Багровый луч надежды

Едва стихли звуки подаваемого в доме Малфоев обеда, как хлопнула входная дверь. В наступившей тишине медленно растворился мускусный аромат духов Астории, и вскоре шаги удаляющегося по коридору Малфоя замерли вдали. Гермиона принялась за уборку. Механические движения — протереть стол, погрузить руки в мыльную воду — помогали отогнать образы минувшего вечера. Она отчаянно пыталась стереть из памяти лицо Лаванды Браун, сломленной и потухшей. Эта картина пугала, заставляя леденеть от непрошеной мысли: не ждет ли и ее подобная участь? Но выбора не было — непрошеные воспоминания возвращались снова и снова. Все утро Лаванда хранила молчание, уставившись в пустоту. Вокруг шептались, бросая в ее сторону косые взгляды, в которых смешались жалость и брезгливость, но она, казалось, не замечала ничего — то ли была слишком хорошей актрисой, то ли ей действительно стало все равно. В утреннем свете лиловый синяк на ее щеке отливал пугающей чернотой, но даже этот уродливый след не мог затмить ее природного очарования. Она по-прежнему была прекрасна. Ни Гермиона, ни Джинни, ни Джастин так и не смогли вытянуть из нее ни слова. Гермиона хотела остаться в Отчуждении. Она почти набралась смелости, чтобы попросить об этом Малфоя, но в последний момент струсила. А потом ее поразил его взгляд — странный, пустой, брошенный на Лаванду, что свернулась клубком на дальней койке. Почему он так на нее посмотрел? Вздохнув, Гермиона закрыла глаза, пытаясь унять рой беспокойных мыслей. И вдруг, к собственному удивлению, испытала облегчение, услышав за спиной его шаги. — Грейнджер. Она нашла странное утешение даже в том, как он произнес ее фамилию. Подавив резкий ответ, Гермиона медленно обернулась. Синяя рубашка на нем стала долгожданной сменой проклятой униформе, которая навсегда отпечаталась в ее сознании как символ вселенского зла. Он — зло, — напомнила она себе. — Никогда не забывай об этом. Отряхнувшись от навязчивых мыслей, она проследила, как он сел за стол у окна, выходящего в сад. Малфой не смотрел на нее, когда заговорил: — Сегодня вечером мои тетя и дядя празднуют годовщину свадьбы. Будет прием, и я хочу, чтобы ты пошла со мной. Тарелка едва не выскользнула из ее рук. Сердце пропустило удар, в груди перехватило дыхание. Она знала, о ком идет речь; имя Беллатрисы Лестрейндж было выжжено в ее памяти каленым железом. Сдержать эмоции оказалось куда сложнее, чем она думала, и голос предательски надломился. — Вот как? И чего же ты хочешь? Представишь меня как свою грязнокровную служанку? Она слишком поздно осознала ядовитость собственного тона, но эти нотки не ускользнули от Малфоя. Его лицо недовольно скривилось. Он фыркнул, не отрывая взгляда от сада, и Гермиона отвернулась. — Ты удивишься, Грейнджер, сколько там будет тебе подобных, — с ленивым презрением бросил он. — Большинство чиновников Министерства заводят себе грязнокровок. Одевают, выводят в свет, пользуются, а когда наскучит — выбрасывают. Все до банального просто. И разумеется, не афишируется. Его слова заставили ее вспомнить Забини тем утром — его подавленный, испуганный вид рядом с молчаливой Лавандой. Но Драко, в отличие от него, мастерски владел собой. В его голосе не было ничего, кроме отстраненной скуки, когда он небрежно закинул ноги на соседний стул. Гермиона ощетинилась. Она думала, что за столько лет привыкла к этому отношению, что ее кожа задубела, но его будничная жестокость всякий раз находила новую брешь в ее броне. — Забавно, не так ли? — горькая усмешка тронула ее губы. — Зачем кому-то из вашего… подвида марать себя присутствием грязнокровок в одном помещении? Мне этого никогда не понять. — Нужно ли напоминать, Грейнджер, что твоя жизнь станет несоизмеримо проще, если ты научишься держать свой поганый рот на замке? — его голос стал ледяным. — Когда мы приедем, ты не произнесешь ни слова. Никаких гнусных комментариев, никаких оскорблений. Ты будешь играть роль. Ту, что я прикажу. Глаза Гермионы расширились от смеси ужаса и возмущения. Она резко обернулась и увидела, как раздраженно скривились его губы. Сглотнув вставший в горле ком, она растерянно покачала головой. — Вот как? Твоя семья прекрасно знает, кто я, — ее голос надломился под тяжестью унижения. — Они знают, кто я, Малфой. Я не представляю, как ты собираешься… Он оборвал ее, резким движением проходя мимо. Секунду назад он был отстраненным, теперь — грубым и нетерпеливым. От этой внезапной смены в ней все оборвалось. — Ты задаешь слишком много чертовых вопросов. Она в оцепенении последовала за ним в коридор, вверх по лестнице. Его путь лежал в спальню, и воспоминания