Багровый луч надежды

Следующий день выдался невыносимо ясным, без единого облака на небе. Солнце — раскаленный желтый диск на блекло-лазурном небосводе — неумолимо жгло землю. Стояло безжалостное, раздражающее пекло, от которого одежда моментально прилипала к телу пленкой пота. Не было ни дуновения ветра, ни малейшего намека на грядущее облегчение; воздух дрожал и плавился, окутывая мир слепящим светом. В этот день почти никто не передвигался по периметру «Отчуждения». Даже птицы, казалось, исчезли, попрятавшись от беспощадного зноя. И, запертая в маленькой, душной кладовой, Гермиона Грейнджер-Уизли обреченно лежала на грязном полу, покинутая всеми, кому она когда-то помогала. Им было известно, что с ней произошло, но внутренняя борьба между совестью и страхом была давно и безоговорочно проиграна. В пользу последнего.

***

Джинни в ужасе смотрела на Пэнси Паркинсон. Та сидела за массивным столом в своем кабинете — прохладном коконе власти, надежно защищенном от уличного пекла. Это был главный офис в здании, которое находилось ближе всего к дороге, ведущей в город, и его с показной важностью называли штаб-квартирой чиновников. Глаза Джинни распахнулись от отчаяния. — Она же умрет там! Она не сделала ничего плохого! Девушка в униформе лениво подняла на нее глаза, и они блеснули холодной сталью. Мольба Джинни осталась без внимания. — Тогда пусть это послужит наглядным примером для остальных. Никто не имеет права мне перечить. Ни мне, ни тем, кто на меня работает. Джинни оцепенела от шока. Ее ладонь метнулась ко рту в тщетной попытке подавить рвущийся наружу всхлип. — П-прошу… Это я во всем виновата. Я… накажите меня вместо нее! Джинни увидела, как Пэнси с преувеличенной аккуратностью отложила ручку и снова посмотрела на нее, издав раздраженный вздох. Ее красивое лицо исказилось от едва скрываемого отвращения. — Я не заинтересована в твоем наказании. Как и планировалось, ее выпустят на закате. А теперь, если ты не возражаешь, я бы хотела вернуться к работе. Джинни потрясенно уставилась на нее. Вот и все. Ни споров, ни мольбы, ни шанса. Она отступила на несколько шагов, ее глаза все еще были прикованы к тирану за столом — к девушке, которая выглядела точь-в-точь как любая другая секретарша в любом другом офисе. Но это была не просто девушка. Она была воплощением всего того зла, которое Джинни только могла себе представить. Жестокая, бессердечная, непреклонная, садистка… Гермиона погибнет! Глаза Джинни наполнились слезами бессильного гнева и жгучей несправедливости. Дети, послушно ожидавшие ее у кабинета Пэнси, сидели на трех стульях. Их взгляды тут же приковались к матери, как только она вышла в коридор. — Миона скоро вернется? — от тихого голоса Лили у Джинни перехватило дыхание. Она с трудом заставила себя ответить: — Я не знаю, милая. Но я постараюсь сделать все, чтобы она была в порядке. Не в силах сказать что-либо еще, Джинни осторожно вывела своих детей из здания, пытаясь их успокоить и одновременно ощущая, как ее собственная душа разлетается на осколки. Солнечный свет был таким ярким, что они инстинктивно прищурились. Жара ударила по ним, как физический удар. Невозможное, убийственное пекло. Ох, Гермиона! Мне так жаль. Джастин успел рассказать Джинни все, что услышал тем утром. Он поведал ей о ночных перешептываниях, из которых ему удалось узнать, что наказанием Гермионы стала изоляция в складском помещении без еды и воды. В такой день, как сегодня? Это был смертный приговор. Джинни отчаянно пыталась не расплакаться. Внезапно она замерла, ощутив, как вспышка безумной надежды заставила ее сердце пропустить удар. Краем глаза Джинни увидела фигуру, чьи платиновые волосы ярко блестели на солнце. Словно нимб. Какая чудовищная ирония, что дьявол носил нимб. Джинни остановилась посреди двора. Дети обернулись, вопросительно глядя на нее. Она глубоко вздохнула, взяла Лили и Альбуса за руки и жестом велела Джеймсу следовать за ними. Отчаяние толкало Джинни вперед, прямо к Малфою. Она не знала, что скажет, но осознавала, что должна сделать… хоть что-то, чтобы Гермиона осталась жива. Он стоял, прислонившись к стене здания, где обитатели «Отчуждения» получали свою скудную еду. Когда Малфой заметил ее и детей, Джинни успела увидеть, как что-то неуловимое промелькнуло на его аристократическом лице. Она остановилась в нескольких шагах от него, нервно сцепив ладони, не в силах подобрать нужные слова. Он опередил ее. — Пошевеливайся. Ужин через час. Никаких исключений. Джинни взглянула на него и по какой-то причине почувствовала напряжение, которого не должно было быть. Тяжело сглотнув, она заговорила, и ее слова прозвучали как отчаянная мольба: — Ты должен ей помочь. Она неустанно смотрела ему в глаза и видела, как напряжение на его лице нарастает, как что-то в глубине его серых глаз вспыхивает. Возможно, это было раздражение. А может, нечто иное. У Джинни не было времени на раздумья. — Она умрет там, — уголок его губ едва заметно дрогнул, и Джинни продала бы душу, чтобы узнать, о чем он думал в этот момент. Ее последние слова прозвучали едва слышным шепотом. Малфой был ее последней, самой невозможной надеждой. — Пожалуйста.

