Багровый луч надежды

Если ты хочешь меня, я — твоя. Драко отсутствующе вперил взгляд в свой полупустой стакан с джином. Огневиски тоже был неплох, когда хотелось опрокинуть стакан-другой, но терпкий вкус маггловского алкоголя порой казался ему более подходящим. К тому же, в маггловском баре было проще затеряться, скрыться от чужих глаз. Пожиратель Смерти, ищущий уединения среди тех, кого приучен был презирать, — в этой иронии он находил мрачное удовольствие. Когда его пальцы стиснули холодное стекло, джин едва не выплеснулся через край. Он сбежал из Отчуждения. Не сказал ей, что не придёт. Не предупредил никого из своих людей, что его не будет. Просто ушёл, не оглядываясь и не размышляя. Единственным спасением от мыслей, от её образа, въевшегося в сознание, казался алкоголь. Но даже три или четыре порции джина не смогли выжечь из памяти лицо Гермионы Грейнджер. Чёртов Мерлин! Драко не мог облечь в слова то, что почувствовал, когда она коснулась его, когда посмотрела на него, когда произнесла эти слова. Слова, что гулким эхом отдавались в висках, сотрясая разум и пробуждая тёмное, мучительное желание. Если ты хочешь меня, я — твоя. Он заёрзал на высоком стуле. По телу растеклась тягучая, болезненная истома — эхо её поцелуя. Сначала жестокого, почти карающего, а после — нежного, отчаянного, впившегося в его губы со всей страстью, на которую она была способна, прежде чем он отстранился. Она каким-то образом поняла. Тайное желание, которое он сам считал уродливым и порочным, перестало быть его секретом. Ему не хотелось её желать, но… Чёрт возьми, она знает. Какого чёрта она творит? Преследует? Неужели она прочла его мысли? Неужели он не сумел их скрыть? Впрочем, удивляться не стоило. В конце концов, грязнокровка, насколько он помнил, была самой одарённой ведьмой их поколения. Эта причина в его личном списке ненависти стояла едва ли не на первом месте, уступая лишь её дружбе с Поттером. Драко годами ненавидел её за то, что, как бы он ни старался, Грейнджер всегда его превосходила. Всезнайка. Драко криво усмехнулся, прокручивая в пальцах стакан. И ведь это было правдой. Мерлин, как она на него смотрела! Словно он был единственным мужчиной в мире. Словно она могла умереть, если не получит его… Нереально. Иллюзия. Она ищет его слабые места. Она хочет, чтобы он почувствовал, что… Драко замер, одним глотком осушил стакан. Джин опалил горло и огненной волной ударил в кровь, заставляя мир вокруг поплыть. И снова, как наваждение, вернулся запретный вопрос: каково это — быть с Грейнджер? Сдаться и просто попробовать. Один раз. Одна ночь. Всё. Его пальцы дрогнули от одной мысли, что он снова будет с кем-то. И не просто с кем-то… она была… была… Он с ненавистью уставился на пустое стекло. Соблазнительная маленькая ведьма. И ведь он был бы не первым, верно? Другие уже делали это. Спали с такими, как она. Он никому не расскажет. Это останется его маленьким грязным секретом. В памяти снова вспыхнуло её лицо в закатных лучах: спутанные волосы, выбившиеся из небрежного узла пряди на соблазнительном изгибе шеи, губы… Её близость могла его уничтожить. Или подарить немыслимое наслаждение. Блять. Нет, даже тысячи сортов самого крепкого джина не избавят его от этого чувства. Драко заблудился в паутине, которую сплёл сам. И теперь… Обменять Грейнджер на Поттер. В этом его проблема. Скажи он Пэнси, чего хочет, и та поменяет её на Лили. Но тогда… Тогда он потеряет Грейнджер. Мысль обрушилась на него с оглушительной ясностью. Что ж, этому, чёрт возьми, не бывать. Может ли он помочь Лили? Возможно. Но с огромным риском для них троих. Сможет ли он выполнить свою часть сделки? Если ему нужна Грейнджер — да. Стоит ли оно того? О чём он вообще думает? Заметив на себе косые взгляды посетителей, Драко уронил голову на барную стойку и глухо застонал.

