Багровый луч надежды

Мир сместился с оси, и было бы откровенной ложью утверждать, что Драко не ожидал этого. Ведь так и происходит, когда примитивное влечение к женщине перерастает в уступки, а мужчина срывается с поводка. Он гнал от себя само слово «отношения», потому что оно подразумевало чувства, заботу — все то, что в их с Грейнджер случае было исключено. Для нее это была сделка. Конец истории. Он заставлял себя игнорировать едкий шепот в глубине сознания, твердивший, что на самом деле ему не все равно. В конечном счете, это не имело значения. Но осознание того, что он может получить желаемое в любой момент, меняло оптику. То, что случилось в их спальне, было лишь прелюдией к событиям, которые неотвратимо надвигались. Теперь он мог признаться себе — без ужимок и оговорок, — что Грейнджер его очаровала. И это чувство лежало далеко за гранью простого восхищения. Ради нее он был готов поставить на кон свое положение в Министерстве. Ради ее прикосновений. Ради тех обещаний, что она дала ему в обмен на защиту дочери Поттера… Дочь Поттера. Мерлин, он всерьез беспокоится об этой девчонке. Как же все перевернулось. Драко Малфой, защитник отпрыска Гарри Поттера. Абсурд. Будь Поттер жив, они бы, без сомнения, нашли способ прийти к некоему пониманию. И вот теперь, отбросив предрассудки, он сидел в магловской кофейне, стискивая в пальцах алую кружку с остывающим «Эрл Греем». Его серебристый взгляд скользил по залу в поисках человека, который, очевидно, не считал пунктуальность добродетелью. Само пребывание здесь, вся эта затея ради Грейнджер, была чистым риском, а опоздание партнера лишь подливало масла в огонь раздражения. Черт бы ее побрал с ее комплексом Матери Терезы. Драко сделал глоток, мысленно умоляя чай превратиться в огневиски. Назойливый звон колокольчика над дверью, в сотый раз терзавший слух, наконец возвестил о прибытии того, кого он ждал. Блейз Забини вошел, и его раскосые глаза мгновенно выцепили Драко из толпы. Он держался с холодной отстраненностью, но в каждом выверенном движении сквозила уверенность. Длинный черный плащ и идеально скроенные брюки свидетельствовали о его высоком статусе в Министерстве. — Малфой, — протянул он, грациозно отодвигая стул и опускаясь на него. Новый мир изменил всех. Никто из них уже не был прежним, но Малфой… — Выглядишь так, словно всю ночь гонялся за дементорами, — прокомментировал Блейз скучающим тоном. — Проблемы на работе? Драко устало провел рукой по лицу. — Если бы только. Блейз молча наблюдал за ним, и это молчание вынудило Драко сделать еще один глоток тепловатого чая. — Я так понимаю, ты позвал меня не в плюй-камни играть, — Забини закатил глаза. — Выкладывай, Драко. Что стряслось? Драко выдержал паузу, прежде чем, скривившись, заговорил. — Тогда к делу, Забини. Мне нужно одолжение. — Надеюсь, оно не связано с Отчуждением. Драко криво усмехнулся. — С ним. И с Пэнси Паркинсон. Блейз издал звук, похожий на скрежет. — Я говорил Белле, не ставить ее во главе этого гадюшника. Мерлин, мне и со своим участком проблем хватает, а ко мне постоянно лезут с жалобами на то, что творится у вас, — его лицо исказила гримаса отвращения. — Слышал, там постоянные стычки. И Флинт, который, кажется, не способен удержать член в штанах. Идиот. — Блейз вскинул бровь. — Так что она натворила на этот раз? Психопатка, жаждущая власти. Убойная комбинация. Драко допил остывший чай и стиснул пустую кружку. — Она… пытала ребенка. Девочку, четыре года. И та даже не грязнокровка, но у Паркинсон, очевидно, какие-то свои счеты… Он замолчал, взвешивая, сколько можно доверить человеку напротив. Старые инстинкты кричали: никому нельзя верить. Предают все, всегда. Чем меньше они