Багровый луч надежды

Они рванулись к двери, вглядываясь в чернильную тьму двора. Там, в слабом свете фонаря, металась фигура, которую двое чиновников из Министерства тащили по грязи. Женщина отчаянно боролась, и в ее яростном сопротивлении было что-то одновременно и жалкое, и грозное. Все, что Гермиона могла разглядеть, — это копна спутанных светлых волос. — Отпустите меня, мерзкие кретины! Голос, громкий и хриплый от ярости, разорвал ночную тишину. Что-то в нем — знакомый тембр, боль, пропитавшая каждое слово, — заставило Гермиону замереть. Я знаю этот голос… Женщина снова закричала, извиваясь в стальной хватке. Когда они подтащили ее ближе к баракам, тусклый желтый свет упал на лица ее конвоиров. Руквуд и Мальсибер. Их ухмылки были такими же грязными, как и двор, по которому они волокли свою жертву. Холодная волна беспомощности захлестнула Гермиону. Она слишком хорошо знала это чувство — быть загнанным зверем. Слишком часто в ее собственной жизни не было света, способного разогнать тьму. — Отпустите меня, немедленно! Пленница с ненавистью уставилась на Мальсибера. — Это ведь был ты пару месяцев назад, да? — выплюнула она. — Ну что, я была хороша? Стоила тех ста галлеонов? Лицемерный ублюдок! Ты заплатил, чтобы переспать со мной, а теперь я для тебя мусор? Грязь? Отпусти меня, гребаный извращенец! Ее голос сорвался на полурыдании, полном отчаяния, боли и бессильной ярости. И в этом крике Гермиона наконец узнала ее.

***

Колокольчик над дверью звякнул, впуская старого маггла с потрепанной газетой. Драко равнодушно проводил его взглядом и вернулся к Забини. — Так когда это началось? Кружка снова была пуста. Эта исповедь требовала чего-то покрепче чая. — В ту ночь. В Паддингтоне. Когда мы были с Флинтом. Драко поморщился. Он помнил. День рождения Забини. Он сам только что получил повышение, Флинт недавно устроился в Министерство. Мир тогда казался их личной игровой площадкой, и происходящий в нем ужас их не касался. Они были победителями. Блейз опустил голову. — Да. В ту ночь. Драко ждал, но Блейз молчал, и шум кофейни заполнил паузу. Он вспомнил Лаванду Браун, и события той ночи обрели новый, горький смысл. Драко смеялся над ней. Его смех был хлыстом — холодным и безжалостным. Так же, как и смех остальных. Она стояла там, потерянная, загнанная в угол. Он убеждал себя, что смеялся над ней, потому что она была грязнокровкой, вынужденной делать то, что ей велено. Вещью, которую можно использовать. Он убеждал себя, что ей самое место в том грязном клубе, что она оскверняет себя по доброй воле. Он с наслаждением наблюдал, как ее глаза наполняются слезами стыда. Теперь он понимал: тот смех был вынужденным, лживым. Смесью шока, брезгливости и… жалости. Он жалел ее, глупую гриффиндорку, чья судьба его никогда не волновала. Он жалел ее, и это открытие было отвратительным. Возможно, то же самое тогда почувствовал и Блейз. — Я помню, она подошла к тебе. Драко сглотнул, вытаскивая на поверхность уродливое воспоминание. Да. Флинт подначивал его, хохотал, что нужно развлечься в последний раз перед свадьбой с Асторией. Но Драко не хотел. Когда Лаванда предложила себя, это вызвало в нем лишь омерзение. Он резко встал из-за стола, но она последовала за ним в темный коридор… «Не оставляй меня здесь. Я сделаю все. Кем угодно буду… Ты же не знаешь, каково это… Пожалуйста…» Он слышал отчаяние и страх в ее голосе, стоя к ней спиной. Он ненавидел ее за то, что она поставила его в такое положение. Ненавидел себя за то, что на секунду почувствовал… Глаза Драко вспыхнули. Он вспомнил ее лицо под ярким макияжем, ее показную наглость. Даже сейчас, годы спустя, у него сводило живот от той жалости. Колокольчик снова звякнул, впуская группу хохочущих подростков. Шум вырвал его из воспоминаний. Почему они видели в нем то, чего он сам в себе не видел? То, что он так тщательно прятал? Сначала Лаванда. Теперь… Грейнджер. Он заставил себя не думать о ней. — Ты ведь не ушел с нами? — вопрос не был неожиданностью. Теперь все вставало на свои места. Забини поднял глаза. — Нет. Не ушел. Так это и началось. Я думал, она — легкая добыча. Конечно, так и было. Я просто не знал тогда, что, прикоснувшись к ней, уже не смогу отпустить. Эти слова, простые и страшные, пронзили Драко с неожиданной силой.