***

Гермиона смотрела в зеркало. Из отражения на неё глядела незнакомка с широко распахнутыми, полными скорби глазами. Она провела всё утро в работе по дому, не останавливаясь даже на миг, чтобы перекусить. Чтобы не сломаться, не рассыпаться на части, ей нужно было занять руки. Лили… Гермиона зажала рот ладонью, пытаясь подавить рыдания, сотрясавшие плечи. Лили… За ней пришли на рассвете. Гермиона знала, что никогда не сможет забыть отчаянные крики маленькой девочки, её слёзы, то, как она вырывалась, пока один из них не ударил её, заставляя замолчать. Она не сможет стереть из памяти зелёные, полные ужаса глаза малышки. И никогда не забудет мертвенно-бледное лицо Джинни Поттер, потерявшей единственную дочь из-за прихоти бездушного монстра вроде Пэнси Паркинсон. Последнее, что она слышала от Джастина, — Лили увезли в Лондон, в квартиру Пэнси. Я должна найти способ вытащить её оттуда! Увезти подальше от Пэнси, от этого проклятого места, от Отчуждения. Но сколько бы она ни думала, ни одна идея не казалась осуществимой. Все пути вели в тупик. В этом мире у неё не осталось ни одного друга, обладавшего хоть толикой влияния. А последняя надежда умерла вместе с отказом Драко Малфоя. Почему он не хочет меня? Разве не все мужчины этого хотят? Утопая в волне стыда и отвращения к себе, Гермиона отвернулась от богато украшенного зеркала и, спотыкаясь, вышла из ванной. Она поднялась по лестнице туда, где оставила швабру и ведро, и, пытаясь сморгнуть слёзы, не заметила, как оказалась на четвёртом этаже. Здесь находилась роскошная уборная, отделанная мрамором, — та самая комната, где она пережила унижение в свой первый день. Остановившись посреди помещения, Гермиона с ненавистью посмотрела на своё отражение в зеркале в полный рост. Я стану шлюхой для Пожирателя Смерти. Осознание окатило её такой волной ярости, что захотелось кричать. Так вот к чему всё пришло? Им мало было её жизни? Теперь она должна отказаться и от собственного достоинства? Лили… Ради Лили она на это пойдёт. Гермиона собралась с духом и подошла к зеркалу, вглядываясь в своё бледное лицо. Заставила себя выдавить улыбку. Отражение ответило ей неестественным, жалким оскалом. Простонав, она предприняла ещё одну попытку, на этот раз чуть приподняв подбородок. Рука сама потянулась к волосам, накручивая на палец выбившийся из пучка шоколадный локон. Он хочет меня… Увы, это всё, что у неё было. Единственная надежда. Последняя карта, которую предстояло разыграть. Она снова взглянула в зеркало и увидела, как по щеке медленно ползёт одинокая слеза. Если я дам ему то, чего хочет любой мужчина, он ведь поможет? Он ведь уже спасал мне жизнь, так? Эта мысль заставила её встрепенуться. Игра ещё не окончена. В конце концов, несмотря на все её усилия, он её оттолкнул. Изучая свой аккуратный нос и большие карие глаза, которые всегда считала довольно выразительными, она наткнулась на ещё одну горькую правду. Что, если я просто не знаю, как быть той, которую хотят? Я никогда не сходила с ума по мужчинам. Я не умела флиртовать. С Роном всё было иначе… сначала дружба, а потом… Гермиона прерывисто вздохнула. Она смерила своё отражение оценивающим взглядом, проведя