Багровый луч надежды

Гермионе потребовалась целая, мучительно долгая неделя, чтобы снова собрать себя по частям. Тело, превращенное в карту боли, неохотно подчинялось, но сдавалось. Она уже и забыла, каково это — просто существовать без агонии. Но как только она вновь смогла сидеть, ходить, пить и есть без посторонней помощи, ее безжалостно отправили обратно на работу. Каким-то чудом, вопреки всему, ей удалось пережить пытки. Здесь не существовало такого понятия, как пощада. Когда Гермиона заглядывала в глаза тех, кто еще оставался в «Отчуждении», она видела — они больше не смотрят на нее как прежде. Она больше не была Гермионой Грейнджер-Уизли, героиней войны. Теперь она была просто глупой девчонкой, вставшей на пути всемогущей Пэнси Паркинсон, чтобы спасти маленького мальчика. Никто не вспомнит этот поступок как проявление храбрости. Они будут помнить только то, что она повела себя глупо. Как предательница, поставившая под удар их всех. Женщины… их взгляды были острее лезвий, их шепот — ядовитее змеиного укуса. Гермиона старалась не обращать внимания на оглушающую тишину, которая воцарялась в спальном бараке, стоило ей переступить порог. На то, как затихали разговоры на кухне, когда наступала ее смена. Она старательно игнорировала перешептывания; но каждую ночь, когда все укладывались спать, Джастин тихим, полным сочувствия голосом, рассказывал ей, что они обсуждали. Одни шептались, что она пережила наказание только потому, что некий влиятельный чиновник сжалился над ней. Другие, с плохо скрываемой злобой, говорили, что она шлюха и легла под кого-то из начальства, чтобы к ней относились снисходительно. Гермионе было невыносимо больно осознавать, что такие же магглорожденные, как и она, желали ей смерти. Ведь те, кто имел наглость перечить чиновникам, были давно мертвы, а ей позволили жить. Это казалось чудовищно несправедливым. Единственными, кто знал правду, были она сама, Джинни и Джастин. И, конечно же, тот, кто ее спас. Джинни заставила Гермиону поклясться, что та сохранит все в тайне, и в деталях пересказала события той ночи, когда она была на волосок от смерти… И в течение нескольких недель после этого, несмотря на сжигавшее ее изнутри любопытство и полное неверие, Гермиона приняла единственно верное решение — избегать его. Драко Малфоя. Их яростный спор и его последующее бешенство были последними отчетливыми воспоминаниями Гермионы. Несмотря на его желание доказать ей, что она никого не может спасти, он все же сжалился над ней. Малфой не позволил ей умереть, хотя какая-то ее часть отчаянно этого хотела. Неважно, чего она желала; Гермиона знала, что Пэнси Паркинсон намеревалась убить ее в тот день во дворе, и Драко Малфой этого не допустил. Более того, он спас ей жизнь, хотя у него не было на то ни единой видимой причины. Почему? Этот вопрос — Почему? — стал ее личным проклятием, бился в висках, пугал и манил одновременно. Ее жизнь после смерти Гарри превратилась в нескончаемую партию в русскую рулетку, когда дело касалось доверия. И мысль о том, что Пожиратель Смерти… Эта мысль поражала Гермиону в самое сердце. Но она гнала от себя сомнения, цепляясь за единственную истину: она была жива. Не то чтобы этот исход казался ей лучшим. Теперь она была изгоем даже среди тех, кого Министерство считало отбросами. Она была еще хуже. Те, на кого она была похожа, больше не признавали ее своей. Для чистокровных она была ничтожеством. Для магглорожденных — предательницей. Теперь она была совсем одна. По-настояшему одинока.

