Багровый луч надежды

Дом Драко Малфоя встречал могильным холодом и сумраком, но и в полутьме его великолепие не меркло. Высокие, безупречные потолки тонули в тени, а лепные карнизы вились по углам причудливыми змеями. Комнаты казались не столько огромными, сколько неуютно-пустыми, а широкая лестница из тёмного дерева рассекала надвое парадный этаж. Полы, глухие и тёмные, местами скрывались под дорогими персидскими коврами, а где-то зияли голой древесиной. Красная дорожка, словно кровавая артерия, вела наверх. Здесь не было откровенной грязи, но и чистота не сверкала — скорее, дом застыл в летаргическом сне, покрытый тонким слоем пыли. Она подмечала заброшенные комнаты, и мысль, острая, как осколок стекла, впилась в сознание: этот дом — лишь декорация, в нём не живут. «Именно так», — решила Гермиона с горькой усмешкой. Богачи владеют тем, чего не ценят, а угнетённые жаждут того, чему нашли бы тысячу применений. Какая вселенская, удушающая несправедливость. Малфой небрежно швырнул форменную мантию на стул с выцветшей обивкой и жестом приказал следовать за ним. — Кухня и столовая наверху. Голос его, гулкий и пустой, расколол тишину, и мысль об Астории — куда она исчезла? — пронзила Гермиону короткой, острой иглой. Заворожённая темнеющими на стенах портретами, она послушно пошла за ним вверх по лестнице, утопая ступнями в дорогом ворсе. Наверху величие не иссякало: там, где обрывался ковёр, начинался узорчатый кафель коридора. Он вёл в ослепительную кухню и в просторную столовую с окнами-витринами, выходящими на ту самую улицу, по которой они шли. Малфой провёл её на кухню, где дневной свет взрывался тысячами бликов на медных боках кастрюль, сковород и безупречных столешницах. — Умеешь готовить, Грейнджер? Он опёрся о столешницу, и его взгляд, бесстрастный и тяжёлый, впился в неё. Лишь сейчас, в этом резком свете, Гермиона разглядела под его глазами глубокую синеву усталости — он выглядел измождённым, выжатым до капли. Это зрелище ошеломило её: она и представить не могла, что человек, ведущий такую жизнь, способен чувствовать хоть что-то, кроме сытого самодовольства. Гермиона уставилась на гранитную гладь, лишь бы не встречаться с ним взглядом. Готовить? Она не помнила, когда в последний раз подходила к плите. Крохотная чугунная печурка в их с Уизли квартире то и дело плевалась сажей, лишая возможности приготовить что-либо съестное. Они выживали на пайках. А потом, в Отчуждении… там они просто голодали. Если чиновники Министерства ели до отвала, то Отчуждённым доставалась мутная похлёбка да корка чёрствого, порой тронутого плесенью хлеба. Готовить стало незачем. Голод сделался таким же привычным, как дыхание. — Я… Волна воспоминаний — мама, Молли — подкатила к горлу, и она судорожно заморгала, отгоняя слёзы. Пальцы побелели, вцепившись в край столешницы рядом с остывшей, давно забытой плитой Малфоев. Эти женщины были солнцем её детства, воздухом её юности — и обе… мертвы. Она застыла, окаменев, пытаясь вытолкнуть из себя прошлое. Малфой, к счастью, перестал её разглядывать. Он двигался по кухне — быстрый, хищный силуэт, распахивающий дверцы, заглядывающий в холодильник. Его движения были полны цели, которая была ей неведома и, что хуже, совершенно безразлична. Когда он снова приблизился, она невольно вздрогнула. Острое ощущение его тела рядом всегда было предвестием боли. Но он не прикоснулся, лишь потянулся к шкафчику над её головой, секунду рылся там и отступил. До неё донёсся его запах: горький табачный дым и что-то сладко-мускусное, как жар июльского дня или перегретые солнцем фрукты. Желудок предательски сжался. Обескураженная, она мотнула головой, пытаясь стряхнуть наваждение. Это просто дом… и мой страх. Они сводят меня с ума. — Раз болтать не настроена — делай что хочешь. Мне плевать. В кладовой овощи, в холодильнике мясо. Сообрази рагу. Я переоденусь. Его шаги растаяли в тишине. Гермиона осталась одна. Колени подогнулись, и она едва не рухнула на пол, успев ухватиться за тумбу. Из глаз выкатилось несколько жгучих слезинок, но она яростно фыркнула. Не время для слёз. Машинально, как автомат, она прошла в кладовую, достала картошку и морковь. Дрожащие пальцы похолодели, когда она открыла холодильник, и желудок свело от одного вида еды: ветчина, кастрюля с горохом, восхитительные куски говядины для жаркого. А в нижнем ящике — бекон. Настоящий, с алыми прожилками, который можно поджарить и положить на хлеб… Она зажмурилась, вцепившись в дверцу, чтобы не потерять