руками по телу и испытывая горькую смесь стыда и страха. Затем неловко вытащила шпильки, позволяя волосам рассыпаться по плечам бурей спутанных кудрей. Снадобье «Простоблеск»… я бы всё отдала за один флакончик! Закусив губу, она принялась обыскивать шкафчики и туалетный столик в отчаянной надежде, что безупречные волосы Астории — не дар природы. Ни у кого не могут быть такие волосы без посторонней помощи! Она едва не вскрикнула, когда в углу одного из ящиков наткнулась на то, что искала. Схватив флакон с зельем для волос, она бросилась обратно к зеркалу. Годы пренебрежения давали о себе знать: даже зелье не смогло полностью укротить её локоны, но ей всё же удалось привести их в относительный порядок. Теперь кудри мягче обрамляли её лицо. Вот так… Наклонившись к зеркалу, Гермиона задумалась, что ещё можно сделать. Быстро сообразив, она ущипнула себя за щёки, чтобы вызвать румянец, и несколько раз прикусила губы, придавая им цвет. Она, Гермиона Грейнджер, никогда не уделяла много времени своей внешности. И никогда не думала, что дойдёт до такого, особенно после того, как вышла замуж за Рона, а мир, который она знала, рухнул… Гермиона со вздохом посмотрела на девушку в зеркале. Отражение источало печаль и тревогу, гнездившиеся в её сердце, но с этим она ничего не могла поделать. Потрёпанная одежда, растрёпанные волосы, лицо без косметики — это было лучшее, на что она была способна. Удовлетворившись результатом, она выскользнула из ванной и направилась к спальне Драко и Астории. Она бывала здесь лишь для смены белья, и сейчас, войдя внутрь, замерла, осматриваясь. Огромная комната с высокими потолками и массивными окнами от пола до потолка, задрапированными тонкими, почти невесомыми занавесками. За окнами виднелась небольшая балюстрада. Кровать казалась самой большой из всех, что Гермиона когда-либо видела; постельное белье было кремовых и белых оттенков. Мебель из тёмного дуба — комод, туалетный столик Астории. Гермиона провела пальцем по его поверхности. Хотя она знала, что здесь спала супружеская пара, единственным признаком присутствия Астории был пыльный столик, заваленный баночками, расчёсками и косметикой. «Не такая уж она и идеальная», — беззвучно произнесла Гермиона. В комнате почти не было личных вещей. Ни фотографий, ничего, что могло бы рассказать о Малфое за те шесть лет, что она его не видела. От этого комната казалась жуткой и безликой. Наконец, тяжело вздохнув, Гермиона опустилась на невероятно мягкий матрас и провела пальцами по плотному кремовому одеялу. Могло быть и хуже. Я могла бы достаться кому-то другому. Руквуду с его злыми глазами. Или Флинту. Мерлин, по крайней мере, Малфой проявил ко мне хоть каплю доброты. А другие… Она вздрогнула. Я делаю это ради Лили. Я должна. У меня больше ничего не осталось. Собравшись с духом, она затаила дыхание, услышав, как внизу хлопнула входная дверь. Малфой вернулся. Несколько мгновений она не слышала ничего, кроме оглушительного стука собственного сердца. А затем — его шаги. Когда он вошёл, на его лице отразилось замешательство. Его щёки горели, словно он только что вошёл с мороза, и лишь потом Гермиона поняла: он пьян. И действительно, когда Малфой пересёк порог, воздух наполнился терпким запахом джина и табака. — Убирайся. Слова прозвучали резко. Он прошёл мимо неё к дверям, ведущим на балкон. — Я нанял тебя вести хозяйство, а не рассиживаться на моей кровати. Он вышел на балкон, и стеклянная дверь за ним закрылась. Драко нащупал сигарету, прикурил