Багровый луч надежды

Дурное предчувствие — холодное, липкое — настигло Гермиону в тот самый миг, как она пересекла порог общей спальни в Отчуждении. Иногда её преследовали подобные ощущения. Это угнездилось в груди незваным гостем, от которого невозможно избавиться, и никакой свет не мог его прогнать. Ничто… И тут Гермиона увидела койку Джинни. Предчувствие сменилось ледяной волной паники. Она рвалась из самого сердца, грозя заморозить кровь в жилах, и Гермионе пришлось замереть, чтобы устоять на ногах. Джинни сидела на кровати и тихо всхлипывала, уткнувшись в плечо Джастина. Рядом с ней, сжавшись в комочек, сидела Лили. Слава Мерлину, Лили… с Лили всё было в порядке. Гермиона рванулась вперёд. Сердце заколотилось в паническом ритме, и тут она осознала: Лили здесь, рядом с матерью, но мальчиков нет. О, нет. Сердце пропустило удар, а когда Лили подняла на неё свои огромные зелёные глаза, по телу Гермионы пробежал рой ледяных мурашек. — Миона! Ты вернулась! Вернулась! Детский крик заставил взрослых вздрогнуть и привлёк ненужное внимание соседей, но Гермионе было всё равно. Она подхватила Лили на руки, крепко прижимая к себе, вдыхая знакомый, сладкий запах её волос. Дурные вести уже настигли её — мальчиков не было, — и она знала, просто знала, что где бы они ни находились… Голос Лили звучал приглушённо, потому что девочка уткнулась ей в шею: — Мама говорила, ты можешь никогда не вернуться, но я надеялась! Миона! Я не хотела, чтобы ты уходила. Совсем не хотела. Я думала, плохие люди тебя не вернут, но они вернули! Крохотные ручки стиснули плечи Гермионы, и её слова, сладкие и наивные, одновременно разбивали сердце и исцеляли его. — Они забрали Альби и Джеймса, — произнесла Лили с простодушием ребёнка, ещё не познавшего всей жестокости мира. Эта новость, к которой она, казалось, была готова, всё равно сбила её с ног, как Хогвартс-экспресс. Несколько секунд Гермиона не могла дышать. Потом она бросилась к Джинни, которая всё так же беззвучно рыдала на плече Джастина. Гермиона на миг замерла, прежде чем опуститься рядом и убрать длинную рыжую прядь с её заплаканного лица. — Джинни, я здесь. От её шёпота подруга вздрогнула и подняла голову. Её пальцы, ледяные, как смерть, потянулись к руке Гермионы. — Миона, слава Мерлину, ты вернулась. Что они позволили тебе вернуться… я… Но о мальчиках она ничего не сказала, лишь её рыдания стали громче. Гермиона подавила собственную панику, пытаясь заставить себя спросить: — Мальчики… Джинни…? Она приготовилась к худшему. К образу Пэнси с палочкой в руке… и к безжизненным телам на полу. Но заговорил Джастин, его голос был натянут, как струна: — Она сказала, что здесь не хватает места. Паркинсон пришла и забрала всех старших детей. Оставила только Лили. Сказала, что их вернут в Азкабан. Я не знаю почему, просто… мы не могли с ней спорить. Она была в ярости. Рыжеволосая девушка опустила голову. И пусть новость о том, что мальчики живы, принесла крохотное облегчение, сердце Гермионы разрывалось от рыданий Джинни. Девушка, чистокровная волшебница, такая же, как они, подвергается таким страданиям! Если бы только удалось объяснить… — Я даже не успела с ними попрощаться! — выкрикнула Джинни сквозь слёзы. Гермиона склонила голову, переплетая свои пальцы с её, пытаясь подарить хоть каплю утешения. Но она знала, что этого мало. Этого никогда не будет достаточно. Никто не заметил, как у входа в спальню, на фоне угасшего заката, замерла тень. Бледное лицо, отблеск светлых волос. Он стоял там, безмолвный и задумчивый, наблюдая за развернувшейся перед ним сценой боли, и чувствовал лишь собственное бессилие и вину. Он не мог спасти её от этого. И даже если бы попытался, этого никогда не было бы достаточно.