***

Глаза Гермионы резко распахнулись. Кто-то приближался — она это почувствовала, но ничего не могла сделать. Ее кожа была липкой от жары. Она лежала на грязном полу душной кладовой. На какое-то мгновение она была полностью дезориентирована, пока боль вчерашнего дня не нахлынула вновь, заставив ее испуганно вздрогнуть. Как давно я здесь? Этого она не знала. Часть Гермионы с горечью жалела, что не умерла вчера, потому что нынешние мучения были невыносимы. Тело ослабло, щека все еще горела в том месте, куда ударил Малфой. Во рту пересохло, и она чувствовала металлический привкус запекшейся крови. Слева от себя она увидела тонкую полоску света, пробивающуюся через щель в двери, и услышала слабое стрекотание, которое приняла за сверчков. Значит, уже почти ночь. Почему я просто не могу умереть? Я хочу умереть. Она провалилась в тяжелый, лихорадочный сон и проснулась утром от невероятной жары, которая с каждым часом становилась все сильнее. Она пролежала так несколько часов, не шевелясь, радуясь хотя бы передышке от вчерашних пыток, но довольно скоро духота и естественные потребности тела стали невыносимыми. Ползти в дальний угол маленькой комнаты было верхом унижения, но другого выхода не было. После этого Гермиона подползла к двери и прислонилась к ней, пытаясь поймать хоть дуновение ветерка, который был таким же затхлым и горячим. Жгучая, всепоглощающая жажда была настолько сильной, что чернота, наконец поглотившая ее сознание, стала настоящим спасением, положив конец пыткам. Ее разбудили приближающиеся шаги. Она зашевелилась, повозив головой по грязному полу. Во рту пересохло так, что она вряд ли смогла бы произнести хоть слово. Когда Гермиона попыталась сесть, то обнаружила, что у нее не хватит сил даже на это. Весь тот гнев, который помогал ей держаться до этого, испарился. Она была полностью истощена. Дверь, рядом с которой она лежала, со скрипом открылась, впуская в душное помещение слабое дуновение вечернего ветра. Она открыла глаза в надежде на спасение. Однако то, что она увидела, заставило ее сердце пропустить тяжелый, глухой удар. Он стоял прямо перед ней, а за его спиной догорало закатное солнце, отбрасывая длинные, зловещие тени. Она знала, что это Малфой — его было легко узнать по ореолу серебристо-белых волос, обрамлявших его лицо. Он стоял там, глядя на нее сверху вниз, и на мгновение она сравнила его с темным ангелом, хотя это было самым далеким от истины сравнением. Он был таким же черным и уродливым, как и метка на его предплечье. Ничего не изменилось. Он был заклеймен навсегда, так же, как и она. Пожиратель Смерти. Грязнокровка. Только это теперь и имело значение. — Поднимайся. Его голос завибрировал у нее в ушах. Гермиона была не в силах шевелиться, говорить, делать что-либо, кроме как лежать и умоляюще смотреть на него. На мгновение она четко увидела его лицо, а потом все расплылось и вовсе испарилось. Она надеялась, что больше никогда не проснется. Но каким-то извращенным образом она была рада услышать его голос. Это означало, что она не умрет в одиночестве.