дрожащими пальцами и глубоко затянулся, глядя на полупустую улицу. Присутствие Грейнджер в его спальне выбивало из колеи, но он не собирался сдаваться, как бы она ни пыталась его вынудить. Она не пошла за ним, но он чувствовал её взгляд, и от этого воображаемого образа у него сводило скулы. Она… что-то сделала с волосами? Что, чёрт возьми, она творит? Прикрыв глаза от бушующих внутри эмоций, Драко сделал ещё одну затяжку. Балконная дверь открылась. Он напрягся, но не обернулся. Теперь он точно знал, что это она. — Что ты делаешь в моей спальне, Грейнджер? — его голос сочился презрением, которое, однако, не могло скрыть надломленных нот. Она глубоко вздохнула. — Думаю, ты и так знаешь. Он резко повернул голову, впиваясь в неё взглядом серых глаз. Гермиона сглотнула, но не отвела взгляда, выдерживая его пронзительный напор. — Она ребёнок. После всего, через что её семья прошла… неужели ты думаешь, я не сделаю всё, что в моих силах, чтобы спасти её? В её голосе не было ни злости, ни печали — ничего из того, что он ожидал услышать. Лишь тихое смирение и твёрдая решимость. В её глазах светилась надежда, когда она шагнула к нему, поднимая ладонь, чтобы коснуться его лица. Хоть он и жаждал этого прикосновения больше всего на свете, он перехватил её запястье, не давая руке коснуться своей кожи. — Когда я сказал, что не могу тебе помочь, Грейнджер, это не было ложью. — В уголках её глаз заблестели слёзы, но он, стиснув зубы, продолжил: — У меня есть обязательства перед Тёмным Лордом. И если бы мне пришлось выбирать между тобой и…  — Он отвернулся, поморщившись. — Что ж, я бы никогда не выбрал тебя. Драко не мог на неё смотреть, боясь утонуть в её выразительных глазах. Вместо этого он слепо уставился в темноту. Сигарета в его пальцах погасла. Он отбросил её и тяжело вздохнул. — Я знаю, что ты не такой, — прошептала она. Он вздрогнул, когда порыв ветра донёс до него её запах, а непослушная прядь её волос коснулась его локтя. Драко резко отшатнулся, испугавшись её близости — и той слабости, что росла в нём всякий раз, когда она была рядом. — Нет. — Да, — не уступила она. — Я видела это в тот день в Лондоне, когда мы впервые увиделись. Он долго молчал, потом медленно повернулся, приподняв бровь, и посмотрел на неё. Следом резко развернулся и вернулся в спальню; за его спиной хлопнула стеклянная дверь. Гермиона знала, что ещё не поздно, что нельзя сдаваться, и, не колеблясь, шагнула за ним. Малфой метнул в её сторону мрачный взгляд, в котором плескались злость — и что-то ещё, чему она не нашла названия. — Не удивлён, Грейнджер, — насмешка в его голосе обожгла. — Играешь в Мать Терезу для грязнокровок? Как далеко, думаешь, сможешь зайти? Почему ты никак не вобьёшь в свою кудрявую голову: в этом мире нет никого, кто сумеет тебя спасти! Он хотел ранить. Но удовольствия, видя, как карие глаза наполняются слезами, не почувствовал. Когда она заговорила, голос её сорвался: — Я должна по-попытаться. По щеке скатилась одинокая слеза, и ему до безумия захотелось стереть её поцелуем… Невозможно. Этого не может быть… Он хотел поцеловать её. Чёрт. Проглотив эту глупую мысль, Драко закатил глаза. — Ты ничего не значишь, Грейнджер. — Если я ничего не значу, тогда зачем ты спасал меня — снова и снова? Почему не дал мне умереть? Зачем? Ты ненавидишь меня, и я ненавижу тебя! — Чертовски верно. — Тогда зачем? Он сорвался: — Кто ты такая, чтобы задавать мне такие вопросы, Грейнджер? Закрой рот! Он отвернулся, прикрывая гневом страх — страх, что она видит его насквозь и поймёт: ответа у него нет. Возможно, она понимает больше, чем он. Сделав глубокий вдох, Драко попытался унять дрожь. — Оставь меня в покое, Грейнджер. Повисла тягучая тишина. — Драко… Его мир замер на долю секунды — от чувства, непривычного и остро-болезненного. А потом её проклятая рука — мягкая, тёплая, шелковистая — нашла его ладонь. Он дёрнулся, пытаясь высвободиться, но она не отступила. Волна отвращения накрыла его — пока он не понял: ненавидит себя за то, что хочет её, и её — за то, что она осмелилась прикоснуться. Почему бы просто не сделать это? Не повалить её на пол и не взять так, как грезил? Почему я колеблюсь? Он знал: это было бы просто. Она не сопротивлялась бы — даже если б не хотела. Драко стряхнул её руку и впился в неё взглядом, искривляя губы. — Посмотри на себя, — прошипел он, бесстыдно скользя глазами по линиям её тела и на миг забывая, что его не должны забавлять мысли о её согласии. — Я помню маленькую, глупую всезнайку, фанатично преданную гриффиндорской морали и чести. А теперь посмотри на себя! — в голосе звучал сорванный, тревожный надлом, но он уже не мог сдержать себя. Как же он ненавидел её. Как же хотел. Это было невозможно — чувствовать к ней хоть что-то. — Ты бы встала на колени и умоляла, если бы я захотел, правда? Он бросил вызов. Гермиона, чувствуя, как слёзы обжигают глаза, зажмурилась, но не отступила. — Если бы ты захотел. Её шёпот прозвучал ровно, без интонаций, и Драко невольно приоткрыл рот. — Так вот что тебе по душе? — выплюнул он. — Насилие тебя заводит, да? Он не смог скрыть дрожь в голосе, глядя в её заплаканные глаза. Она вздрогнула — от боли — и заговорила, губы её дрожали: — Это не насилие. Я хочу этого. Я… этого я желаю. Слова легли резко, огрубело, в тон её жёсткому взгляду. Но Драко понимал: это не страсть. Она не хотела его — не так, как должно. В нём клокотала ненависть, связанная узлом с острой потребностью. Ему хотелось, чтобы желала его — а не просто… Он задержал дыхание. Неужели это сон? Кошмар? Казалось невозможным, и всё же Грейнджер стояла перед ним и предлагала себя. Он попытался заговорить — но голос сперва сорвался на хрип. Когда сумел взять себя в руки, прозвучал всё равно глухо: — Глупая маленькая овечка, да? Предлагает себя большому и страшному Пожирателю Смерти? Она проигнорировала издёвку и выдержала его взгляд. В карих глазах проступила осознанная решимость. — Я буду той, кем нужно. Даже сказанное ею было отточенным, как сделанный выбор. Он зачаровано смотрел. Поднял руку, коснулся её локтя и скользнул ладонью ниже — едва-едва касаясь кожи. Она обхватила его пальцы и вновь прижала его руку к себе, давая молчаливое разрешение — делай что хочешь. У него перехватило дыхание. Тепло её кожи вспыхнуло на его ладони. Он сопротивлялся — и всё же откликнулся, слишком живо. Разум шептал: она не может тебя хотеть, зная, кто ты и что творили люди под твоим началом с её семьёй. Но тело жаждало её, а притяжение было иным, чем всё, что он знал раньше. Гермиона наклонилась ближе, и Драко вдохнул её запах, едва удержав стон, когда кончики её пальцев коснулись его губ. О, Боже… Его дыхание участилось, когда её горячий выдох обжёг ему рот. — Спаси Лили — и я твоя. Всё, что пожелаешь. Грейнджер. Грейнджер — и уже не она. Грейнджер — и соблазнительница. Никогда прежде его так не держали. Никогда прежде женщина не околдовывала его столь безжалостно. Он раскрыл глаза и уступил, выдохнув с горечью: — Просто дай мне это… Он