Ранее тем же утром

Пэнси Паркинсон подняла глаза, когда дверь её кабинета в Отчуждении распахнулась. Внутрь проскользнула Беллатриса Лестрейндж и с громким стуком захлопнула за собой дверь. Пэнси встала, чтобы поприветствовать начальницу, и натянула улыбку, хотя на душе у неё скребли кошки. Сегодня она пребывала в отвратительном расположении духа. Гадкое чувство охватило её, когда Руквуд донёс, что Драко Малфой приютил грязнокровку в своём кенсингтонском доме. Быстрый обход территории подтвердил её опасения: Гермионы Грейнджер нигде не было. Мерзкий ублюдок! Мешает мне делать мою работу! Это злило Пэнси до дрожи. Ярость была такой сильной, что она почти забыла о присутствии Беллатрисы. — Я получила твоё сообщение. Голос Беллатрисы был хриплым. Она отказалась сесть, и Пэнси пришлось смотреть на неё снизу вверх. Это раздражало. — Спасибо за быстрый отклик. У меня есть подозрения. Пэнси выпрямилась, не желая оставаться в унизительном положении перед ведьмой, с которой так отчаянно хотела быть на равных, хотя и знала, что этого никогда не случится. — Подозрения? Насчёт чего? В голосе Беллатрисы сквозили скука и насмешка. Внутри Пэнси вспыхнул гнев — тот самый, что поселился в её сердце с тех пор, как она начала работать на новое Министерство. — Насчёт того, как Драко Малфой следит за Отчуждением. И о нарушении субординации. Ответ прозвучал коротко, с ноткой презрения. — Не стоило вызывать меня по такому поводу. — Да. Тебе следует поговорить с ним напрямую. В конце концов, будет лучше, если вы уладите это между собой, не так ли? Пока Беллатриса говорила, она небрежно вертела в пальцах палочку, её тёмные глаза скользили по лицу Пэнси. Та прикусила губу. — И, возможно, я смогу получить ответ, почему он каждый день забирает грязнокровку в свой дом в Кенсингтоне? Она ненавидела собственный голос — он прозвучал по-детски пискляво. Она ненавидела чувства, которые вызывал в ней Драко Малфой; он вытаскивал на поверхность неуверенность и разочарование, которые Пэнси почти никогда не испытывала. Она была сильной. Она знала, что может быть безжалостной. Но только не тогда, когда дело касалось этого светловолосого начальника патруля. Гр-р-р. Она его ненавидела! Беллатриса злорадно расхохоталась. — Ах, так дело в ревности, да? Она глумилась над ней, качая головой. Паркинсон изо всех сил старалась не покраснеть и возмущённо ощетинилась. — Вовсе нет! Речь не о… Беллатриса отмахнулась. — Избавь меня от подробностей. Мне нет дела до твоих жалких проблем, девчонка. То, что происходит между тобой и моим племянником, — не то, на что я стану тратить время, поняла? Грязнокровку выбрала жена Драко, если ты забыла, что она существует. И та всего лишь прислуга в их доме. Лицо Пэнси вспыхнуло. Она боролась с унижением и напоминанием о том, что Драко женат. К чёрту всё! И к чёрту его за то, что женился на ней! Она прочистила горло и провела пальцем по столу, пытаясь собраться с мыслями. — То есть, теперь мы можем выбирать себе грязнокровок и выводить их из Отчуждения, когда нам вздумается? Разве это не противоречит самой цели этого места? Беллатриса рассмеялась. — Не проси меня объяснять тебе прихоти Астории Малфой. Драко, кажется, совсем потерял от неё голову, — напомнила она с той самой жестокой точностью, с которой любила давить на больное. Это доставляло ей не меньшее удовольствие, чем Круциатус. Пэнси побагровела, а Беллатриса продолжила: — Я говорила ему, что быть Малфоем — это нечто большее, чем пускать слюни на смазливых чистокровных дурочек, но разве он меня слушает? Она хихикнула. — В любом случае, меня мало волнует, что происходит с теми, кто пошёл против воли Повелителя. Пэнси уставилась на неё, тяжело сглотнув. В её извращённом уме завертелись шестерёнки. — С теми, кто пошёл против воли? — резко выпалила она. — А что насчёт полукровок? Предателей крови? Беллатриса равнодушно пожала плечами. — Мне на них плевать. Глаза Пэнси загорелись злорадным огнём. — Они просто ничтожества, — пробормотала она себе под нос. Драко отнял у неё одну игрушку? Что ж, она найдёт другую. И в эту игру можно играть вдвоём.