знают, тем лучше. Это было его кредо, выжженное на подкорке. Даже Блейзу Забини, которого он когда-то звал другом, сейчас доверять было опасно. Блейз прищурился. — Ты возишься с детьми? И что, Пэнси теперь пытает детей? Чем это отличается от ее обычных садистских наклонностей? — последовала пауза, и в голосе Блейза прорезалось любопытство сквозь толщу цинизма. — Я заинтригован. Кто этот ребенок? Драко понимал, что сейчас нужно проявить хитрость, но решил обойтись без нее. — Лили Поттер. Младшая. Дочь Поттера и Уизли. — Погоди-ка. Дочь Поттера? — в голосе Блейза смешались удивление и презрение. — Не говори мне, что ты связался с Уизли. Я слышал, ее держат в Отчуждении. Забавно. Проводишь время с рыжей предательницей крови? Взгляд Забини был откровенно снисходительным. Драко застыл, и его лицо на фоне черной униформы стало мертвенно-бледным. — Это от тебя-то забавно слышать, Забини. Как там поживает та грязнокровка, что родила тебе ребенка? Еще жива? Ты ведь успел вывезти ее из Британии, чтобы теперь коротать ночи в мечтах о дне, когда вы сможете быть вместе? Его слова сочились ядом, и на лице Малфоя промелькнуло ледяное торжество. По правде говоря, Драко действовал почти вслепую, основываясь на обрывках слухов. Связь с Блейзом оборвалась давно, после его повышения в Отделе магического правопорядка. Их пути разошлись, и лишь много позже до Драко долетели отголоски истории о Забини, грязнокровке и ребенке, которую Министерство так тщательно пыталось похоронить. Он замер, прежде чем добить: — Так что, даже если бы я и был с Уизли — а это не так, — мой вкус в женщинах все равно оказался бы лучше твоего. Темные глаза Забини вспыхнули. — Да как ты смеешь? — выплюнул он. — То была моя слабость. Никто не смеет насмехаться надо мной, особенно ты, когда тебе нужна моя помощь! — Верно, — спокойно ответил Драко. — Я просто указал на твое лицемерие. Нависла тяжелая пауза. Забини уронил лицо в ладони. В этот момент Драко поразился тому, как новый мир перемолол их всех. Жизнерадостный, самоуверенный ублюдок, которого он знал в Хогвартсе, исчез. На его месте сидел сломленный человек. — Я знаю о своем лицемерии, Малфой, — его голос был глухим, искаженным ладонями. — Но это не то, что я готов обсуждать. — Он убрал руки, и Драко увидел в его глазах пустоту. — Так что… с ребенком? Драко медленно повертел в руках пустую чашку, задумчиво глядя на Блейза. — Мне нужно, чтобы ты забрал ребенка у Паркинсон. Перевел ее в свой сектор Отчуждения. А потом… — Драко сделал паузу, впиваясь взглядом в Блейза, — сделал так, чтобы она исчезла. Точно так же, как исчезли твой ребенок и его мать-грязнокровка. Серебряные глаза впились в темные. Взгляд Забини заметался. — Я ничего не подстраивал, ясно тебе? — Одно дело спать с ними, и совсем другое, когда они беременеют, верно? — ледяным тоном продолжил Драко, игнорируя вспышку Блейза. — Малфой, клянусь, если ты скажешь еще хоть слово… — Я хочу, чтобы Лили Поттер исчезла, — отрезал Драко. Блейз подался вперед через стол. Драко выдержал его взгляд, а затем медленно, с издевательской интонацией, произнес: — Разумеется. Ты ничего не подстраивал. Снова воцарилась тишина. На этот раз Драко увидел, как гнев на лице Забини медленно уступает место холодному расчету. Шестеренки в его голове завертелись. — Где она сейчас? — наконец спросил Блейз. — Я могу сделать запрос на перевод. Оформить бумаги. Это будет первый шаг. Как только она окажется на моей территории, я что-нибудь придумаю. Драко сжал зубы. — В этом и проблема. Ребенок у Паркинсон. Она меня опередила. Поэтому я здесь. Забини задумчиво побарабанил пальцами по столу. — Это все усложняет. И цена будет высокой, Малфой. Очень высокой.