***

Они рванулись к двери, вглядываясь в чернильную тьму двора. Там, в слабом свете фонаря, металась фигура, которую двое чиновников из Министерства тащили по грязи. Женщина отчаянно боролась, и в ее яростном сопротивлении было что-то одновременно и жалкое, и грозное. — Ублюдки! Ее крики перемежались с плевками, но в ответ она получила лишь жестокий пинок, от которого рухнула на пыльную землю. Руквуд со злостью пнул ее еще раз. — Заткнись, мерзкая грязнокровка. Думаешь, раз мы с тобой спим, у тебя появляются права? Право говорить? Быть чем-то большим, чем маленькой шлюхой? Гермиона видела в тусклом свете копну ее волос — красивых, густых, вьющихся, песочного оттенка. Но лицо… Я знаю это лицо. Ее внутренности скрутило в ледяной узел. Она ахнула, когда Джинни вцепилась ей в плечо. — Лав… Лаванда Браун? О, Мерлин. Та же тошнотворная волна ужаса, что и при виде Джастина. Еще одна. Еще одна из тех, кого она когда-то звала друзьями. Но это была не та Лаванда, которую помнила Гермиона. Умная, милая, пусть и глуповатая девушка, что боролась за внимание Рона, исчезла. Не было ни румянца на щеках, ни блеска в глазах, ни дурацких бантиков в пышных волосах. Не было ее звонкого, раздражающего смеха. Забавно, как я ненавидела этот смех. Ревновала. Теперь я бы отдала все, чтобы услышать его снова, а не эти рваные, болезненные рыдания. Время было дементором, год за годом высасывавшим из нее жизнь. Лицо, некогда округлое и розовощекое, все еще хранило знакомые черты, но теперь они были искажены. Яркий, вызывающий макияж — боевая раскраска отчаяния. Ох, Лаванда… Теперь Гермиона знала. Знала, что с ней стало. И знала, как ей самой повезло. У нее был Рон. Были Уизли. У Лаванды… у нее не было никого. Она снова была на ногах, и ее крики тонули в ударах, выбивавших воздух из легких. На ее коже, едва прикрытой жалкими лохмотьями, виднелись уродливые синяки — следы жестокого использования. Глаза, лишенные невинности, горели дерзким огнем. Руквуд и Мальсибер не обращали внимания на шум. Из бараков высыпали люди, их шепот был похож на шелест крыс. Лаванда стояла посреди двора, не опуская головы, хотя по щекам текли слезы, размазывая тушь. Гермиона хотела утащить ее отсюда, спрятать от этих взглядов, от этих рук, которые будут ее использовать, и от этих слов, которые будут ее ломать. В конце концов, они всех их сломают. Или убьют. — Иди отсюда, потаскуха, — прорычал Руквуд, толкая ее к дверному проему. Толпа расступилась, как будто она была прокаженной. Мальсибер захохотал. — Будь у нас разрешение, мы бы избавились от тебя быстрее, чем ты успела бы сказать «Авада». Дура. Ты чуть не сломала мне палец! В следующий раз я лично пойду к начальству! Лаванда резко обернулась, ее глаза полыхнули ненавистью. — В следующий раз это будет твой член. Хотя, если мне не изменяет память, он слишком мелкий, чтобы его сломать! От такой дерзости у Гермионы перехватило дыхание. Она увидела, как расширились глаза Мальсибера. Удар был такой силы, что Лаванда отлетела прямо в толпу, которая, шарахнувшись, позволила ей упасть на землю. В ту же секунду Гермиона была рядом с ней, опустившись на колени. — Лаванда… Она подняла глаза. На ее измазанном грязью и косметикой лице уже проступал свежий синяк. И в глубине ее светлых, затуманенных болью глаз, вспыхнуло узнавание. Надежда. И ужас. — Гермиона…