***

Гермиона заметила, как Джинни бросила на нее встревоженный, полный беспокойства взгляд, пока она соскребала остатки еды с жестяных тарелок после ужина. Обязанность по мытью посуды не была худшей — люди здесь перманентно голодали, и тратить еду впустую было немыслимым кощунством, так что тарелки были почти чистыми. Ей больше по душе было мыть посуду, чем готовить еду для министерских чиновников, поскольку их изысканные блюда были запретным плодом для всех остальных. И Гермиона после своего наказания больше никогда не воровала еду. Никогда. Руки Джастина по локоть скрывались в мутной, мыльной воде, словно он пытался отмыться не только от грязи на тарелках, но и от липкого страха, пропитавшего это место. Он молча взял у нее очередную тарелку. Трое детей Джинни позади нее покорно вытирали посуду. Время, проведенное здесь, научило их говорить только тогда, когда к ним обращались. Министерство методично подчиняло их себе, высасывая жизнь, подобно дементору. Джинни остановилась на полпути, ее глаза были полны сочувствия. — Тебе больно? — ее голос прозвучал приглушенно, а взгляд скользнул по большому, уродливому синяку на шее Гермионы — последнему «подарку» от Пэнси Паркинсон. Гермиона упрямо покачала головой, не желая признавать очевидного. Но Пэнси позаботилась о том, чтобы это было невыносимо больно. Джастин вздрогнул, увидев выражение ее лица. — Она — чудовище, — пробормотал он, закончив вытирать тарелку и аккуратно ставя ее на стопку уже сухой посуды. Гермиона научилась избегать взглядов. Она смотрела на свои руки, погруженные в воду. — Ничего. Я привыкла. Это было горько, но, тем не менее, было правдой. Пэнси Паркинсон постоянно находилась в «Отчуждении». И хотя она больше не трогала Джинни и детей, Гермиона с ужасом понимала, что это лишь потому, что ей приказали этого не делать. И она замирала от страха при мысли, что Пэнси в любой момент может сделать своей новой мишенью Джастина. Это был лишь вопрос времени. Пэнси получала какое-то извращенное, садистское удовольствие, причиняя боль именно Гермионе, и занималась этим она теперь довольно часто. Тело Гермионы было постыдно испещрено синяками, царапинами и ушибами, словно отвратительными татуировками, свидетельствующими о том, как сильно ее ненавидели. После долгого, напряженного молчания Джастин снова заговорил. — Это из-за… того, что случилось, понимаешь? Гермиона удивленно подняла на него глаза. — Что? Он сделал паузу, сглотнул и осторожно поставил еще одну тарелку на стопку. — Ну, то, что случилось во дворе тогда, помнишь? Пэнси бы точно убила тебя, но Драко Малфой вмешался. Гермиона опустила взгляд, прикусив губу. Говорить о том, чего она сама не понимала, было глупо. Ее взгляд был прикован к мыльной серой воде в большом ведре. — Черт побери, Миона, ты разве не слышала, как они шепчутся? Они говорят, что он в тебе заинтересован. А Пэнси это бесит, потому что она хочет, чтобы он интересовался ею. Она чертовски ревнует, и это даже забавно, не находишь? Вряд ли она когда-нибудь думала, что ей придется соревноваться с магглорожденной. Гермиона так сильно вцепилась пальцами в холодный край раковины, что костяшки побелели. — Это не соревнование, — прошипела она. — И он не заинтересован во мне! Одна только мысль об этом вызывала у нее приступ тошноты. Она не могла избавиться от гнетущего чувства, что обязана Драко Малфою жизнью. И благодарность, которую она испытывала по отношению к нему, была неотделима от животного страха перед тем днем, когда он потребует что-то взамен. Когда-нибудь он потребует, и Гермиона не сможет ему отказать. — Оставь ее в покое, — успокаивающий голос Джинни прервал напряженное молчание. Гермиона с шумом выдохнула, даже не заметив, что задерживала дыхание. Она почувствовала мягкое прикосновение к своему локтю. — Давай, пойдем спать, — предложила Джинни. — Я никого не хотел обидеть! — крикнул Джастин им вслед, когда они уже выходили из кухни. — Я имел в виду, что тебе стоит быть осторожней, Миона. Пэнси и без причины бывает злой. А сейчас у нее есть веская причина ненавидеть тебя. Гермиона замерла в дверном проеме, ведущем в ночную тьму. — Будто она может относиться ко мне еще хуже, чем сейчас, — пробормотала она, даже не догадываясь, насколько сильно ошибается.

