Багровый луч надежды

Пыльный двор взорвался хаосом, мгновенно превратившись в локальный филиал ада, потому что еще никогда Пэнси Паркинсон не была замечена в таком иступленном, неконтролируемом гневе. Девушка в безупречной униформе чиновника железной хваткой вцепилась в воротник поношенной блузки Джинни, с силой рванув ее на себя, оттаскивая от детей и Гермионы. Она толкнула Джинни так грубо, что та, захлебнувшись воздухом, пошатнулась и едва не упала. Разъяренная Пэнси одним изящным, отточенным движением вскинула палочку, направляя ее прямо в испуганное лицо Джинни, а ее свободная рука мертвой хваткой сжала плечо девушки, толкая ее назад. — Что ты здесь делаешь? Это не место для чистокровных, даже для тех, кто якшается с грязнокровками. Ты должна гнить в Азкабане, предательница крови! — ее глаза метали молнии, когда она перевела взгляд на испуганных детей. — Вся ваша мерзкая свора. Пэнси снова впилась взглядом в Джинни, кончик ее палочки почти касался переносицы девушки. — Я не знаю, почему мы здесь, — срывающимся голосом, но твердо ответила Джинни. — Мне известно лишь то, что нас просто привезли сюда. Они не разрешили задавать никаких вопросов! Сверкающие от жестокости глаза Пэнси сузились, пока она изучала рыжеволосую девушку. В конце концов, у той не было причин лгать. Если бы это была ложь, правда вскрылась бы очень скоро. Пэнси неохотно разжала пальцы, освобождая плечо Джинни, и сделала шаг назад, но палочку не опустила. Она знала, что единственным человеком, который обладал здесь реальной властью и мог отдать такой приказ, был Драко. При одной мысли о нем что-то внутри Пэнси болезненно сжалось, а другая, гораздо большая часть ее существа, закипела от ярости. Она его ненавидела. Эта ненависть была давней, выстраданной, рожденной из его вечного отказа: он не хотел ее, когда они были подростками в Хогвартсе, и не хотел ее сейчас, даже после того, как она зубами выгрызла себе место под солнцем и взобралась по карьерной лестнице Министерства на высокую, влиятельную должность. Пэнси никогда не могла постичь причину его отвращения к ней, и со временем ее обида переросла в жгучую ненависть — лишь потому, что она не получила того, единственного, чего желала. Постыдная часть ее души знала: прояви Драко к ней хоть каплю интереса, и она забудет о ненависти в тот же миг. А в последнее время Пэнси с бешенством замечала, что он негодует из-за необходимости работать с ней, видеться каждый день. Она могла бы поклясться, что не понимала причин его странного поведения, его нелогичных поступков… и бездействия. И почему я не могу просто рассказать всем, что он творит? Солнце нещадно палило, и Пэнси чувствовала, как капельки пота стекают под накрахмаленный воротник униформы. Это только усилило ее глухое раздражение при мыслях о Драко Малфое. Потому что он мне не принадлежит. И как бы сильно я его ни хотела, мне никогда не удастся на него повлиять. Ни на его настроение, ни на его решения, ни на его мысли. Имело ли значение, что она была высокопоставленным чиновником, чистокровной волшебницей в мире, который, казалось, был создан для таких, как она, если она не могла получить то, чего желала так отчаянно и так долго? Как давно я его желаю? Казалось, что всегда. С того самого момента, как они десятилетними детьми встретились на одном из пышных, бездушных приемов Люциуса Малфоя. Как он посмел жениться на другой? Как он посмел жениться на Астории — этой фарфоровой кукле, бездушной суке — и даже не подумать обо мне? Как он посмел решить, что я недостаточно хороша? Я Пэнси Паркинсон! Мне никогда ни в чем не отказывали! Она осознавала, что ведет себя как капризный, избалованный ребенок, но ей было все равно. Пэнси не могла этого доказать, но была абсолютно уверена: возвращение чертова семейства Поттеров было делом рук Драко. И это решение было напрямую связано с грязнокровкой Грейнджер. Она видела, как он за ней наблюдает. Не один раз, а дважды за последние недели. Гнев, копившийся в ней годами, был настолько осязаемым, что