***

Гермиона осознала это в тот момент, когда Малфой вышел из спальни, оставив ее одну наедине с холодной реальностью нового дня. То, что между ними произошло, для него было не более чем рутинной операцией, частью сделки. «Так и должно было случиться», — твердила она себе как мантру, потому что так было проще. Потому что признать обратное было бы невыносимо. И все же возвращение к повседневности стало пыткой. Воспоминания о его руках, губах, о его взгляде, потемневшем от желания, настигали ее в самые неподходящие моменты: когда она меняла простыни или мыла посуду. Она пыталась вести себя как ни в чем не бывало — этого требовал Малфой, а отказать ему она не могла. Поэтому она продолжала мыть, чистить, готовить. Продолжала играть свою роль. Но главным испытанием была Астория. Избегать ее было практически невозможно. Она была везде — возвращалась с очередного светского раута, готовилась к новому, порхала по дому в облаке дорогих духов. Столкновение было неизбежно, и Гермиона избрала тактику молчания, надеясь стать невидимой, раствориться на фоне стен. Однако не только Астория занимала ее мысли. Тупая, свинцовая тревога о Лили и тот факт, что с того дня в спальне Малфой больше к ней не прикасался, отравляли каждую минуту. Он не хочет меня? Сделка расторгнута? Она понимала, что самобичевание ничем не поможет, но страх, что единственная надежда угасает, был почти физическим. Может, он играл с самого начала. Может, Астория обо всем узнала. Или, что хуже, он никогда и не собирался ей помогать, а лишь использовал ее ради минутного развлечения. Нет, это невозможно. Я магглорожденная. Он бы не стал марать себя связью со мной, если бы… Если бы не хотел чего-то взамен? Ответа не было. Она сбилась со счета, сколько дней прошло. Два? Три? Каждый тянулся дольше предыдущего. Малфой почти не бывал дома, оставляя ее на милость своей жены. Будь ты проклят, Драко. Она мысленно осеклась. Стоп. Малфой. Не Драко. Гермиона тряхнула головой, отгоняя непрошеные мысли. Нужно вымыть пол на кухне, потом постирать простыни. Если она хочет успеть приготовить ужин к его возвращению, нужно торопиться. На кухне, как назло, была Астория. Она лениво размешивала сахар в утреннем кофе. Гермиона, стараясь не смотреть в ее сторону, быстро протерла полки и достала ведро из шкафа. Астория была воплощением праздного совершенства: платье аквамаринового цвета, изысканные драгоценные камни на тонких пальцах. Бросив на нее короткий взгляд, Гермиона поспешила к выходу. Но недостаточно быстро. — Посмотри на меня, — голос Астории, холодный и острый, остановил ее в дверном проеме. — Кофе не по вкусу? — не оборачиваясь, напряженно спросила Гермиона. Астория раздраженно фыркнула. — Дело не в кофе. Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю. Живо. Гермиона медленно повернулась. Астория поманила ее пальцем. Нехотя, как на автомате, она подошла и встала перед ней, но голову не опустила. Она и так уже достаточно покорилась. — Ты думаешь, он другой? — на безупречном лице Астории пролегла тонкая морщинка. — Мой муж. Ловушка. Это была ловушка. Гермиона выбрала молчание, и в ее глазах блеснул вызов. — Мне доводилось слышать истории о… том месте, где он работает, — усмехнулась Астория. — Я знаю, на что идут женщины в вашем положении, чтобы… выжить. Слова были пропитаны таким неприкрытым презрением, что Гермиона физически ощутила их удар. — Я не понимаю, о чем вы, — сумела выдавить она. К горлу подступила горькая желчь несправедливости. Перед ней стояла женщина, которая никогда не узнает, каково это — делать все ради выживания. Такие, как она, и создавали мир, в котором другим приходилось бороться за жизнь. — Я думаю, ты прекрасно все понимаешь, — ответила Астория легким, почти смеющимся голосом. — Смотри на меня. — Приказ прозвучал тверже. Гермиона вздрогнула и снова подняла глаза, встретившись с ее взглядом, острым, как кинжал. — Думаешь, я не знаю, что делает Драко, когда меня нет? — она рассмеялась, но смех был безрадостным, как треск льда. — Я вижу, как ты здесь разгуливаешь, маленькая потаскуха. Думаешь, сможешь залезть к нему в постель? Секс, чтобы спасти себе жизнь, да? Гермиона проглотила рвавшийся наружу ответ, концентрируясь на том, чтобы дышать ровно. Ледяной взгляд Астории буравил ее насквозь, но она заставила себя стоять прямо, смотреть в ответ без страха. — Что, язык проглотила? Нечего сказать в свою защиту, шлюха? — в голосе Астории звенела насмешка. — Полагаю, ты все еще здесь лишь потому, что он не добрался до твоих грязных ног. Но как только он это сделает, ты станешь не более ценной, чем мусор в этом ведре. Тебе некуда будет идти. Хотя… у дементоров всегда найдется работа, не так ли? Гермиона не шелохнулась, не моргнула. Но сердце