***

Месяц спустя

Много лет назад, ещё в Хогвартсе, Драко решил, что Маркус Флинт — редкостный придурок. Но он никогда по-настояшему не задумывался, каким омерзительным извращенцем тот был, пока им не пришлось работать вместе в Министерстве. Пока Флинт, чавкая, пожирал свой обед в общем зале Отчуждения, Драко изо всех сил старался не морщиться от его сальных рассказов об очередной грязнокровке, которую тот уволок из «гостиничного номера» Сивого. Драко лениво гадал, где именно оборотень держал своих жертв, но не мог вспомнить ни адреса, ни других деталей об этом существе. Если Флинт был просто придурком, то Сивый — омерзительной, садистской тратой плоти и воздуха. Он окинул взглядом свой собственный обед — картофель в мундире и нежное жаркое, приготовленное накануне Грейнджер. Блюдо было на удивление вкусным, и в этом крылась часть проблемы. Он вынужден был признать, что Грейнджер была хороша во многом. И дело было не только в том, как ловко она управлялась с тряпкой или пекла восхитительный йоркширский пудинг, — Драко ловил себя на том, что думает о ней, когда её нет рядом. Это было неправильно… абсолютно неправильно. Но, с другой стороны, думать о Грейнджер было всяко лучше, чем слушать возбуждённые бредни Флинта. — Ты уже трахнул её, Малфой? Ухмылка сделала и без того уродливое лицо Флинта совершенно отталкивающим. Драко с трудом подавил гримасу отвращения и проглотил картошку, боясь подавиться. — Что? — Ту горячую штучку, что якобы убирает твой дом? Хочу знать, что ещё входит в её обязанности. Гадкий комментарий потонул в лошадином ржании Флинта, который с довольным видом откинулся на спинку стула. На этот раз Драко вздрогнул. — Я не такой, как ты и твои дружки, Флинт. Я уже говорил, что не собираюсь пачкаться связью с грязнокровками. Я лучше умру, чем прикоснусь к ней! Флинт скептически приподнял густую бровь. — Кто же отказывается от хорошего секса? Полагаю, брак сделал тебя ханжой. — А на тебя время, очевидно, никак не повлияло. Он поднялся. Аппетит пропал, несмотря на все кулинарные таланты Грейнджер. Впервые за долгое время Драко отчаянно захотелось убраться подальше от Флинта и от этого проклятого Отчуждения. Даже мимолётный взгляд на Маркуса вызывал у него озноб. К тому же, без присутствия Грейнджер это место стало невыносимым. Флинт снова расхохотался. — Да не уходи ты, Малфой. Мы же просто болтаем. Это всего лишь секс, и ты должен признать, грязнокровки очень падки на член. Драко сглотнул и выпрямился, чувствуя, как затекла спина. — Ты отвратительный подонок. И мне плевать, что ты делаешь с грязнокровками или любой другой женщиной. Удачи тебе, но избавь меня от мерзких подробностей. Он развернулся, схватил свои вещи и выскользнул из здания, стараясь выглядеть как можно более грозно. Он определённо не хотел, чтобы кто-то знал, что заставили его почувствовать слова Маркуса об использовании Грейнджер… в таком смысле. Чёрт! Он тут же решил, что пошлые мысли в его голове — вина Флинта. Сам-то он о Грейнджер в подобном ключе не думал. По крайней мере, до недавнего времени. У него давно не было секса, и это, к сожалению, тоже было частью проблемы. И она грязнокровая сука. Он обнаружил, что стоит на окраине Отчуждения, глядя на дорогу, уводящую прочь из этого места. Даже если она сука, она м… Его губы скривились в тоскливой усмешке. Хорошо, что он был один. Неужели он и впрямь считает Грейнджер… своей? Нет. Исключено. Во всяком случае, она не принадлежала Флинту. Мысль о том, что Флинт может приблизиться к Грейнджер, вызвала в нём приступ ярости. Он решил, что это лишь потому, что даже такая, как Грейнджер, не заслуживает, чтобы её касался такой тупица, как Маркус. Он только что спас её от жестокости Пэнси, а теперь ему придётся разбираться с похотливым ублюдком Флинтом. Драко аппарировал в Кенсингтон. Он был уверен, что, даже если Флинт в своих извращённых фантазиях возжелает Грейнджер, он не сможет просто так прийти и забрать её из его дома. Она в