уже не походил на простую эмоцию, а больше напоминал несущийся на полной скорости поезд. Пэнси едва сдержала дрожь. Ее ярость обретала физическую форму, она могла влиять на окружающих. — Ты! — она резко ткнула Джастина в бок палочкой, заставив его вздрогнуть. — Возвращайся к работе, кусок дерьма. Ты не на курорте. Пошел вон! У Гермионы была лишь секунда, чтобы бросить на Джастина сочувственный взгляд, прежде чем она обернулась и увидела, как Пэнси с новой силой толкнула Джинни вперед. — А ты пойдешь со мной. Мы сейчас разберемся, что здесь происходит! Внезапно тишину разорвал отчаянный крик Джеймса. Его голос прозвучал удивительно громко и требовательно для его возраста: — Отпусти ее! Гермиона вздрогнула, когда Пэнси медленно обернулась, ее лицо исказилось от ярости. — Ты смеешь повышать на меня голос, маленькое ничтожество? — струя алых искр вырвалась из ее палочки еще до того, как она закончила фразу: — Остолбеней! Не раздумывая ни секунды, Гермиона бросилась вперед, заслоняя собой Джеймса. Заклинание ударило ее в спину, тело взмыло в воздух и с глухим стуком рухнуло на утоптанную землю. Боль обожгла локти, колени и подбородок. Лишь тихий, сдавленный стон сорвался с ее губ. Пэнси хихикнула, будто стала свидетельницей чего-то невероятно забавного. — Глупая грязнокровка всегда сует свой нос не в свое дело, не так ли? Она с силой пнула Гермиону в бок, и та, скорчившись, лишь тупо подумала, почему Пэнси Паркинсон такая… жестокая. Грейнджер с трудом приподнялась на руках, отползая от девушки, которая поигрывала палочкой. Сердце бешено колотилось в груди. Неужели они все нас так ненавидят? Откуда в людях может быть столько беспричинной злобы? — Думаешь, ты можешь со мной бороться? — радостно воскликнула Пэнси. — И как же ты будешь со мной сражаться, грязнокровка? Кулаками? — она расхохоталась и покрутила палочкой в руках. — Хм-м… давай посмотрим, как еще можно повеселиться, — пробормотала она, склоняясь над лежащей на земле Гермионой. Во второй раз за месяц кудрявая шатенка начала корчиться от невыносимой боли, когда Пэнси прошептала Круцио таким нежным, влюбленным голосом. Гермиона успела разглядеть безумный огонь в ее глазах, прежде чем ее собственные закрылись от захлестнувшей ее агонии. Она до боли зажмурила веки, пытаясь удержаться, не закричать. Я не буду кричать. Я не буду кричать. Не буду. Я не… Тихий двор с выжженной солнцем землей и спёртым воздухом внезапно наполнился леденящими душу, мучительными криками. Весь мир, семья Поттеров… все это исчезло. Вместо этого Гермиона видела звезды — ослепительно-белые звезды, которые горели под ее сомкнутыми веками и освещали тьму. Тьму, пронизанную болью, которая, казалось, только нарастала, распускаясь, словно ядовитый цветок, пока Гермиона не почувствовала, что ее нервные окончания начали гореть изнутри. Она даже не осознавала, что эти ужасные крики принадлежат ей, пока не почувствовала острую нехватку воздуха. И так же внезапно, как боль настигла ее, она отступила. Гермиона почувствовала освобождение, безвольно распластавшись на раскаленной земле. Ее залитые слезами глаза открылись, и она издала ужасный, булькающий звук, когда осознала, что лежит на спине, глядя вверх на бездонное синее небо сквозь влажную пелену. Все ее тело горело, и Гермиона не могла сдвинуться с места, даже чтобы проверить, где Джинни и Пэнси. Она знала, что должна собраться с силами, быть готовой к тому, что задумала Пэнси. Попытка помочь Джеймсу обойдется ей очень дорого, но она была уверена, что готова заплатить эту цену. Гермиона с трудом перевернулась, закашлявшись от пыли, ожидая услышать издевательский смех Пэнси. Но вместо этого она услышала властный, до боли знакомый и ледяной голос. Это вызвало новую волну страха, от которой сжалось сердце. Гермиону затошнило от стыда, потому что помимо страха, этот голос пробудил в ней надежду. Надежду? Как я могу надеяться на Драко Малфоя? Как я смею даже думать об этом? — Паркинсон! — это был не рев, а нечто куда более страшное. Приказ, который