простонал и поцеловал её. Его губы впились в её губы; дрожащие руки прижали её так крепко, что границы тел стерлись. Жар поглотил его, и это был добровольный плен. Сдаться её вкусу и прикосновению было до нелепости легко, и он углубил поцелуй, не удержав стон. Он хотел, чтобы это не кончалось никогда, потому что в её объятиях находил передышку от собственной серой, тягучей жизни. С ней было проще забыть, кем он стал. Возможно, потому, что он отчаянно этого хотел. Гермиона моргнула, когда поцелуй стих, и, сдерживая рвущийся наружу порыв, ждала, что он сделает следующий шаг. Она знала — это случится сейчас. Это будет Драко, и это спасёт Лили. Она всматривалась в его раскрасневшееся лицо и с неожиданной ясностью поняла: он нравится ей таким — оживлённым её прикосновениями. В груди приятно покалывало; дыхание стало глубоким, порывистым. Ей было любопытно: каково это — быть с ним? Отличатся ли его руки от рук Рона — когда-то давно? Все ли мужчины одинаковы? Будет ли так же? Или иначе? Холодно? Отчуждённо? Неважно. Я сделала выбор — и буду с ним жить. Ожидание натянуло и без того истёртые нервы, и дыхание стало сбиваться — на грани паники. Разве он не хотел её? Она недостаточно хороша? Он не поможет Лили? Гермиона раскрыла рот, чтобы заговорить, но он опередил — и лишил её слов. Малфой наклонился и поцеловал её лоб, щёки, веки. А затем снова нашёл её губы, и Гермиона обвила его руками. Она шепнула себе, что не будет получать удовольствие, что это всего лишь средство. Она ненавидит его, и он… Боже, он целовал её… Она растворилась, когда он углубил поцелуй — ещё и ещё. Её пальцы обвили его шею, скользнули в мягкие, шёлковые волосы, дёрнули, — Малфой прикусил её нижнюю губу, и у неё подкосились колени. Он пах дымом и огнём, с терпкой пряной нотой. Гермиона уступила, пила его жадно, словно этот мужчина мог утолить любую жажду. Драко чувствовал её ответ — и подумал: если это игра, он умрёт… если то, что вспыхнуло между ними, так никогда и не станет реальностью. Этого не будет. Не может. Она ненавидит то, кто я есть, а быть с ней — значит осквернить самого себя. И всё же он не отпускал. Девушка в его руках не сдерживалась. Она доверчиво следовала за ним, когда Драко, почти не глядя, повёл её через комнату, отыскивая кровать. Коснувшись задней поверхностью ног деревянного борта, он позволил себе упасть, увлекая Грейнджер за собой. Он не желал останавливаться. Не сейчас. Не когда ему так чертовски хорошо. Гермиона застонала, прижимаясь к крепкому телу, резкому на фоне мягкости матраса. Её ладони скользили по его плечам, груди, по длинным, тугим мышцам бёдер, возвращались к лицу — и снова к тёплым губам. Странно было сознавать: она что-то чувствует к человеку, от которого зависит её судьба. Её поцелуи прошли по линии его челюсти, по горячей шее, к ключице — там, где под кожей бился пульс, трепещущий, как пойманная бабочка. Его ответ заставил её шумно втянуть воздух; она спрятала лицо в изгиб его шеи. Ради Лили. Дрожащими пальцами она потянулась к его брюкам. Он мягко отстранил её, сместился к краю кровати и сел, зарывая пальцы в и без того взлохмаченные волосы. Она подалась следом, сокращая расстояние. — Я не могу. Я не буду, — произнёс Малфой глухо. В голосе звенели отчаяние. Неуверенность. Страх. Нет. Нет. Этого нельзя допустить. Он был ей нужен. — Драко… — Не называй меня Драко, — она сглотнула, всё ещё чувствуя, как гулко отдаются в теле удары сердца, как горячо печёт кожа там, где касались его пальцы. — Называй