сознание. Желудок заурчал так громко, что она вздрогнула от боли. Захлопнув дверцу, она вернулась к столешнице. Может, откусить кусочек? Никто же не заметит. Маленькую картофелину… или морковку… Но страх, что он вернётся, парализовал. Дрожащими пальцами она принялась чистить картофель. Рот тут же наполнился слюной, хотя она отчаянно гнала прочь мысли о еде. Едва она закончила с картошкой и взялась за морковь, как вернулся Малфой. — О, уже начала. Она коротко кивнула, не отрывая взгляда от доски. Если она заговорит, голос предаст её. — Что готовишь? Гермиона сглотнула, пытаясь протолкнуть ком в горле. Голод вызывал приступы головокружения. — Обед. Как вы и просили, сэр. Каждое слово — отточенный кинжал. Она не смогла — да и не захотела — скрыть обиду и злость. Возможно, это её погубит. К её изумлению, он издал звук, похожий на подавленный смешок. — Ты невыносимо усложняешь себе жизнь, Грейнджер. Она повернула голову и замерла. Он сменил форму, и впервые она видела его таким: в простой голубой льняной рубашке с расстёгнутыми у ворота пуговицами и в чёрных брюках. Несколько светлых прядей упали на лоб, и лицо его казалось не таким резким, почти… мягким. Чёрта с два он мягкий! Он… он жесток… он… Она поспешно отвернулась, чувствуя, как пылают щёки. — Не понимаю, что вы имеете в виду. Я делаю, что мне велено. С его стороны снова послышался этот странный, ржавый смешок — будто он не смеялся целую вечность. Он прислонился к стойке, не сводя с неё глаз. — Да. Но всё дело в том, как ты это делаешь. Она с шумом выдохнула. Нож стучал и стучал по доске, выбивая ритм её гнева. — Я буду стараться лучше, сэр, — слова вылетели сами, пропитанные нескрываемым отвращением. — Вот видишь? — протянул он с ленивой надменностью. — Даже сейчас. На словах — покорность, а в голосе — «иди к чёрту». Вот о чём я. Она резко обернулась. Уголки его губ тронула ухмылка. — Не то чтобы я сам не пользовался этим приёмом, Грейнджер. Она закатила глаза, стиснув рукоять ножа. — Только не тогда, когда приказываете убивать, верно? Сложно представить вас иначе, как в роли идеального бездушного чиновника! Да посмотрите на себя, сэр! Безупречный дом, красивая жена, блестящая жизнь! Вам плевать на всех, кроме себя! Сарказм и яд сочились из каждого слова. Лицо Малфоя окаменело. — Я предупреждал тебя, Грейнджер. Следи за языком. И тут её прорвало. Она с силой ударила ладонями по столешнице. Картофельные дольки брызнули на пол. Она развернулась к нему, сверкая глазами. — Это из-за тебя и твоего проклятого Министерства я здесь, Малфой! — обращение «сэр» испарилось, смытое волной ярости. — Я пережила то, что тебе и не снилось! Меня унижали, избивали, судили и травили люди, которые ничем не лучше меня! Вы убили мою семью, моих друзей, моего мужа! Я так часто голодна, что мне физически больно есть! Я не сплю по ночам, потому что стоит закрыть глаза, и я снова вижу их! Она отступила на шаг, сердце билось о рёбра, как птица в клетке. Дрожащими пальцами она задрала край рубашки, обнажая изуродованную кожу. — Видишь это? — голос её сломался. — Каждый раз, когда я смотрю в зеркало, я вижу это. Каждый день я заново переживаю то, что она со мной сделала! Каждое утро я просыпаюсь с надеждой, что, может быть, сегодня я наконец умру! Так что прости, Малфой, что мне так трудно скрыть своё недовольство! Она ненавидела себя за эту вспышку, за то, что сломалась перед ним — человеком, которому было наплевать. Но слова уже вылетели. Тяжело дыша, она отшатнулась, когда его пальцы коснулись уродливых шрамов. Его прикосновение было ошеломляюще нежным. Подняв на него полные слёз глаза, она увидела в его взгляде что-то похожее на… сочувствие. На одно безумное мгновение она почти подалась навстречу этому странному, успокаивающему теплу. Но тут рукав его рубашки съехал, и под ним открылась Тёмная Метка. Напоминание о том, кто он. Злой, отвратительный ублюдок — что бы там ни мерещилось ей в его серебристых глазах. Нет. Я вижу доброту там, где её нет. Ищу утешение в монстре. Я потеряна, я одинока, но я не имею права сдаваться. Не имею права искать приют в руках того, кто меня уничтожит. Она вырвалась из-под его пальцев. Он опустил руку, но взгляд его всё ещё цеплялся за белые рубцы на её коже. — Паркинсон? — спросил он тихо, когда их глаза встретились. Униженная, измученная, обессиленная, она смогла лишь кивнуть, пряча лицо в спутавшихся волосах. — В… в тот день… во дворе… Она увидела, как его губы скривились в брезгливой гримасе, а голос стал