***

Пожилой маггл в углу зашуршал газетой. Забини вздохнул. Драко лишь покачал головой. Так и начиналось. Невинная отдушина, в которой нуждался каждый мужчина. Министерство не могло их в этом винить, верно? У мужчин есть потребности. А женщины, особенно грязнокровки, существовали для того, чтобы их удовлетворять. Конечно, Флинт, Грейбэк, Мальсибер — все они пользовались этим. Драко же — никогда. А Грейнджер? Не об этом ли ты пытаешься не думать? Он гнал от себя эту мысль. — Я помнил ее со школы, — голос Забини был глухим. — Одна из тех вечно смеющихся гриффиндорцев. Я знал, что любая связь с грязнокровкой — это позор... — он снова уставился в стол. — В тот вечер я хотел унизить ее. Напомнить, кто она. Использовать. А потом… потом я просто продолжал к ней возвращаться. Я говорил себе, что это в последний раз, но… не мог остановиться. А потом я привел ее в свою квартиру, и она улыбалась, и этот проклятый мир на мгновение становился не таким уродливым. Посмотри на нас, Малфой! — в его темных глазах плескалось страдание, и весь фасад снобистского безразличия рухнул. — Ничего не так, как должно было быть. В самом начале я думал, что Темный Лорд — это сила, которая нас объединит. Даст цель. Уверенность. А теперь… это… Драко знал. Это чувство прошло. Исчезло.

***

Лицо ее было бледным. Джинни снова попыталась стереть с него косметику, но Лаванда оттолкнула ее руку так же резко, как до этого оттолкнула Гермиону. — Я не знала, как все плохо, — ее голос был надломленным, хриплым от криков и сигарет. — Я даже не знала, кто они, когда они ворвались. В магазин моих родителей. Они убили их обоих. Что я могла сделать? Позволить им убить и меня? Я бежала. — Прядь волос упала ей на лицо. Несмотря на грязь, она все еще была красива. — Думала, в Лондоне спрячусь. — Ее голос затих. — Они снова меня поймали. Я боролась. Мерлин, как я боролась. — В ее голосе прозвучала гордость, и Гермиона невольно усмехнулась сквозь горечь. — Отобрали палочку. У меня ничего не осталось. Ни семьи, ни магии. Ничего. Меня нашли девчонки из Паддингтона. Вот так просто. — Она тяжело дышала, глядя на них пустыми глазами. — Когда у тебя ничего не остается, кроме собственного тела, ты отдаешь и его. По ее разбитой щеке скатилась одинокая слеза, и сердце Гермионы раскололось. — Первым, кого я там узнала, был Драко Малфой, — прошептала Лаванда, и ее слова были как яд. — Ирония, правда? Последний человек, которого я ожидала увидеть. Но теперь все по-другому, да? От ее слов у Гермионы все внутри скрутило в ледяной узел. Да. Теперь все по-другому. И они обе уже не казались такими разными.