прозвучал как вызов. — Отведи предателей крови и их отродье на кухню. Сегодня нам не хватает там людей. Гермиона смутно слышала тихий плач Лили, пытаясь пошевелиться — поползти — по пыльной земле. Но она не могла. — Грязнокровка, поднимайся. И так же, как в той разрушенной квартире месяц назад, Гермиона изо всех сил пыталась подчиниться приказу человека, которого ненавидела всем сердцем. Но ее тело отказывалось слушаться; пытка полностью истощила его. Глаза все еще были влажными от слез, и она с трудом разомкнула пересохшие губы, чтобы прохрипеть: — Я… я не могу. На этот раз глаза снова наполнились слезами. Но они были вызваны не болью. На этот раз Гермиона заплакала от всепоглощающего стыда за свою слабость, за то, что над ней имели полный контроль, за то, что она была никем — простой глупой грязнокровкой, с которой решили поиграть перед тем, как убить. Гермиона заплакала, потому что в этом новом, жестоком мире у нее просто не осталось сил, чтобы двигаться. Ей было стыдно, что пришлось признаться в этом вслух. Не в силах пошевелиться, Гермиона наблюдала, как Малфой наклонился к ней и одним резким движением дернул ее вверх, ставя на ноги. Он потянул так сильно, что на мгновение ей показалось, что ее вырвет. Головокружение было невыносимым, и Гермиона согнулась, дрожа и отчаянно пытаясь удержать внутри свой скудный завтрак, боясь еще большего унижения. Солнце безжалостно палило, и она дрожащей рукой вытерла холодный пот со лба. И только когда она выпрямилась, ее карие глаза, полные боли и беспомощности, встретились с его. Нет, я не могу быть слабой. Он именно этого и хочет, и я не позволю ему сломать меня. Я не покажу, что боюсь его. Я никогда не буду на него надеяться, никогда. Эта мысль вернула Гермиону к жизни. Она вскинула подбородок и посмотрела ему прямо в глаза. Пустота. В его серебристых глазах не было ничего, его лицо было непроницаемой маской. Ни единого намека на то, о чем он мог думать. Он холодно посмотрел на нее. — Пошли. Малфой шагнул ей за спину, и она побрела через двор, удаляясь к той части территории, где начиналась длинная дорога. Гермиона двигалась механически, подстраиваясь под его шаги, хотя и сердце, и разум отчаянно сопротивлялись. Те немногие, кто случайно оказался поблизости, поспешно отводили взгляды, притворяясь, будто ничего не видят, будто ее и вовсе не существует. В сознании Гермионы всплыл образ той женщины из прачечной. Мы все уже мертвы. Не переживай, твой черед тоже придет. За высоким зданием, где располагались кухни, виднелась постройка поменьше из кирпича и камня. Именно здесь Малфой остановил ее, грубо дернув за рваный подол юбки. — Может быть, день без еды и воды напомнит тебе о том, кто здесь главный, идиотка, — его слова походили на змеиное шипение, а глаза превратились в сверкающие щели, в глубине которых бушевал ураган. — У меня и так достаточно проблем с поддержанием порядка, без твоих дурацких потасовок с Пэнси Паркинсон! Он толкнул ее за угол дома, где она увидела грубую деревянную дверь. Гермионе было жарко, она чувствовала усталость, боль и унижение. Однако в ней все еще оставались силы, чтобы бороться. Прежде чем она успела прикусить язык, с ее губ сорвалось: — Я не собиралась с ней драться! — горячо возразила она. — Я защищала ребенка! Она пыталась причинить вред Джеймсу! Она уставилась на него, ее дыхание было прерывистым и рваным. Он снова толкнул ее, и она отлетела к стене здания, спиной ощутив холод кирпичной кладки. Прежде чем она смогла сориентироваться, его лицо оказалось в нескольких дюймах от ее. Желудок неприятно скрутило. Его взгляд был тяжелым, и она была не в силах отвести глаза. Когда они учились в школе, Гермиона никогда не замечала за ним такого взгляда. Что-то настолько властное, настолько… всепоглощающее. Малфой был воплощением зла. Бессердечным Пожирателем Смерти. Эта метка. Внутри он такой же уродливый, как и эта отметина на его предплечье. Гермиона задрожала, когда он заговорил. Его слова звучали медленно и отчетливо, а