***

Независимо от того, хотел он того или нет, но Джастин вложил эту мысль в голову Гермионы, где она пустила ядовитые корни. Я же… не нравлюсь Малфою, ведь так? Это был вопрос, на который она не могла дать ответ. И какая-то ее часть — давно умершая часть школьницы, жаждущей знаний, — не могла отбросить эту мысль. Впервые с момента прибытия в «Отчуждение» Гермиона обнаружила, что наблюдает за Малфоем. Конечно, у нее было мало шансов. Лишь мельком, когда он случайно заходил в обеденную зону во время ее скудного перекуса. Но ей удалось подметить, что он не ходил — он парил, двигаясь с той хищной, врожденной грацией, которая так разительно контрастировала с сутулыми, сломленными фигурами остальных. Гермиона винила Джастина в том, что она внезапно сосредоточила все свое внимание на светловолосом мужчине, который, несомненно, был здесь главным, хотя практически не произносил ни слова. «Это странно», — думала она. Она не могла точно вспомнить, когда Малфой перестал быть таким разговорчивым. Во времена их учебы он был дерзким, самовлюбленным снобом с грязным языком, который ходил по коридорам так, будто мир вращался вокруг него. Но теперь мир стал другим, так что не исключено, что и он изменился. Война меняла людей. Одних — к лучшему, других — наоборот. Гермиона всегда была наблюдательна, и, когда ей наконец удалось сосредоточиться, она смогла узнать многое, просто следя за ним. Он командовал беззвучно, говоря только тогда, когда это было абсолютно необходимо. Тем не менее, было ясно, что именно ему, как и всегда, принадлежала власть. Но, в отличие от остальных, ему, казалось, не нравилось то, что они делали. Насчет этого Джастин не ошибся. Пусть другие и были излишне жестокими, Малфой был таким только по необходимости. Однако Гермиону продолжало беспокоить то, что он позволял другим творить все, что им заблагорассудится, зная о последствиях. И осознание этого пробудило в ней нечто странное. Гермионе потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что это было разочарование. А чего я ждала? Он — Малфой. Чистокровный мерзавец. Он выбрал принять Темную Метку, и этим все сказано. Не так ли? Почему я разочарована? Будто я могла его уважать. Именно в такие моменты Гермиона начинала сомневаться, не сошла ли она с ума. Потому что все, о чем она могла думать, это о том странном, почти нежном чувстве, которое охватило ее в ту ночь, когда он держал ее на руках. Он не дал ей умереть. Он был… Он был единственным, помимо ее друзей и семьи, кто проявил к ней хоть каплю доброты за все это время. Она приписывала свои странные новые размышления тому факту, что в этом новом мире у нее было так мало близких, и близость Малфоя, казалось, необъяснимо привлекала ее. Другого логического объяснения она придумать не могла. Неужели мы похожи в этом новом, уродливом мире? Я не буду об этом думать. Не буду. Я глупая, если считаю, что однажды проявленная доброта означает, что он изменился. Меня даже не волнует, так ли это! Гермиона почувствовала, как краска заливает щеки. Хвала Мерлину, что это были лишь ее мысли. К сожалению, она знала, что они были ошибочны, но не знала, как остановить этот поток в своей голове. Мысли заполняли ее разум всякий раз, когда она видела его. И она начинала ненавидеть то, что чувствовала — ту беспомощность, которая, казалось, парализовала ее, стоило ему лишь скользнуть по ней взглядом своих серых глаз. К счастью, он никогда не останавливал свой взгляд на ней. Что было хорошо. Даже лучше, чем хорошо — это было правильно. Драко Малфой не должен был смотреть на нее, а она, в свою очередь, собиралась перестать думать о нем.

***

Это продолжалось несколько дней — один, два, а затем три, пока Гермиона окончательно не потеряла счет времени, проведенному в «Отчуждении». Она знала лишь одиночество и боль, и была безмерно рада, что у нее есть Джинни, дети и Джастин. Ночи были долгими и пугающими — люди постоянно приходили и уходили. Однако койки никогда не пустовали, потому что на смену тем, от кого избавлялось Министерство, всегда прибывали новые — напуганные, сбитые с толку души. Дни были жаркими и тяготили Гермиону, словно неподъемный груз. Она все время работала. Старалась избегать Пэнси. Игнорировать голод и жажду. Вскоре постоянный голод превратился в тупую, ноющую боль, сравнимую с болью от синяков и ран. Гермиона больше не могла отличать оттенки этой боли; в конце концов, все было одним и тем же. Она знала лишь одно: когда Драко Малфой был рядом, боль не становилась хуже. Он не позволял этому случаться. Неудивительно, что в жаркий день, когда у него был выходной, все ухудшилось.