о том, что произошло в этих стенах, опалили ее щеки жаром. Гермиона замерла на пороге, не решаясь войти. Малфой уже стоял посреди комнаты, протягивая ей белую коробку. — Держи. Приняв коробку, она упрямо смотрела ему в глаза, игнорируя ее содержимое. — Где будет прием? — любопытство пересилило страх. Почему ему так отчаянно нужно было ее присутствие? Их соглашение не должно было выходить за пределы этой комнаты. — В Лондоне, — ответил он. — Мы останемся на ночь. В его глазах вспыхнул хищный блеск, и Гермиона внезапно поняла, чего он хочет от нее на самом деле. Поняла, почему он не прикасался к ней… после того раза. Это произойдет там. Во рту мгновенно пересохло. — Откуда ты знаешь, что я не сбегу? — вопрос сорвался с ее губ раньше, чем она успела подумать. Глупость. Абсолютная глупость, ведь она никуда не денется, пока Джинни и Лили в опасности. И все же в ее глазах вспыхнул дерзкий огонек вызова. К ее удивлению, он не разозлился, а лишь криво усмехнулся и закатил глаза. — Ты? Сомневаюсь. Кто угодно, но не ты, Грейнджер, с твоим-то синдромом спасателя. Все ведь сводится к Лили, не так ли? — в его голосе сквозило раздражающее самодовольство. Он снова отвернулся к окну, давая понять, как ему наскучил этот разговор. — Ты собираешься смотреть, что там, или нет? — резко бросил он, кивнув на коробку. Его взгляд потемнел, став тем самым, что она помнила по их первой встрече в той квартире. Взглядом человека, что таил в себе бездонную тьму, и Гермионе отчаянно не хотелось знать, какие секреты прячутся на ее дне. По крайней мере, так она себе говорила. Подойдя к туалетному столику, она поставила на него коробку и медленно подняла крышку. То, что она увидела, заставило ее замереть. Мерлинова борода... Гермиона была уверена, что в жизни не видела ничего прекраснее. Она никогда не следила за модой, но сейчас не могла удержаться, чтобы не коснуться кончиками пальцев струящейся алой ткани. Шелк или атлас — материал был прохладным и гладким. Эмоции захлестнули ее с неожиданной силой; она вдруг поняла, что прошли годы с тех пор, как она в последний раз надевала платье, и еще больше — с тех пор, как вид чего-то настолько красивого вызывал слезы. — Ты собираешься его из коробки достать или будешь пялиться до утра? Раздраженное ворчание Малфоя вырвало ее из грез. Она рассеянно наблюдала, как он сам, не церемонясь, вытащил платье. Теперь, когда он держал его в руках, у нее не осталось сомнений — это было самое изысканное вечернее платье, которое она когда-либо видела. Гермионе захотелось выхватить его, уберечь от его грубых рук, сохранить эту мимолетную красоту. Простое по силуэту, длиной до колен, с глубоким вырезом и тонким поясом, усыпанным бисером, который переливался в солнечном свете. Она и не заметила, как приоткрыла рот, завороженная. — Где ты… где ты его взял? — выдохнула она. Он снова закатил глаза. — Какая разница, Грейнджер? Считаешь, оно недостаточно хорошо для женщины в твоем положении? Она оторвала взгляд от алого шелка и посмотрела ему в лицо. — Я полагаю, за такое платье ты ожидаешь чего-то взамен? — нервно спросила она, холодея от мысли, чего именно он может захотеть. Его слова прозвучали как пощечина. — Терпение никогда не было твоей сильной стороной, верно? И не я предложил эту сделку. Это ты предложила мне себя, Грейнджер. Не наоборот. Ее лицо исказилось от боли и негодования. — У меня не было выбора! На его лице на долю секунды мелькнуло что-то похожее на обиду, но он тут же скрыл это под привычной маской холодного презрения. Ее взгляд метнулся обратно к платью, которое он все еще держал в руках. В ней боролись жгучий стыд от его правоты и бессильный гнев от того, что выбора у нее действительно не было. Малфой проигнорировал ее выкрик и просто протянул ей платье. — Надень. — С-сейчас? — Нет, Грейнджер, завтра, — яд в его голосе сочился сарказмом. — Давай. Ты ведь сказала, что сделаешь все, что я прикажу. А я приказываю тебе надеть это. Ее щеки снова залил жар, когда она дрожащими пальцами приняла из его рук тяжелый шелк. — Может, ты отвернешься? — ее голос прозвучал почти шепотом. На его губах появилась кривая усмешка. — Зачем? Рано или поздно я все равно увижу все, Грейнджер. Он вызывающе приподнял бровь, и в его серебристых глазах заплясали насмешливые искорки. Это казалось нереальным. Мужчина, которого она презирала всем сердцем, смотрел на нее так, будто она была… кем? Заставляя себя ненавидеть его, ненавидя себя за то, что это не получалось в полную силу, Гермиона быстро скинула свою одежду и натянула платье через голову. В сказках, что она читала в детстве, героини всегда выглядели