***

Забини отвернулся, его пальцы, лежавшие на столе, мелко дрожали. — Сначала я прятал ее, как грязный секрет. Боялся, что Министерство узнает о моих… визитах. Но никто не сказал ни слова. Наверное, они считали, что я просто удовлетворяю потребности. Я и сам себе лгал. Говорил, что просто развлекаюсь. Но я возвращался, потому что хотел быть с ней. Она стала единственной правдой в этом мире лжи. Она заставляла меня улыбаться. Какая, к черту, разница, что она — грязнокровка? Он говорил сквозь стиснутые зубы, его лицо исказила гримаса боли. — Что стало с нашим будущим? — его голос сорвался. — Что стало с тем миром, который мы строили? Когда эта отвратительная предвзятость стала важнее всего? Это как болезнь, Малфой. Она разъедает тебя изнутри, выжигает все, во что ты верил. — Он опустил голову. — Однажды ночью я увидел ее живот. Она даже не сказала мне. Боялась. И, Мерлин, я был так счастлив. Ты… ты вообще помнишь, что такое счастье? На этот вопрос не было ответа. Но Драко помнил. Он испытал это чувство, когда впервые заглянул в серые глаза Скорпиуса. Да. Я понимаю. — Кто-то узнал, — продолжил Блейз. — Не знаю, кто и как. Они пришли за ней. Она была в ужасе. А я… я запаниковал. Использовал те чары, которым нас учил Флитвик. Спрятал ее. Изменил ее внешность. Я пытался видеться с ней, но все были под подозрением. — Он перевел дух. — Она злилась. Хотела, чтобы я бросил все и был с ней. — В глазах Забини плескалось отчаяние. — Что бы ты сделал, Драко? Одной любви ведь не всегда достаточно, правда? Как можно отказаться от всего, что у тебя есть, ради… неизвестности?

***

Слезы катились по лицу Лаванды. Она свернулась калачиком на койке, прижавшись лбом к холодной стене, чтобы спрятаться от любопытных глаз. — Я думала, надежды больше нет, — прошептала она. — Я была с таким количеством мужчин… Боялась, что умру одна, и никого не будет рядом. Ни друзей. Ни семьи. — Она вздрогнула. — И Малфой… он был таким жестоким. Все они были. Кроме одного. — Она зарыдала. — Разве можно винить меня за то, что я в него влюбилась? Откуда мне было знать, что он никогда не сможет полюбить меня в ответ? Джинни и Гермиона пытались ее утешить, но она отталкивала их руки. — Я думала, он сможет. Думала, если я буду стараться, он останется. У нас родился ребенок. Красивая маленькая девочка. Джинни прижала руки к груди. — Ох, Лаванда… Та впилась в нее взглядом. — Ты ничего не знаешь! У тебя был Гарри! У вас были дети! Я слышала! Я знаю, что вы сбежали! — она обвиняюще уставилась на Гермиону. — Я свою малышку даже на руках не держала! Мне нельзя даже произносить ее имя! Не смей меня жалеть! Горе ломало ее, слова срывались с губ вместе с рыданиями. — Я умоляла его остаться. Умоляла вернуть ее. Я сказала, что люблю его, но он… он не слушал. Он забрал нашу малышку и сказал, что я ее больше никогда не увижу. Слезы текли нескончаемым потоком, капая с подбородка. — Он приходил. А я сказала ему убираться. Сказала, что ненавижу его. — Лаванда обхватила себя руками. — Что мне оставалось делать? Я была так зла… Он пытался что-то сказать, но я не слушала. Я не…