***

Гермиона знала, что нужно держаться в компании и никогда не оставаться одной. Она упрекнула себя за секундную неосторожность, когда заметила Пэнси Паркинсон, вышедшую из тени у кухни. Ее глаза блеснули, как темные аметисты, и хотя Гермиона послушно опустила голову, Пэнси остановила ее, ударив заклинанием по ногам. Гермиона мысленно вскрикнула. Новая категория боли пополнила ее коллекцию. Острая, жгучая, пронзающая. Она едва не упала. — Никогда не смей проходить мимо меня и не здороваться, грязнокровка. Слова были пропитаны ядом. Отвечать было не нужно. Гермиона в испуге подняла голову, чувствуя себя ужасно. Неужели она выглядела настолько отвратительно, чтобы заслужить такую ненависть? — Что ж… я так понимаю, твоего спасителя сегодня нет? Слоняешься в одиночку, да? Эти слова были насмешкой, и Гермиона замерла от страха. Пэнси почти уничтожила ее пару недель назад. Она старалась никак не реагировать, только продолжать испытывать страх и вести себя покорно. — Я одна. Сердце сжалось от беспокойства и почти остановилось, когда Пэнси злобно дернула ее за длинные волосы, заставив Гермиону вскрикнуть. — Я одна, — эхом отозвалась Пэнси. Она отпустила волосы Гермионы и заставила ее повернуться к себе лицом. — Я хотела бы поинтересоваться, что же ты делаешь? — сказала она притворно-сладким голосом, но Гермиона слишком хорошо ее знала. Эта девушка не была знакома с понятием доброты. Боль была уже рядом, вопрос был только в том, когда она ударит. — Я… я не понимаю, о чем ты, — испуганно прошептала Гермиона, проклиная себя за то, что вышла во двор одна. Палочка Пэнси так сильно впилась ей в плечо, что она прикусила язык, чтобы не всхлипнуть. — Правда? — ее фиолетовые глаза полыхали пламенем, которое было горячее адского. — Скажи правду, лживая шлюха. Самая выдающаяся ведьма нашего поколения, да, Грейнджер? Не говори мне, что ты считаешь себя умнее меня. Она рассмеялась. Гермиона с ужасом осознала, что, несмотря на чудовищную сущность Пэнси, ее смех был на удивление красив. Она попыталась сделать шаг назад, но Пэнси резко дернула ее за волосы. — Он оскверняет себя, путаясь с тобой, шлюха? Ведь так, да? Я не могу представить, чтобы хоть один мужчина что-то мог в тебе разглядеть. Кроме Руквуда, конечно… Но Малфой… Гермиона подавилась словами, чувствуя, как мучительные слезы подступают к глазам. — Я бы никогда…! Этого не было! Болезненно-правдивые слова вырвались раньше, чем она успела их обдумать, и лицо Пэнси исказилось отвращением. — О, правда? Ты считаешь себя лучше него? Драко недостаточно хорош для такой грязнокровки, как ты? Гермиона побледнела. Что бы она ни сказала, Пэнси ее накажет. Выхода не было. Она устала от боли, от побоев, от предрассудков. Но ничего не могла поделать. Ей было интересно, что он сейчас делал, почему взял выходной и оставил ее здесь на растерзание… Нет. Он ничего не значит для меня. Он не хотел мне помогать. Он не будет мне помогать. Нужно перестать на него надеяться. Больше нет места для надежды! Желание заплакать стало неконтролируемым. — Нет-нет… он бы… никогда… Пэнси засмеялась. — Это мы еще посмотрим, да, маленькая мерзкая шлюха? — она вздрогнула от жесткого удара в голень. — Как бы то ни было, его здесь нет, чтобы защитить тебя, не так ли? — прошептала Пэнси радостно. — Что же мне с тобой сделать, грязнокровка? Этот красивый смех совершенно не подходил ее безумным глазам. Прежде чем Гермиона успела вздохнуть, Пэнси ударила ее, и она упала. Зубы лязгнули, и Гермиона почувствовала вкус крови. Пэнси посмотрела на нее сверху вниз. — Умоляй меня. Умоляй не делать тебе больно, — прошептала она. — Умоляй меня пощадить тебя. Палочка уже была наготове. На этот раз она не смогла сдержать крик, когда ее голова ударилась о пыльную землю. Пэнси снова пнула ее. — Умоляй! Гермиона почувствовала, как Пэнси ударила ее по затылку, и ее лицо снова столкнулось с землей. Она закашлялась от пыли и грязи, смешавшихся с кровью. — П-пожалуйста… прошу… не н-надо… Не убивай меня. Прошу. Пэнси схватила ее и перевернула на спину. — Ты считаешь себя особенной, да? Ты для него ничтожество, слышишь? Ничтожество! Всем плевать на тебя! Гермиона прекратила борьбу, уставившись на Пэнси заплаканными глазами. Та подняла палочку. — Он мой. И не смей об этом забывать. Гермиона зажмурилась. Я умру. В этот раз я точно умру. — Сектумсемпра! Сначала раздался злобный крик Пэнси, а затем Гермиона ощутила, словно тысячи невидимых лезвий одновременно начали кромсать ее тело. Она закричала.