оборвалось и полетело в бездну отчаяния, потому что она знала: Астория права. Вся ее авантюра держалась на волоске. Если Малфой потеряет к ней интерес, то… — Он такой же, как все они, — сухо констатировала Астория. — Он воспользуется тобой точно так же, как этот придурок Маркус Флинт, с которым он работает. Глаза Гермионы жгло, но она не смела моргнуть, боясь, что одна-единственная слеза выдаст ее. Нет. Он другой. Драко другой. Она отчаянно цеплялась за эту веру, за это желание. Она просто хочет меня унизить. Только и всего. Нельзя позволить ей посеять сомнения. Я сделала выбор. Я должна быть сильной. Астория лукаво улыбнулась, словно прочитав ее мысли. — Он не твой, — мягко, почти ласково проговорила она. — Никогда не был и не будет. Он — мой. Он женился на мне. Я его жена. Челюсть Гермионы едва заметно дрогнула, и в глазах Астории вспыхнуло торжество. — Он может трахнуть тебя. Мерлин свидетель, они всегда так делают. Но в конце дня, как ты думаешь, к кому он вернется? Кого он выберет? Тишина стала оглушительной, болезненной. — Должно быть, это предел мечтаний, — выдохнула Гермиона, — иметь такого преданного мужа. Она хотела, чтобы это прозвучало сильно, но голос дрогнул, и сарказм был пропитан нескрываемой болью. Резкий звук пощечины разорвал тишину. — Это научит тебя манерам, болтливая сука. Боль была знакомой, почти привычной. Гермиона просто смотрела на Асторию, которая вдруг резко, безрадостно рассмеялась. — Посмотрим, кто из нас будет смеяться последней. Запомни мои слова. Ты — временная игрушка. Я была его выбором. И останусь им. А теперь убирайся с глаз моих. Не говоря ни слова, Гермиона развернулась и вышла в коридор. Она сдерживала рыдания, пока не завернула за угол. Лишь убедившись, что осталась одна, она прислонилась к стене и сползла на пол, сотрясаясь от тихих, испуганных всхлипов, которые рвали ее изнутри.

***

Они сидели на койке Гермионы, сцепив руки. Лицо Джинни превратилось в бледную маску, и с того дня, как у нее отняли Лили, она, казалось, совсем перестала спать. Глубокие темные круги пролегли под глазами, вычерчивая на ее лице узор горя. — Джастин… он снова помог. Он всегда знает, что… происходит, — шепот Джинни был едва слышен, как шелест сухих листьев. — Он следит за ней. Говорит, что с Лили все в порядке. Что Пэнси ее не трогает. Гермиона прижалась к ней плечом, ища в этом простом прикосновении и тепла, и возможности лучше слышать ее тихий голос. Она знала, что слова о благополучии Лили — слабое утешение. Главное было в другом: ее не было здесь, рядом с матерью. — С Лили все будет в порядке, — солгала Гермиона. Джинни сильнее сжала ее руку. — Ты лгунья, — прошептала она. — Но я все равно тебя люблю. Больше, чем могу сказать. Никто из нас больше не будет в порядке, Гермиона. Забавно, как один лишь шепот может разбить сердце. Боль и безнадежность в голосе Джинни были почти осязаемыми. На мгновение Гермиона потеряла дар речи. В памяти снова всплыла спальня Малфоя, его прикосновения и обещание, данное сквозь зубы. Чего стоило его обещание? Мысль была отвратительной. Но это обещание, каким бы призрачным оно ни было, оставалось единственным, за что можно было цепляться. Единственным, что она могла предложить Джинни. — Не теряй надежды. Я знаю, сейчас вокруг только тьма, но… я просто знаю, с ней все будет хорошо. Джинни отстранилась, всматриваясь в ее лицо. Она молчала, и в ее пустых глазах Гермиона вдруг увидела отблеск чего-то похожего на интерес. — Ты действительно в это веришь, — это было не вопросом, а утверждением. Гермиона с трудом сглотнула и кивнула. — Да. Я знаю. — Что ты сделала? — в голосе Джинни впервые за несколько дней прорезалась надежда, ее пальцы впились в ладонь Гермионы. — Гермиона, скажи, что ты не сделала ничего такого, что… что может стоить тебе жизни. Гермиона яростно замотала головой. Как она могла рассказать правду? Джинни была единственным человеком, чье мнение имело для нее значение. Как признаться ей в том, за что сама себя презирала? Я не могу. Не сейчас. Может, никогда. Но пока Лили в безопасности… — Какая разница? — прошептала она, опустив глаза. Джинни долго молчала. Когда она заговорила снова, ее голос был тихим, но твердым: — Я хочу, чтобы ты была в безопасности, Гермиона. Я люблю тебя. За то, что ты была женой моего брата. За то, что любила его, моих детей, мою семью. — По ее щекам покатились слезы. — Я не хочу жить в мире, где нет тебя. Гермиона обняла ее, пряча лицо у нее на плече. — А я не хочу жить, зная, что не сделала все, чтобы защитить твоих детей. Ее слезы стали ответом. Но прежде чем хоть одна из них успела что-то сказать, со двора донеслись яростные крики. Они узнали этот голос. Голос, который Гермиона научилась ненавидеть всем сердцем.