безопасности. Она в безопасности от Флинта. Но что насчёт… меня? Грязные разговоры за обедом — одно, но Драко начал понимать, что слишком часто думает о чувствах, которые пробуждала в нём Грейнджер. И это были не только трудноуправляемые сочувствие и симпатия. Нет, это были опасные чувства, что на цыпочках подкрадывались к границе, которую он не смел переступать. Это были бессмысленные чувства, которые вызывали в нём приятную, тягучую боль. Она — грязнокровка. Это правда. Но в этом мире такие, как Флинт, Мальсибер и Сивый, закрывали на это глаза, трахая любую симпатичную женщину. Какое это имело значение? Для чего ещё нужна грязнокровка, если не для секса? А Грейнджер была… Я не могу так о ней думать. Никогда. Чёрт, неужели я настолько отчаялся? Одежда, которую он дал ей, хорошо на ней сидела. Фактически, как вторая кожа. И это мешало её не замечать. Она была худой, но регулярное питание сделало своё дело, и даже слепой бы заметил, что её формы округлились во всех нужных местах. Местах, которые он разглядывал каждый раз, проходя мимо. Она молчала, но он знал, что она здесь. И чувствовал себя неуютно, когда её не было в доме, а он продолжал о ней думать. «Она отвратительна», — сурово сказал он сам себе, когда в поле зрения показался его дом. Да, возможно. Но она была привлекательной. Не так, как Астория. Грейнджер была… утончённой. Драко винил во всём проблемы в личной жизни. Винил Асторию в том, что та была бесчувственной куклой. Не то чтобы он хотел считать Грейнджер привлекательной. Он не хотел. Она не такая. Совсем. Даже после того, как она стала заботиться о себе, а сытная еда вернула румянец её щекам и блеск её невероятно густым волосам. Он наблюдал, как она работала в саду, и восхищался тонкими локонами, выбивавшимися из собранной на затылке копны. Он был загипнотизирован тем, как солнце целовало её кудри, придавая им медный оттенок. И когда она возвращалась в дом, вытирая пот со лба, его тело реагировало самым неподобающим образом, и он задавался вопросом: каково это — прикоснуться к ней, поцеловать её в шею, попробовать на вкус, вдохнуть аромат согретых солнцем волос и… Разорви меня гиппогриф! Она надела новую одежду и стала нормально питаться, и это меня возбудило? Он откашлялся, чувствуя, как на лбу выступила испарина. Нет, конечно, он не возбудился. Но что-то шевельнулось в штанах, и та самая приятная боль шёпотом воззвала к желанию. Вот и доказательства обратного, Драко. «Что ж, с этим уже ничего не поделаешь», — решил он. Он явно сходил с ума, но ему в любом случае нужно было действовать, невзирая на эти невозможные чувства. Он не был похож на Флинта. Или на остальных. Потому что у него всё было под контролем. Контроль. Ему просто нужно было об этом помнить. Вот и всё.

***

Гермиона знала: для Астории это была лишь игра, способ утвердить свою власть. Она стояла на четвереньках на холодном кухонном полу, чувствуя себя униженной под взглядом темноволосой красавицы, что взирала на неё сверху вниз. — Когда я говорю вынести мусор, это значит весь мусор, а не только то, что ты соизволила выбросить. Посмотри ещё раз! Гермиона повернула голову к зловонному мусорному баку и увидела на дне липкую кожуру от фруктов и останки протухшей курицы. Она собиралась их выбросить, но в утренней спешке просто не успела. Астория ткнула её носком изящного ботинка. — Ты оставила это здесь, так? Тогда делай, что я сказала! Гермиона напряглась, сдерживая рвотный спазм от омерзительного запаха. — Я не буду это есть! В её голосе прозвучало открытое неповиновение, и она едва увернулась от пинка, когда Астория разразилась смехом. — О, ещё как будешь! Тебе пора научиться подчиняться, шлюха. Ты всего лишь мерзавка, которая портит мне репутацию, ты хоть знаешь об этом? Если мои подруги узнают, что мой муж притащил в дом грязнокровку в качестве служанки, они меня на смех поднимут. Раз ты не можешь толком выполнять свою работу, я преподам тебе урок. С этими словами она выхватила