***

Драко дрожал от ярости, глядя на Пэнси Паркинсон через массивный стол из красного дуба. Вероятно, это было ей на руку, потому что Драко никогда в жизни не хотел убить кого-то так сильно, как сейчас. Его бледное лицо побагровело от сдерживаемого крика, и он едва удерживал себя от того, чтобы не перепрыгнуть через стол и не уничтожить ее. — Я же говорил тебе! Ты не имеешь права идти против моих приказов! Да как ты посмела! Ты хоть понимаешь, сколько времени потребовалось, чтобы уладить этот беспорядок?! Кровавое месиво. Когда он впервые взглянул на Грейнджер, то подумал, осталось ли в ней хоть что-то от человека. Бог, видимо, все же существовал, раз уж она выжила. Его ярость росла. Пэнси рассмеялась, и это все усложнило. Тупая, аморальная сука смеялась. — Будто мне не плевать, — сказала она. — Это всего лишь грязнокровка! — ее голос сорвался на слезы, причину которых Драко не понял. Грязнокровка. Да, она была ей. Все то, что они пытались искоренить. Единственный луч света в моей тьме. С той самой ночи он думал только о ней. Интересовался. Присматривал. Его разум боролся с предательским сердцем. Я спас ее, да? Зачем? Потому что она спасает меня от превращения в таких, как они. Она напоминает мне о моем прошлом, о моем сыне. О том, что я когда-то любил. Она — единственное настоящее в этом искусственном мире. — Я не допущу, чтобы ты убивала кого-то средь бела дня, ты меня поняла? Мое «Отчуждение». Мои правила! Его голос странно дрогнул. Она чуть не умерла, и он это знал. Он видел это по лицу Поттер. Видел ее изуродованное, бледное тело. Целитель сказал, что дело плохо. Я должен что-то сделать. В следующий раз Пэнси убьет ее. У безумия этой суки нет границ. Драко уставился на нее. Она была ярким примером того, в кого бы он превратился, если бы утратил последнюю надежду. — Тебя раньше такое не заботило! — закричала Пэнси. — Почему она имеет значение, когда есть и другие? Да разве она имеет значение? Да, имела. По какой-то причине, которую он еще не до конца осознавал, она имела огромное значение. — Мне плевать на нее, — закричал Драко в ответ, сверкая серыми глазами. — Я тебе об этом уже говорил, тупая ты сука. Пэнси замолчала, будто его вспышка ярости высосала из нее всю энергию. — Но ведь в ней что-то есть, ведь так? — ее голос прозвучал тихо, почти обиженно. — Нет, ты ошибаешься, — сказал он безэмоционально, гнев испарился, оставив после себя ледяное равнодушие. — В ней ничего нет. Я предупреждаю тебя в последний раз. Ты не судья и не палач. Если я решу, что наказание необходимо, я сообщу тебе. Помни, ты работаешь на меня. На меня. Ее фиолетовые глаза были прикованы к его лицу, но она мудро промолчала. — Она под моей ответственностью. Больше не твоя забота. — Но… — Оставь меня. Он ждал, пока за ней не закрылась дверь. Когда он открыл глаза, все, что он видел перед собой, был образ Гермионы Грейнджер, лежащей на земле, ее кровь смешивалась с пылью. Да, теперь она будет его заботой. Его бременем. И ему нужно было найти способ убедиться, что никто больше не причинит ей вреда. У него уже была идея. Единственной преградой на его пути была фарфоровая кукла — его жена, Астория.