона двинулась вперед, слегка споткнувшись. Она все еще чувствовала взгляд Пэнси, прожигающий дыру в ее спине. Они вошли в прачечную, поставили ящики и развернулись, чтобы забрать оставшиеся коробки. Подняв голову, Гермиона изо всех сил старалась пройти мимо Пэнси, не давая ей понять, как сильно она ее боится. Легкая испарина выступила у нее на лбу. Джастин, словно угадав ее мысли, поменялся с ней местами, заслоняя ее своим телом. Когда они завернули за угол и вновь оказались в пустом, залитом солнцем дворе, именно тогда Гермиона увидела их. Она замерла, издав странный, сдавленный звук, вырвавшийся из ее горла, — нечто среднее между вздохом и рыданием. Этого не могло быть. Солнце, должно быть, сыграло с ней злую шутку. Это был сон, чудесное сновидение. Дрожащая, ледяная рука потянулась ко рту, чтобы заглушить крик. — Миона, ты в порядке? — голос Джастина потонул во внезапном шуме, заполнившем голову Гермионы. Она не могла ответить. Она могла только смотреть на три приближающиеся фигуры. Джастин проследил за ее взглядом и, наконец, узнал их. — Черт меня дери! Это же… Мерлинова борода, это же Джинни! Джинни. Она шла прямо к ним, и ее огненно-рыжие волосы сияли в солнечных лучах — самое прекрасное зрелище, которое Гермиона когда-либо видела. Она чувствовала, как ее разрывает на части от переполняющих эмоций. Страх. Любовь. Радость. Шок. Восторг. Джеймс. Альбус. Джеймс шел рядом с Альбусом, оберегая его. Он всегда был защитником. Пряди темных волос были взъерошены ветром. Альбус казался таким маленьким! Малыш, который держал мать за левую руку и смотрел вперед с выражением непонимания и печали на лице. Гермиона почувствовала, как на глазах навернулись слезы — горячие и обжигающие. Слёзы радости. Лили. Ее прекрасная Лили с красновато-светлыми кудрями, спадающими на плечи. Лили, которая была такой идеальной. Настоящее сокровище. Лили была первой, кто узнал Гермиону. — Миона! — закричала она и, сорвавшись с места, побежала по пыльной земле, отчаянно пытаясь сократить расстояние между ними. Гермиона рухнула на колени, слезы ручьями катились по ее щекам. Боль и страх были забыты, отброшены в сторону, и их сменили всепоглощающая радость и настоящая, чистая любовь. — Лили! О, Лили, я думала, что никогда больше не увижу тебя, — ее голос был сдавлен от рыданий, и она цеплялась за малышку, желая больше никогда не отпускать ее, совершенно забыв, что такие слова могут напугать ребенка. Но сейчас ей было все равно. Она не могла думать; она была слишком ошеломлена. Гермиона раскинула руки, чтобы обнять мальчишек, которые крепко прижались к ней, и они вчетвером свалились на землю в клубок объятий и слез. Гермиона плакала, а дети наперебой что-то говорили, и она знала, что это к лучшему. Она все равно не смогла бы ничего им сказать, захлебываясь от переизбытка чувств. Джинни опустилась рядом с ними, помогла Гермионе встать на ноги и заключила подругу в крепкие объятия. И тогда они обе, смеясь и плача одновременно, начали говорить: — Что ты здесь делаешь? — Я не знаю, они просто пришли за нами… — Я не могу поверить, что это ты… — Я так скучала, Миона! Их разговор состоял из обрывков фраз, потому что ни одна не могла сдержать эмоций. На одно блаженное мгновение Гермиона забыла о своем страхе перед Малфоем, о молчаливом присутствии Джастина и о том, какой ужас внушала ей Пэнси Паркинсон. Так было до тех пор, пока обе женщины не обернулись и не заметили ее. Пэнси стояла в нескольких шагах от них, и на ее губах играла кривая, злорадная улыбка. Гермиона замерла и инстинктивно отступила назад, увлекая за собой Джинни. Пэнси ухмыльнулась шире. По крайней мере, теперь эта грязнокровная сучка была именно там, где нужно. «Когда я с тобой закончу, — подумала она, — и Драко, и всем остальным будет на что посмотреть. Просто подожди. Просто подожди». И Пэнси сделала шаг вперед.