палочку из кармана своего нефритово-кремового платья и хлестнула Гермиону. Та вздрогнула от острой боли, но осталась на месте, отказываясь подчиниться. Это сломило бы её самым постыдным образом. Ни один человек, даже грязнокровка, не должен есть из мусорного ведра. Её сердце колотилось от ярости, но она молчала, продолжая своё упорное, безмолвное сопротивление. Последний месяц она безропотно выполняла любую грязную работу, которую придумывал для неё Малфой, а в Отчуждении слушала, как Джинни плачет по ночам, прижимая к себе Лили. Ей приходилось терпеть перешёптывания и насмешки других женщин, которые называли её шлюхой Малфоя. А в те дни, когда она оставалась в лагере, ей приходилось сносить сальные взгляды и улюлюканье чиновников, считавших, что, как только Малфою она надоест, настанет их черёд. Худшим из них был Руквуд — его зловещие глаза, казалось, раздевали её на месте. Гермиона содрогнулась при мысли об этих мужчинах, но потом задалась вопросом: было ли это хуже того, через что она уже прошла благодаря садистке Пэнси Паркинсон? В любом случае, её это уже мало волновало. — Сейчас же, — приказала Астория и, вцепившись пальцами в шею Гермионы, попыталась силой окунуть её лицом в мусорное ведро. Девушка на коленях лишь плотнее сжала губы. Внезапно в дверях послышались шаги. — Надеюсь, мне только кажется, что ты пихаешь её лицом в мусор, Астория. Гермиона чуть не разрыдалась от облегчения, услышав бархатный, протяжный голос Малфоя. Болезненная хватка на её шее мгновенно ослабла, и она отпрянула, увидев, как свирепо он смотрит на жену. — Ты разве не собиралась сегодня по магазинам? Почему ты ещё здесь? Уже давно за полдень. Семейный приём через две недели. Одному Мерлину известно, хватит ли тебе этого времени, чтобы найти подходящий наряд. Усмешка Астории была пугающе-злой. — Ах, вам не терпится побыть наедине? Прошу, не буду отвлекать вас от полуденных утех! — её глаза горели, щёки пылали. — Я не желаю терпеть её в нашем доме, если она даже не знает, как исполнять свои обязанности, Драко! Он шагнул вперёд и крепко схватил Асторию за руку. — Это я решаю, хорошо она их исполняет или нет. И я не позволю тебе помыкать ею, ясно? Темноволосая девушка выглядела так, будто вот-вот взорвётся. — Я не пойду на этот чёртов приём! — взвизгнула она по-детски и, вырвавшись, выбежала из кухни. — Поднимайся. Его голос прозвучал тише. Гермиона с усилием встала и, немного помедлив, заглянула ему в глаза. Она не поблагодарила его. Вообще ничего не сказала. — Я не знал, что она будет здесь, — снова заговорил он. — Впредь я буду следить, чтобы этого не повторялось. Странно было не услышать обвинений в свой адрес. Ни слова о её грязном языке. Ничего. — Уверена, что будешь, — отрезала Гермиона. — Тяжёлый день в Отчуждении? Что случилось? Очередь к дементорам была слишком длинной, Малфой? Пришлось убивать кого-то самому? Она посмотрела прямо в его серые глаза и увидела, как они расширились от яда её слов. Он замахнулся, чтобы ударить, но его рука замерла в воздухе. Вместо этого он прошёл мимо неё к еде, что ждала его на столе. — Ты должна следить за языком, ты же знаешь? Ну вот, по крайней-мере, прежний Малфой вернулся. — Должна? А кто-то здесь это делает? Он резко обернулся, его лицо вспыхнуло. — Это не твой дом! Кажется, ты начинаешь забываться. Ты ничтожество, Грейнджер. Рано или поздно тебе придётся выучить своё место и подчиниться. Гермиона ощетинилась и в тысячный раз пожалела о своём языке, который снова опередил разум. — Забавно, но я даже не представляю, как можно подчиниться ещё больше, Малфой! Ты забыл, что мой муж и лучший друг мертвы? Разве ты не видел шрамы и синяки на моём теле? А как насчёт последних шести лет? Меня отрезали от мира, морили голодом, избивали, высмеивали, а все, кого я любила, умирали! Что ещё, по-твоему, я должна пережить, чтобы, как ты выразился, подчиниться ещё больше? Её глаза горели от гнева и негодования. И что-то внутри него оборвалось.