***

В тот самый момент Драко понял, что ненавидит Джинни Поттер так же сильно, как и грязнокровку Грейнджер. Но не так сильно, как ненавидел самого себя за то, что поддался. Он прекрасно понимал, что ему не следовало приходить сюда, проверять грязнокровку, потому что это было ее наказанием — тем, что она заслужила. Но каким-то образом Драко убедил себя, что ее смерть не должна быть на его совести. Только и всего. Он не собирался о ней заботиться. Конечно, эта чертова улыбка слишком сильно напоминала ему о том единственном счастливом времени в его жизни, но этого же было недостаточно, чтобы пробудить его уродливую, давно похороненную совесть, ведь так? Драко не знал, но вдруг обнаружил, что уже стоит на коленях над обмякшим телом Грейнджер в темной, вонючей кладовой. Она не двигалась. В комнате было невыносимо душно и пахло мочой и потом. Мерлинова борода. Он снова протянул ей руку, чтобы помочь, и снова почувствовал укол вины. Драко замер, возмущенный тем, что его эмоции, казалось, вышли из-под контроля. Соберись, Драко. Ее смерть не будет на твоих руках. Принеси ей воды, заставь сделать глоток, оставь ее в покое, и тогда сможешь забыть об этой глупости. Но не смей чувствовать себя виноватым. Тебе не за что испытывать вину! Он глубоко вздохнул. Вина была бессмысленной эмоцией, и только дураки позволяли себе ее испытывать. Странный, сдавленный звук вырвался из глубины его горла, когда его пальцы сомкнулись на ее тонком запястье. Она горела. Драко замер, и что-то ледяное сковало низ живота, а затем память услужливо подбросила образ его сына, сгорающего от лихорадки… — Поднимайся, — прошипел он голосом, в котором отчетливо слышалась паника. Она мертва? Неужели я случайно убил ее? По правде говоря, Пэнси, скорее всего, убила бы ее еще вчера, но он-то просто хотел преподать ей урок. Дрожь страха пробежала по его спине. Он моргнул, его глаза горели, пока он смотрел на нее. Да какое мне, к черту, дело, умрет она или нет? Она для меня ничто. Никто ее не любит, никто о ней не вспомнит. Просто грязнокровка. И мне плевать. Плевать. Мне все равно. Я не буду переживать. Не буду. Я не буду. Грейнджер зашевелилась и издала тихий вздох. Не раздумывая, Драко вытащил ее из темной кладовой под кроваво-красные лучи заката. Даже в ярких тонах заходящего солнца ее лицо казалось пепельным; странного, пугающего серого оттенка. Он заметил белые разводы от высохшего пота на ее волосах и лице. Она выглядела ужасно — хуже, чем кто-либо, кого он видел за последнее время. Мертва. Она была почти мертва. Дай ей умереть. Они все этого хотят, тебе же плевать? Какая разница: одной жизнью больше или меньше? Он почти заставил себя отвернуться, уйти и не оборачиваться, но тут она распахнула глаза. И этот взгляд заставил его почувствовать то же самое, что и в тот первый раз, когда он увидел ее на улице. Черт. Драко пытался унять дрожь в пальцах, пока рылся в кармане в поисках фляги с водой. Судорожно двигаясь, он поднес горлышко к ее потрескавшимся губам. — Пей, — грубо прошептал он, опустившись на колени рядом с ней и приподняв ее голову себе на колени. — Пей. Он с ужасом смотрел, как ее тусклые глаза наблюдают за ним. Гребаный Мерлин, что, если бы я убил ее? — Пей, черт возьми. Он понимал, что его требование, скорее всего, не было услышано, а его настойчивость была вызвана животным страхом, что она умрет из-за него, и Драко не знал, сможет ли он с этим справиться. Он уже было хотел обратиться к давно забытому Богу, когда Грейнджер внезапно приоткрыла губы. И начала пить. Она пила долгими, жадными глотками, задыхаясь, кашляя, но не отпуская флягу. Затем она выронила ее и застонала, но Драко подхватил флягу и продолжал держать ее, пока она пила. Он почувствовал, как его колени ослабли от облегчения. Драко смотрел на нее с опаской. Одна из ее рук обвила его собственную, и он с удивлением обнаружил, какими нежными и мягкими были ее пальцы. Он вдруг подумал о том, скольким людям она протягивала эту руку, чтобы помочь. Блуждая взглядом по пальцам, которые так доверчиво сжимали его руку, он где-то в глубине души решил, что, если бы она не была грязнокровкой, он нашел бы ее прикосновение приятным. Он был рад, что его мысли по-прежнему принадлежали только ему, потому что чувствовал себя крайне некомфортно от того, что происходило в его голове. Позади него солнце скрылось за горизонтом, окрасив небо в пурпурные и розовые тона. Близилась ночь. Он смотрел, как она пила, пока фляга не опустела. Драко выжидающе смотрел на нее, думая, что будет, если его поймают вот так. Грейнджер была такой худой, горячей от лихорадки, беспомощной… Боже, если они увидят… Он не позволит им узнать. Это был единичный случай. В следующий раз, когда она попадет в беду из-за своего длинного языка, он позволит ей умереть. Да, точно позволит. Взгляд Драко скользнул по ее хрупкому телу. Он толкнул ее. — Вставай. Она не шевелилась. Ее глаза были закрыты, а кожа все еще полыхала жаром, который он чувствовал даже сквозь свою униформу. Дыхание было ровным, но слишком поверхностным. Он знал, что с ней что-то не так. Он не мог оставить ее здесь — она была слишком слаба. Но и не мог рисковать, зная, что его могут увидеть. Они убьют ее на месте, чтобы «избавить от страданий». Драко снова подтолкнул ее, на этот раз настойчивее. — Послушай, тебе нужно встать. Понимаешь? Тебе нужно встать. Она слегка вздрогнула и застонала, но не пошевелилась. «Она не может пошевелиться! Ты почти убил ее, Драко», — прошептал внутренний голос. Паника, которая немного утихла, когда она начала пить, вновь охватила его. Очередная грязнокровка, вот и все. Если она умрет, кого это волнует? Уж точно не меня. Драко с трудом сглотнул, глядя на нее сверху вниз с плохо скрываемым ужасом, не в силах поверить в собственную ложь. Она была похожа на тряпичную куклу, когда он поднял ее на руки — почти невесомую. Ее голова безвольно запрокинулась, непослушные волосы коснулись его локтя, а руки болтались по бокам. — Люмос, — шепнул он, наблюдая, как на кончике его палочки вспыхнул свет. Затем он оглядел темный двор. Он знал, что никто из обитателей «Отчуждения» не поможет ей. Они слишком боялись. Если он хотел найти помощь, ему нужно было найти Поттер. А пока Грейнджер рисковала умереть из-за него. «Надо было просто позволить Поттер умолять меня», — с раздражением подумал Драко. Но жалеть было глупо. Добежав до ограды, он осторожно положил Грейнджер на землю. — Агуаменти. Драко удивился, что вспомнил это бесполезное заклинание, но ощутил торжество при виде чистой воды, хлынувшей из кончика его палочки. Опустившись на колени, он стянул с себя форменную куртку и сделал из нее холодный компресс для лба Грейнджер, хотя это мало помогало. Сердце быстро колотилось, он чувствовал головокружение. Когда она зашевелилась, неразборчиво простонав, он потянулся, чтобы убрать влажные локоны с ее разгоряченного лица. Она дернулась от прикосновения его холодных пальцев. Когда она затихла, он встал. Затем он развернулся и понесся к главному зданию. Я буду чертовски жалеть о том, что сделал. Но обратного пути больше не существовало.