меня тем, кто я есть. Пожирателем Смерти, — слова прозвучали резко, как щелчок лезвия. Гермиона коснулась его плеча. Он вздрогнул. Она потянулась к его предплечью, и её пальцы легли на тёмную, уродливую Метку. Клеймо убийцы, расиста, бессердечного и ненавистного чудовища. Она легко скользнула пальцами по рисунку, на мгновение задержавшись на тонких розовеющих царапинах, которые оставила сама совсем недавно. Подняв его руку, она прижала её к своей груди. — Я знаю, кто ты, — прошептала она, не отрывая взгляда от его глаз. На его лице отразился ужас, когда она припала губами к Тёмной Метке, совершая немыслимый грех. Гермиона заставила себя не думать о том, что он делал. Не думай, кто он. Не думай, что он сделал. Ради Лили. Всё ради Лили. Она не отвела взгляда. — Я знаю, — повторила она шёпотом. — И я по-прежнему твоя. С её губ сорвался сдавленный, похожий на стон звук. Драко вырвал руку, словно её губы обожгли его, и с недоверием уставился на неё. Через секунду он сократил расстояние между ними, рывком усадил её себе на колени и впился в её губы — карающим, проверяющим поцелуем, заставляя её таять и подчиняться. Она не понимала: почему он просто не покончит с этим? Почему не возьмёт её, чтобы сделка была завершена? Но Малфой не спешил. Он двигался плавно… нежно. И ей это не нравилось. Это… это заставляло её чувствовать. Заставляло… хотеть. Когда он разорвал поцелуй, его глаза напоминали расплавленный свинец. — Ты хочешь меня? — Малфой простонал от желания, и Гермиона сглотнула. Сейчас. Это произойдёт сейчас. — Да. Она зажмурилась и прижалась к нему, чувствуя его дыхание на подбородке, на шее, ощущая лёгкие укусы, которые он оставлял на её коже, чувствуя его твёрдое, напряжённое тело, впивающееся в неё. — Лгунья, — прошептал он, прежде чем снова лихорадочно поцеловать её, запуская пальцы в её волосы. — Но, клянусь Мерлином, я слишком эгоистичен, чтобы меня это волновало. Я хочу тебя. Ты победила, Грейнджер. Я сделаю то, о чём ты просишь, пока ты будешь принадлежать мне. В любое время, в любом месте, как угодно. Гермиона распахнула глаза и растерянно уставилась на него, ловя на себе его голодный взгляд. Что он имеет в виду? Как угодно?.. Она подумала о Маркусе Флинте. Об ужасных слухах, что ходили о нём. О странных пристрастиях Руквуда. Ради Лили. Его руки заскользили вниз по её телу, вдоль линии юбки, к ягодицам. Его прикосновения обжигали противоречивым жаром. Гермиона изо всех сил боролась с желанием выгнуться ему навстречу, убеждая себя, что это отвратительно. Это только ради Лили. Только ради… — Моя, Грейнджер. Его слова — собственнические, полные первобытного желания, которого она никогда прежде не слышала. И они пробудили в ней глухую, тёмную тоску — боль, которую она отказывалась признавать. Потому что, в конце концов, она знала: он не любил её; он просто хотел её. А она не любила его; она нуждалась в нём, чтобы спасти Лили. Другого пути не было. Гермиона снова прикрыла глаза, отдаваясь его рукам. Она боялась, что не удержится на ногах, когда его пальцы проникнут под эластичную резинку её белья — туда, где было обжигающе горячо и влажно. Она нервничала, боялась, молилась, чтобы он был нежен, и наклонилась, чтобы поцеловать его — отвлечься, забыться. Драко обнаружил, что она была такой, какой он её себе и представлял — готовой, податливой. Он застонал от удовлетворения, углубляя поцелуй, пока его пальцы проникали глубже. Её тихий стон ударил ему в голову, кружа её от восторга обладания. Ему не терпелось