***

Драко на мгновение задержал взгляд на Забини. Странное, почти забытое чувство — проблеск тепла в этой вечной мерзлоте. Осознание того, что он не совсем один в своей готовности пойти против системы. Высокий мужчина откинулся на спинку стула. Его маска безразличия треснула, и в трещинах проступило отчаяние. — Если я помогу тебе, то и ты поможешь мне. Вот она, цена. Губы Драко скривились. Он ждал в напряженной тишине. Наконец, Забини заговорил. Его голос был резким, сдавленным, а глаза метались по сторонам, проверяя, не подслушивают ли их. — Ты понятия не имеешь, что со мной стало, Малфой. То, что я сделал, когда родился мой ребенок… это единственная причина, по которой я до сих пор не… — он уставился в стол, и когда заговорил снова, в его голосе звенел лед. — Она никогда не покидала Британию. Что бы ты там ни слышал. Драко вскинул бровь. — Грязнокровка? Мать твоего ребенка? Забини издал тихий, горький смешок. В нем не было веселья. Лишь бесконечная печаль, которую Драко вдруг с пугающей ясностью понял. — Она здесь. В Лондоне. Это был удар. Драко был уверен, что у Забини достаточно связей, чтобы вывезти кого угодно из страны. Новость оборвала ту слабую надежду, что начала в нем зарождаться. — Как это возможно? Нас заставили согнать их всех в эти чертовы Отчуждения. Забини криво усмехнулся. — Ты всегда был блестящим учеником, Малфой, но какой же ты идиот. Я прятал ее. — Его взгляд был мрачным, но ясным. — Она умная. Решительная. А я… я был в отчаянии и неплохо освоил Дезиллюминационные чары. Он замолчал, и его взгляд стал пустым. — Удивительно, что это продлилось так долго. Ее поймали два дня назад. Я снимал ей квартиру у вокзала Паддингтон. Они устроили рейд прошлой ночью. Я виделся с ней каждый вторник. Драко на мгновение задумался, какой скандал бы разразился, узнай кто-то о еженедельных визитах чиновника в подобное место. Но потом понял — пока ты не создаешь проблем, на твою личную жизнь всем плевать. У мужчин ведь есть потребности… Но ребенок от грязнокровки? Неудивительно, что Забини пытался все скрыть. — Кто она? Любопытство взяло верх. Когда Блейз поднял на него глаза, они были полны такой тоски, что Драко стало не по себе. — Ты ее знаешь. Ходила с нами в школу. Милая, глуповатая девчонка. Лаванда Браун. — Глаза Драко расширились, но Забини тут же его оборвал: — Только попробуй что-нибудь сказать. Драко сглотнул, шок сделал его голос грубым. — И… что ты от меня хочешь? Блейз тяжело вздохнул. — Ее забрали в твое Отчуждение. Помоги мне. Защити ее. Не вноси в списки на Поцелуй. Сделай это, и я клянусь, я вытащу дочь Поттера. Мне нужна Лаванда. Знаю, это извращение, но она мне нужна. Шок накрыл его с головой. Лаванда Браун? Та самая, что когда-то пришла к нему, едва он получил должность? Яркая, своенравная девчонка, превратившаяся в загнанную тень, вынужденную торговать собой… Он увидел собственное уродливое, искаженное отражение в сломленном человеке напротив. Он, как никто другой, знал, что значит желать ту, кого желать запрещено. Хотеть до ломоты в костях. В этом новом мире не осталось ничего правильного. Так почему это должно было стать исключением? Тысяча вопросов вертелась на языке, но Драко промолчал. Он знал, что должен согласиться. И в этот момент он понял. Министерство не просто издавало законы. Оно действовало как дементор, высасывая из людей саму душу, пока не оставалась лишь пустая, звенящая оболочка, наполненная горечью и отчаянием.