***

Джинни заметила Малфоя задолго до того, как он увидел ее. Он был высоким и серьезным, ярко выделяясь в толпе людей, которые ежились от страха. И эти глаза — холодные и сверкающие, которыми он выискивал кого-то в толпе. Он ищет меня. Гермиона! Пожалуйста, пусть с ней все будет в порядке. Дети почувствовали тревогу матери и смотрели, как она пробирается сквозь узкие проходы между койками. Они двинулись за ней, но Джастин остановил их, пообещав, что их мама скоро вернется. Джинни остановилась перед Малфоем. — Миона? — выдохнула она. — Внутренний двор, — прорычал он, не глядя ей в глаза. — Если знаешь, что для нее будет лучше, действуй. Сейчас же. Иди и никому ни слова. Джинни побежала, не раздумывая. Она чувствовала, как сжимается горло. Достигнув дверного проема, она замерла, видя, как лунный свет заливает двор. Он оказался позади нее, и Джинни подпрыгнула от неожиданности. — Там, — его палочка осветила восточную часть двора. Джинни подбежала к лежащему на земле телу и, затаив дыхание, обернулась. — Спасибо. Она сама не знала, за что благодарит этого человека. Он мучил ее семью и друзей. Ни время, ни изменившийся мир, казалось, не сделали его другим. Или все же сделали? Джинни увидела, как его лицо исказилось от ее слов. Он пытался это скрыть. — Спасибо. Ты… ты, наверное, спас ей жизнь. Он хмыкнул, его лицо исказилось от ненависти. — Она еще не спасена, — произнес он безэмоционально. — И я ни для кого не спаситель, Поттер. Никогда не говори ей об этом. Не позволяй ей узнать. Или узнать, что я злюсь, потому что по какой-то неведомой, раздражающей причине это меня вообще волнует… Он отошел с высоко поднятой головой и растворился в темноте. Джинни повернулась к своей подруге. Под покровом бархатной ночи она никогда бы не увидела, как Драко остановился в тени, чтобы с тревогой наблюдать, выживет ли Грейнджер. Он сказал себе, что ему все равно, но образ горящей от жара девушки на его руках не покидал его. Ее глаза, ее лицо… они отпечатались в его сознании. Он не успокоился, пока не увидел, как Поттер приподняла голову грязнокровки и прижала к своей груди. Грейнджер пошевелилась. Поттер что-то прошептала ей. Затем улыбка. Слабая, но такая настоящая в ночной тьме. И в этой улыбке Драко почувствовал знакомую, почти забытую вспышку надежды внутри себя. Она будет жить. И только после этого он ушел.