***

Драко и сам не понял, что именно в нём сломалось. Она стояла в нескольких шагах, сжав кулаки, её лицо — мертвенно-бледная маска, под которой едва сдерживаемой яростью бушевал пожар. Он видел, как она ведёт эту внутреннюю, обречённую на проигрыш борьбу, и что-то в её голосе, в обвинениях и ненависти, пропитавших каждое слово, стало последней каплей. Ярость, кипевшая в нём, вырвалась наружу, поглощая всё его существо. — Сколько ещё? — шаг, и он уже впечатал её в стену. — Я покажу тебе, — прошипел он, его лицо оказалось в дюйме от её. Её запах — сладкий, мускусный, запах её кожи — ударил в голову, сбивая с ног, закручивая мир в тугую, пьянящую спираль. Грейнджер забилась в его руках, её гнев утонул в волне животного ужаса. — Я не обязана подчиняться тебе, Малфой! Слова были выплюнуты сквозь стиснутые зубы. Она всё ещё пыталась вырваться, но он держал её мёртвой хваткой: одна рука пригвоздила её к стене, другая вцепилась в челюсть, заставляя поднять голову. Драко чувствовал, как вздымается её грудь, как сердце бьётся под его ладонью — испуганный, загнанный зверёк. — Ты забыла, Грейнджер? Либо это, либо смерть, не так ли? Она отпрянула, в глазах её застыл ужас, когда он схватил её за шею, притянул к себе и впился в её губы — карающий, собственнический, обжигающий поцелуй. Поцелуй, о котором он запрещал себе думать неделями. В этот миг он забыл обо всём. О том, что это ставит его в один ряд с Флинтом и Сивым. О том, что он становится таким же отвратительным ублюдком, использующим грязнокровок для утоления своих извращённых фантазий. В тот момент он не мог думать ни о чём, кроме всепоглощающего желания обладать ею. Да, он был сбит с толку, раздавлен собственными эмоциями, но остановиться уже не мог. Он вытолкал её из кухни в коридор. Его пальцы, грубые и жадные, впились в её волосы, нетерпеливо вырывая заколки, пока его губы грубо сминали её собственные. Поцелуй был жестоким и с каждым мгновением становился всё более голодным. Один рывок — и её волосы медной волной рассыпались по плечам. Драко прерывисто вздохнул, его пробила дрожь, прежде чем он снова прижался к её губам, вдыхая аромат раннего осеннего бриза, запутавшийся в густых прядях. В комнате стоял лишь звук его сбитого дыхания. Ему показалось, что Грейнджер вовсе перестала дышать. Он сам не верил в реальность происходящего. Это дурной сон, — пронеслось в голове. Ужасный кошмар, рождённый его сексуальным голодом. Неужели он и вправду целует её? Он врезался спиной в небольшой столик в коридоре. Хрустальная ваза качнулась и с оглушительным звоном рухнула на деревянный пол. Звон разбитого хрусталя — как пощёчина. Он резко отстранился. Она тут же попыталась оттолкнуть его, и странный, сдавленный всхлип сорвался с её распухших губ. — Ты мерзкий, грязный засранец! — прошипела она, снова пытаясь вырваться. Слова доносились до него сквозь туман похоти, не имея смысла. Он жаждал большего. Ещё одного глотка. Его глаза скользили по её залитому краской лицу. — Видишь, насколько «больше» ты можешь подчиниться? — прошептал он, всё ещё зарывшись пальцами в её волосы. — Видишь, что я могу заставить тебя сделать? Не дожидаясь ответа, он снова впился в её губы. Но на этот раз поцелуй стал иным. Более глубоким, исследующим, требующим. Он провёл языком по линии её верхней губы, затем по нижней. Она ахнула, и он заглушил этот звук, вторгаясь в её рот, впитывая вкус её мягких, податливых губ, которые не должны были быть такими великолепными, такими желанными. Гермиона перестала сопротивляться. Она не могла, когда его руки так яростно сжимали её волосы, а его рот полностью подчинил себе её волю. Когда его язык самозабвенно исследовал её рот, её колени подогнулись. И хотя она знала, что этот поцелуй — наказание и унижение, она не могла отрицать то горячее, тающее чувство, что разлилось по её телу в тот миг, когда его язык вторгся внутрь. Он целовал её, и губы Малфоя соблазняли, захватывали, дразнили, и через несколько секунд её собственный язык, будто против её воли, ответил на его напор, и в этот миг унизительная ласка превратилась в нечто, что хотелось продлить до бесконечности. Но он оборвал всё так же резко, как и начал. Отстранился, оставив её сбитой с толку, напуганной и… опустошённой. В его взгляде смешались паника и страсть. Он попятился, и под его ботинками хрустнули осколки стекла. Они смотрели друг на друга целую вечность. Затем он указал на пол. — Убери этот чёртов хлам, — пробормотал он, и его дрожащая рука прижалась к губам, будто он был в ужасе от того, что только что совершил. — Сейчас же. Резко развернувшись, он зашагал прочь, оставив её одну под пристальным взглядом, который, казалось, унёс с собой частичку её души.