ядовитым. — Я надеялся, что бадьян… Он не договорил. Гермиону поглотила горечь. Ей было стыдно, что он увидел её такой — сломленной. — Ты, должно быть, очень горд, Малфой, — прошипела она. — Ты же её нанял. Она отлично справляется. Сжав губы, чтобы не разрыдаться, она вернулась к прерванному занятию. Её трясло. Она не знала, произвели ли её слова хоть какой-то эффект, — она больше не смотрела на него, а он молчал. Он просто пересёк кухню и застыл у окна, глядя в никуда. Вскоре по дому поплыл умопомрачительный запах запечённого мяса. Живот Гермионы скрутило от голодного спазма. Она молилась, чтобы он не услышал. Разложив еду по тарелкам, она прошла в столовую. Там, за огромным столом, сидели Драко и Астория. Астория была сногсшибательна в мятно-зелёном платье — уже вторая смена наряда за пару часов. Под её взглядом Гермиона почувствовала себя грязным пятном. Она молча расставила тарелки и замерла поодаль, вскинув голову. Она была белой вороной: худая, в шрамах, в выцветшей от стирок одежде. А напротив — сияющая красотой, укутанная в дорогие ткани и драгоценности женщина. У меня нет даже своей одежды, а она меняет наряды от скуки! Слёзы снова подступили, напомнив о её месте в этом новом, жестоком мире. Она не двигалась, ожидая приказаний. — Можешь идти на кухню, — бросил Малфой. Но прежде чем она успела уйти, раздался голос Астории, и Гермиона вздрогнула: — Что ж, я рада, что это не какая-нибудь идиотская маггловская еда, — она брезгливо понюхала кусочек на вилке. — Но… Гермиона замерла. — Ты ведь… не слишком её касалась, правда? — спросила Астория, лениво ковыряясь в тарелке. — Не хочется подхватить какую-нибудь заразу. Кто знает, что переносит ваш вид. Я осторожна со здоровьем. Ты ведь помыла руки? И овощи? Гнев и бессилие захлестнули Гермиону. Она открыла рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. Слёзы, которые она так старательно сдерживала, хлынули наружу. И тогда, сама не понимая почему, она посмотрела на Малфоя. Зачем? Зачем я смотрю на него? Возможно, в другом мире, в другой жизни она бы никогда этого не сделала. Но в этом мире, полном ненависти, единственным, к кому она могла обратиться, был человек, который её презирал. И она ненавидела себя за эту отчаянную, безнадёжную надежду. Словно отвечая на её безмолвный крик, Малфой поднялся. — Я сказал, что она свободна, — ледяным тоном произнёс он, глядя на жену. — А ты можешь есть или не есть. Мне всё равно. Разговор мне надоел. Глаза Астории сверкнули. — Я не буду есть то, что готовила грязнокровка! — Эта еда — моя. Этот дом — мой. Соблюдай мои правила. Гермиона не стала ждать повторного приглашения. Она бросилась на кухню, в своё мнимое убежище. Сердце колотилось так, что было больно дышать. В этом доме не было спасения. Слёзы текли по щекам. Она плакала молча, в отчаянии, не зная, что делать дальше. Она хотела голыми руками разорвать красивое лицо Астории. Хотела, чтобы они оба — Драко и Астория — узнали, что такое терять тех, кого любишь. Чтобы они задохнулись от той же боли, что душила её все эти годы! Она рыдала по всему, что потеряла, и по всему, что её ждало. — Положи себе. Она вздрогнула. Малфой стоял в дверях, лицо его было непроницаемой маской. — Ч-что? — Положи себе еды. Я слышал, что ты сказала. Я знаю, что Паркинсон вас морит голодом. Но ты больше не там. Ты здесь. Это моя еда. Можешь доесть. Неверие боролось с диким голодом. Настоящая, горячая еда… Это было слишком заманчиво. И пусть мысль есть с его рук была унизительна, она не была дурой. Схватив тарелку, она наложила себе остатки рагу и начала есть. Быстро, жадно, давясь кусками, она запихивала в себя еду, пытаясь насытить зверя, что грыз её изнутри. Она знала, что он стоит и смотрит. Знала, что это унизительно. Но вкус картофеля, тающего во рту, вкус нежной, пряной говядины — это было божественно. Почти сразу же чувство насыщения сменилось тошнотой. Она с самого начала знала, что так будет. Всхлипнув, она оттолкнула его и, зажав рот рукой, бросилась из кухни. Мерлин, меня стошнит прямо здесь! На его глазах! Спотыкаясь, она взбежала по лестнице и толкнула первую попавшуюся дверь. Ванная. Мраморный пол, фарфоровая ванна на золочёных ножках. Она рухнула на колени перед унитазом, и её вырвало. Тело сотрясала дрожь. Она тщетно пыталась отбросить волосы от липкого, горячего лица, но они падали снова и снова. И тут она почувствовала, как чьи-то руки — твёрдые, но на удивление бережные — собрали её волосы и придержали их. Она знала — это был он.