***

Забини нахмурился. — В прошлый вторник я знал, что она будет зла на меня. Я умолял ее простить меня, говорил, что у меня не было выбора. А у кого он есть? — он уставился в стол. — Я пришел предупредить ее, что они уже рядом. Но она не слушала. Я сделал все, что мог, и теперь… теперь я бессилен. Драко смотрел на него, и резкие, жестокие слова застыли на кончике языка. Он понимал трусость. Знал, каково это — стоять на стороне зла и чувствовать себя беспомощным. Возможно, мы все трусы. Этот новый мир сделал нас такими. На лбу Забини вздулась вена. — Они не знают наверняка, приятель, — его голос был низким, в глазах горел огонь. — Они подозревают, но не знают. В Паддингтоне слишком много девушек… я сказал им, что это не она. Теперь ты мне нужен. Я надеялся, ее отправят ко мне. Но не вышло. Теперь все зависит от тебя. Защити ее. Я умоляю. Драко опешил. Он не мог отвести взгляд от лица Забини, от этого неприкрытого, животного отчаяния. Он не знал, что чувствовать — жалость или отвращение. Но он понимал его. И это было самое страшное. За окнами сгустился вечер. Где-то там спал ребенок, не зная ни отца, ни матери. Где-то там, в проклятой клетке, Лаванда Браун с разбитым сердцем думала, что мужчина, которого она любила, оказался трусом. Мы не можем бороться. Даже если хотим. Она грязнокровка. Драко подумал, волновала бы его судьба Лаванды, если бы не пара карих глаз, что отпечатались в его сознании? Он заставил себя успокоиться. Я не такой идиот, как Забини. Не настолько глуп, чтобы полюбить ту, кого не имею права. Я женат. Я могу не любить Асторию, но я буду держаться за нее, потому что не смогу вынести того, что сейчас переживает он. Возможно, я еще больший трус. — Я хорошо освоил эти чертовы чары, — голос Забини вырвал его из мыслей. — Но я бы хотел, чтобы она могла защитить себя сама. Она… она одна, Малфой. Одна и без палочки. Тяжелая тишина повисла между ними. — Кем становится волшебник без палочки? — мрачно произнес Драко. Забини поднял глаза, и в них блеснула сталь. — Ты можешь за ней присмотреть. Клянусь, если сделаешь это, если никому не скажешь, я вытащу Лили Поттер из этого города. Я обещаю. Их взгляды встретились. Драко медленно протянул руку. Их ладони сжались в молчаливом согласии. Больше не было сказано ни слова. В этом не было нужды.

***

Они стояли над койкой в полной тишине, нарушаемой лишь чужим дыханием. Джинни была рядом, но Гермиона ее не замечала. Все ее внимание было приковано к спящей девушке. Лаванда Браун не плакала во сне. По крайней мере, во сне страдания отступали. Ее лицо, залитое призрачным светом, казалось почти спокойным. Одна рука была обвита вокруг талии в бессознательном защитном жесте, словно она обнимала ребенка, которого у нее отняли. Другая рука безвольно свисала с койки, пальцы сжимали клочок белой ткани. Джинни наклонилась, подняла его и прикусила губу, разглядев вышивку. С жалостью во взгляде она протянула его Гермионе. На мягком шелке черными нитками было выведено имя. Б. Забини. У Гермионы перехватило дыхание. Слезы обожгли глаза, и мир расплылся. Вот она, игра, в которую они все играли. Игра без правил, где есть только проигравшие. Ты ставишь на кон все — жизнь, достоинство, будущее. И чаще всего теряешь. Это ждет и меня? Прижав руки ко рту, чтобы заглушить рвущийся наружу всхлип, она отвернулась. Остаток ночи она провела одна, сидя на холодных ступенях у выхода из барака и глядя в пустой двор. Она не знала, прекратится ли когда-нибудь боль. Сможет ли она стать достаточно сильной, чтобы выжить в этом мире, полном сломленных людей, похожих на Лаванду и Блейза? Тяжело вздохнув, она опустила голову и позволила себе заплакать. Горизонт медленно окрашивался в бледный, трупный оттенок. Тьма осени цеплялась за мир, не желая отступать. Услышав за спиной тихий шорох, Гермиона вздрогнула. Она видела темные силуэты деревьев за оградой — за пределами ее тюрьмы. Она знала, что, как и Лаванда, сделала свою ставку. И теперь ей оставалось лишь цепляться за призрачный шанс, что ее ставка окажется выигрышной. Она боялась, что если отпустит эту надежду, то темнота поглотит ее без остатка. Когда первые лучи прорезали тьму, она заставила себя встать. Новый день начинался.