кончик его палочки упирался ей в щеку. — Я знаю, что ты не глухая и не умственно отсталая, так что слушай меня внимательно. — Гермиона вздрогнула, когда его дыхание коснулось ее волос, а палочка сильнее впилась в кожу. Она попыталась отстраниться, но он не позволил ей. — Она здесь главная. Что она говорит, то ты и делаешь. С ней нельзя спорить или пререкаться. Ты здесь никто, поняла меня? Как ты вообще посмела подумать о том, чтобы нагрубить ей? Серые глаза Малфоя вспыхнули от ненависти. Гермиона дрожала, но молчала. Она отказалась признавать его слова, и это принесло ей мнимое, горькое чувство удовлетворения, подобное тому, что она ощутила в ту ночь, солгав ему насчет кольца. На его бледном лице появилась кривая ухмылка, и она с отвращением обнаружила, что она ему очень идет. — Нечего сказать? — слова были произнесены шепотом, и выражение его лица на мгновение взбесило Гермиону. — Я, по крайней мере, не боюсь быть честной! — бросила она ему в лицо. — Я не прячусь за садистской юбкой Пэнси Паркинсон и не заставляю команду бездушных волшебников выполнять мои приказы. Ты же всегда был трусом, Малфой, так ведь? — Гермиона видела, как ее слова достигли цели; его хватка на плечах ослабла. Она осмелела. — Верно, Малфой. Я помню тот день в Хогвартсе, когда твои родители умоляли тебя присоединиться к ним, и ты пошел. Ты пошел, хотя и не был уверен, да? Боялся папочку, не так ли? — ее глаза горели от ненависти. — Меня не волнует, боишься ли ты Пэнси. Мне плевать, если ты боишься даже всего мира. Я не боюсь! И мне все равно, что ты об этом думаешь. Его лицо залилось краской, и он издал яростный, сдавленный рык. Прежде чем Гермиона успела среагировать, его рука взметнулась вверх. Пощечина была резкой — звук показался оглушительным в звенящей тишине. В ушах у Гермионы зазвенело. Ее щеку обожгло болью, и она почувствовала, как из уголка губ потекла струйка крови. Она быстро поднесла руку к лицу, пытаясь остановить ее. Глаза наполнились слезами от боли и шока, и она встретила его яростный взгляд. Затем ее собственная рука поднялась, и она ответила ему с той же силой. На одно мимолетное, идиотское мгновение Драко показалось, что все идет хорошо. Он подумал, что возвращение Уизли и ее отпрысков было правильным решением, потому что он хотел увидеть в глазах Грейнджер радость, тот самый свет, который все еще горел в ней, как упрямый огонь, отказывающийся затухать. Да, на секунду ему показалось, что оно того стоило. Но затем все пошло наперекосяк. И теперь он стоял, глядя со скрытым изумлением на то, как у нее хватило наглости поднять на него руку. Удар больно обжег щеку, и он рефлекторно поднес к ней руку. Ее лицо было багровым от гнева и ярости. Подбородок, покрытый ссадинами, был вызывающе вскинут, а карие глаза злобно сверкали. Драко почувствовал, что готов взорваться. — Ты ударила меня, тупая сука! — Ты ударил меня первым! Ее голос был высоким, гневным, с нотками самодовольства. Драко смотрел, как она отшатнулась, прислонившись к стене, словно вложила всю свою оставшуюся силу в этот удар. — Ты это заслужила, — прошипел он. — Как ты посмела? Гермиона с горечью рассмеялась. — Я заслужила? После того, как я не сделала ничего плохого? Я думала, твои родители лучше тебя воспитали, Малфой. Ты же якобы из высшего общества, или я ошибаюсь? Разве вы, чистокровные, не являетесь воплощением совершенства? Что случилось с твоими безупречными манерами? Разве папочка не говорил тебе, что женщин бить нельзя? — она издевалась над ним. Драко почувствовал, как где-то в глубине его души нарастает слепая ярость, и каждый мускул его тела напрягся, хотя он отчаянно пытался сохранять холодное, отстраненное выражение лица. Никогда, даже в самых смелых фантазиях, он не мог себе представить, что какая-то девушка, тем более грязнокровка, посмеет поднять на него голос, а тем более руку. Это было немыслимо. В этом новом мире такого просто не могло произойти. Но это случилось. — Ты права. Волшебник никогда не должен поднимать руку на женщину. Но ты — не женщина. Ты грязнокровка. Мерзость. Ничтожество. Драко смотрел на нее без тени эмоций. Глядел на Грейнджер сверху вниз, как на грязь под ногами. Он видел, как она подняла голову, но тут же отвернулся, не желая больше встречаться с ней взглядом. Она продолжила говорить срывающимся голосом: — Это всего лишь твои слова, — закричала она. — Но я все еще человек! У меня есть чувства. Я не выбирала, кем родиться, так же как и ты. Статус крови не может определять чью-либо человечность. Ты не можешь быть настолько безумным, чтобы верить в это. Именно тогда он совершил роковую ошибку, снова взглянув на нее. Драко всегда гордился своим самообладанием. Но ничто не могло подготовить его к тому взгляду — опустошенному, беспомощному и умоляющему, — который ждал его в глубине ее карих глаз. Она плакала. Он резко отстранился от нее и рывком распахнул дверь подвала. Все его существо кричало, желая, чтобы она ушла, потому что она заставляла его чувствовать то, чего он не хотел. Вина. Это чувство было недопустимо. Он будет бороться с ним. — Замолчи, — он пытался произнести это как предупреждение, но услышал собственный голос — хриплый и тихий. Однако она, конечно же, не послушала. Ее глаза цвета корицы блестели от непролитых слез. — Ты мог убить меня в тот день, когда увидел на улице. Почему ты этого не сделал? Ты мог убить меня в ту ночь, когда обыскивали квартиры, но тоже этого не сделал! Ты мог остаться в стороне и позволить Пэнси убить меня прямо во дворе, но вот я здесь! Разве это не определяет твою человечность? Разве это не делает нас похожими? Я не могу просто стоять и смотреть, как мучают детей! Слезы хлынули из ее глаз, и Драко почувствовал, что стоит на краю пропасти, потому что правда, брошенная ему в лицо, была невыносима. Он просто не мог смотреть ей в глаза. Не сейчас. Может быть, никогда. — Я сказал тебе замолчать! — завопил он. — Я совсем не такой, как ты. Не смей сравнивать себя со мной! Гермиона отшатнулась к двери складского помещения. — Они всего лишь дети! — закричала она, не сдаваясь. — Беззащитные, бедные дети! Как я могла отступить и позволить ей причинить боль Джеймсу? После всего, что Уизли для меня сделали! Слезы перешли в рыдания, и она подавилась словами. Драко почувствовал волну отвращения, которая зародилась в нем, но это чувство было окрашено чем-то еще. Чем-то, что он яростно отказывался признавать. — Ты никого не можешь спасти! — Драко осознал, что прокричал это, только после того, как слова сорвались с его губ. Между ними воцарилась мертвая тишина, нарушаемая лишь его собственным прерывистым дыханием. Контроль. Мне нужен контроль. Вдох. Еще один. И еще. Драко не знал, почему она так легко проникла ему под кожу, почему ее слова и мольбы, казалось, коснулись той его части, которую он так старательно защищал. Он чувствовал, как злость нарастает с новой силой, потому что он не мог перестать беспокоиться. — Иди туда. Ты заплатишь за то, что сделала. За все. Драко наблюдал, как она, спотыкаясь, прошла через дверной проем и обернулась, молча глядя на него. Она больше не была той женщиной, которой была минуту назад. Ее глаза молили его о помощи, и Драко был одновременно напуган и шокирован собственной реакцией, которую он мгновенно скрыл за маской безразличия. Он думал, что будет забавно сломить ее, увидеть, как она плачет, но теперь это не приносило никакого удовлетворения. Не осталось ничего, кроме удушающего чувства вины. Драко захлопнул дверь, не сказав больше ни слова. Его щека горела. Сердце бешено колотилось. Он поспешил обратно, прочь от этого места, недоумевая, почему взгляд этих карих глаз вызвал в нем отчаянное желание извиниться. Она была идиоткой. Она никого не могла спасти. Сердце болезненно сжалось. Хотя, возможно, у них было больше общего, чем он первоначально предполагал и яростно отрицал. Ее слова эхом отдавались в его сознании, как заевшая пластинка. Разве это не определяет твою человечность? Несмотря на все, что он ей сказал, Драко знал: он тоже не может никого спасти.