***

Драко думал, что Грейнджер жалка. Голодный призрак в тряпье. Но в то же время он чувствовал острое, необъяснимое желание облегчить её боль. Он не знал, почему стоит здесь, в этой ванной, держа в руках её спутанные, непокорные кудри. Но он был здесь. От неё исходило тепло, а волосы были странно мягкими. Он ждал, пока её перестанет рвать, слушая её сдавленные рыдания. Наконец всё стихло. Она сидела на полу, обессиленная и униженная. И в этот момент он впервые по-настоящему увидел последствия — не только своих действий, но и действий тех, кто на него работал. Он не хотел так думать о ней, но правда была в том, что ему было не всё равно. Когда она выпрямилась, её волосы снова рассыпались по костлявым, сутулым плечам. Она умылась, и он произнёс, сам удивляясь своим словам: — Ты будешь питаться каждый день. Не хватало, чтобы ты мне тут всё заблевала. Она обернулась. В её карих глазах стояли слёзы и стыд. — Я… я не хотела… Он больше не мог видеть её лица. Он отвернулся. — Приведи себя в порядок. Но он не ушёл, а ждал её за дверью, глядя в окно. Это сострадание раздражало. Откуда оно? Вина? Воспоминания о Скорпиусе? Совесть? Что бы это ни было, это нужно было погасить. И как можно скорее. Она вышла мгновение спустя. Растрёпанная, бледная, но в глазах её тлели угли. Два маленьких огня. Глядя в них, Драко снова почувствовал это необъяснимое притяжение. Словно она была светом на его тёмном горизонте. — Тебе нужна одежда, — грубо пробормотал он, отгоняя наваждение. — Я достану у тёти. А сейчас я отведу тебя обратно. Её глаза расширились от ужаса. — Об-обратно? — Ты же не думала, что останешься здесь, Грейнджер? Эта мысль приходила ему в голову. Но не было ни одного объяснения, которое он мог бы дать жене или тёте. Щёки Грейнджер вспыхнули — она думала о том же. — Н-нет, конечно. — Пошли. Она молча шла за ним до самого переулка. Он снова достал портключ. Её губы приоткрылись, словно она хотела что-то сказать, но она промолчала. — Жди меня каждое утро у дороги. Это был приказ, но он прозвучал почти мягко. Она лишь кивнула. Последнее, что он увидел, — её пристальный, сияющий даже в темноте взгляд. И, несмотря на всё, что было между ними, он почувствовал странное умиротворение.

***

Я почти сказала ему «спасибо». Почти… Гермиона смотрела, как он исчез. Порыв поблагодарить обжёг горло, но она промолчала. Дорога была длинной. Первая мысль — бежать. Бежать на запад, к закатному солнцу, прочь от мучителей. Но она знала, что её поймают. Она не ожидала, что он вернёт её сюда, но теперь, стоя на знакомой дороге, она поняла: она вернётся к Джинни, к детям, к Джастину. В конце этого кошмарного дня у неё было место, где её любят. Во рту стоял кислый привкус, но мучительная боль голода ушла. Она ненавидела свою одежду, но скоро у неё будет новая. Она ненавидела этот дом, но там всё же было… безопасно. Глаза защипало, когда она увидела очертания Отчуждения. Она почти бежала. В конце концов, у неё была семья. Однако Гермиона не знала, что её ждёт впереди.