увидеть румянец на её коже, вздымающуюся грудь, услышать звуки, которые она будет издавать, когда он наконец окажется в ней… Она хочет меня? Какое это имеет значение? Она предложила. Я не откажусь. Колени Гермионы подогнулись, когда его пальцы начали дразнить самые сокровенные точки её тела. Она стиснула бёдра. Его рука задвигалась быстрее, безжалостно, и она впилась зубами ему в плечо, бездумно роняя голову. Я ненавижу его… Ненавижу… Ненавижу… Она вцепилась в его плечи, когда рука Малфоя ускорилась ещё и ещё. Она больше ничего не чувствовала, кроме того, что он делал с ней. Ощущение нарастало, накатывая огненными волнами, пока тело, предав разум, не натянулось струной на одну оглушительную секунду — и не обмякло в его руках. На глаза навернулись слёзы. Всё кончено? Неужели он… больше её не тронет? Отстранившись, Гермиона посмотрела ему в лицо. Её щёки пылали от смеси стыда и страсти. Она ожидала увидеть в его глазах насмешку, отвращение. Но Малфой выглядел очарованным. Его тело всё ещё было напряжено, а кончики пальцев, прижатые к её животу, горели. Ноги Гермионы превратились в желе, и она, не в силах стоять, продолжала прижиматься к нему. Приоткрыв губы, она вздохнула. — Ох… Никогда прежде она не чувствовала ничего подобного. Часть её съёживалась от отвращения, но другая — стонала от его прикосновений, от тепла его тела… Нет. Я не хочу этого. Не хочу. Я просто должна. Стряхнув оцепенение, Гермиона хриплым от сдерживаемого желания голосом спросила: — Почему… почему ты не… Драко пришлось собрать всю свою волю, чтобы не наброситься на неё, как дикий зверь, и не закончить начатое. Ему никогда прежде не доводилось видеть такого блеска в глазах Гермионы Грейнджер. Простонав, он прижался лбом к её горячей щеке. Его потрясло, какой сексуальной она была в этот миг. — Я хотел посмотреть на тебя, — выдохнул он ей на ухо. — Помни, теперь ты моя, и я могу делать с тобой всё, что захочу, верно? Он почувствовал, как она вздрогнула, а затем покорно прижалась к нему. Прошло несколько секунд, их сердцебиения пришли в норму. Наконец он неохотно отстранился. Реальный мир мрачным шёпотом напомнил о себе. Он знал: что бы ни происходило в этой комнате, он по-прежнему Пожиратель Смерти. А она — объект ненависти нового Министерства. И он всё ещё… — Приведи себя в порядок, — сказал он, вставая с кровати и поправляя брюки и льняную рубашку. Голос его стал холодным и резким. — Моя жена скоро вернётся. Гермиона была ошеломлена. Как человек, который мгновение назад пылал страстью, мог в следующую секунду стать ледяным? И хотя она не хотела этого признавать, на каком-то уровне это причиняло боль и пугало её. Покраснев от этих предательских мыслей, она попыталась разгладить юбку и застегнуть блузку. Провела руками по растрёпанным волосам, не смея поднять на него глаза. — Веди себя как обычно, Грейнджер. Я отведу тебя обратно, как только придёт моя жена. Помни: ты — грязнокровка, а я — чиновник Министерства. Гермиона ждала, затаив дыхание, пока он подтвердит их сделку. Он помедлил у двери, положив бледную руку на ручку. Затем повернулся, и во взгляде его ей померещилась тень нежности. — Мне нужно время, чтобы помочь Лили. Но я выполню свою часть нашего соглашения. Гермиона снова опустилась на кровать. Их взгляды встретились на мгновение дольше, чем следовало. Затем он коротко, почти нервно кивнул и ушёл, оставив её одну — разбитую, униженную, но с надеждой. С надеждой на мужчину, на которого она никогда не должна была её возлагать.