в бальных платьях безупречно. Но ее жизнь не была сказкой, и платье безвольно повисло на ней, огромное и нелепое. Прижимая ткань к груди, она подняла на него глаза, чувствуя, как горит лицо от унижения. Она не могла выдержать его взгляд, ощущая себя до предела уязвимой. — Оно… мне велико, Малфой. — Неужели? — задумчиво протянул он, скользя по ней взглядом снизу вверх. — По-моему, очень даже привлекательно, — пробормотал он себе под нос. В следующую секунду ее окутали золотистые искры, и ткань ожила: платье само улеглось по фигуре, ушилось в талии и подогналось по росту. — Все. Можешь опустить руки, — скомандовал он тем же бесцветным тоном, что и весь день. — Я нервничаю, когда ты так делаешь, — решительно сказала она, встречая его взгляд. Она опустила руки, гадая, что скрывается за этими серебристыми глазами, которые, казалось, видели не просто ее внешнюю оболочку, а что-то глубже. — Как… как ты это сделал? Его губы дрогнули в намеке на улыбку. — Технически, Грейнджер, это просто улучшенная версия вязальных чар. Знаешь, не ты одна преуспела в заклинаниях. Хотя я уверен, ты считала меня полным идиотом. Ее глаза изумленно округлились. — Нет, конечно! — почти выкрикнула она, слишком поспешно бросаясь на защиту. — Просто… оно… оно сидит идеально. Он видел, как краска заливает ее щеки, и этого было достаточно, чтобы он сглотнул и резко отвернулся, чувствуя, как напрягаются мышцы. Девушка в алом шелке стояла напротив и смотрела на него; ее дыхание было поверхностным, а на лице застыло растерянное выражение. — Разве это не… не слишком? Драко знал, что платье сядет идеально. Проблема была не в платье. Проблема была в том, как она в нем выглядела. И не было слов, чтобы описать это. Было несправедливо, что он не имел права ее желать. Несправедливо, что она была грязнокровкой. Несправедливо, что она выглядела так ослепительно даже с растрепанным хвостом на затылке и обладала простотой, перед которой меркла вся вычурная красота чистокровных волшебниц. Мысли неслись вскачь, сбиваясь в бессмысленный клубок. — Выглядит хорошо. Как я и предполагал, Грейнджер. Это было чудовищное преуменьшение, и он попытался спрятаться за броней высокомерия, молясь, чтобы она не разгадала, как легко он теряет контроль рядом с ней. Блять. Растерзай меня феникс! Когда он снова повернулся к ней, на ее лице смешались негодование и любопытство. Он смотрел, как она закусила нижнюю губу, не отрывая от него своих чертовски выразительных глаз. К черту все это. — Если все в порядке, почему ты не… Ее голос был неуверенным, сбивчивым, почти застенчивым. И эта отчаянная попытка понять повергла Драко в шок. — Почему я тебя до сих пор не трахнул? Это ты хочешь спросить? От его грубости она вспыхнула еще сильнее и резко отвернулась, но он успел заметить, как ее глаза блеснули от непролитых слез. Драко смотрел на ее спину, пытаясь понять, что, Мерлин подери, происходит. Неужели все женщины в отчаянии ведут себя, как она? Он не знал, почему не мог просто использовать ее, как Флинт использовал своих женщин. Этого ведь она и ждала, не так ли? Каждый раз, когда он к ней прикасался, ее тело каменело, а на лице застывала маска из страха, отвращения и покорности. Она не хочет меня. Это была простая и горькая правда, от которой не получалось отмахнуться. И еще более горькая правда заключалась в том, что он хотел, чтобы она его желала. Даже если это не имело никакого значения. Даже если это было грязно и неправильно. Он хотел этого. — Думаешь, я тебя не хочу, Грейнджер? Слова вырвались сами, хриплые и полные отчаяния, о котором он и сам не подозревал. Его голос сорвался. — Я рисковал ради тебя столько раз, что не сосчитать! Я спасал твою подругу, ее дурацкого ребенка, спасал тебя! И после всего этого ты беспокоишься, что я тебя не хочу?! Гермиона вскинула голову, и боль в его глазах ошеломила ее. В наступившей тишине она изучала его лицо, и в ней отчаянно билась шальная мысль: только бы он не оказался таким, как остальные. Таким, кому нужно лишь одно. Эта мысль была невыносима, потому что он пробуждал в ней то, чему не было названия, то, что она запрещала себе чувствовать. Каждое его действие, идущее вразрез с ее ожиданиями, подталкивало ее к самому краю пропасти. Еще шаг, и она сорвется. Это безумие. Я не упаду. Ей хотелось понять его. Понять этого отвратительного и одновременно завораживающего человека. Понять тьму, что таилась в его душе. Разобраться в себе и в той ненависти, что она испытывала к нему — и к себе рядом с ним. Нет. Я не буду. Он поднял руку, и его пальцы коснулись ее щеки с нежностью, которой она от него не знала. Она не отстранилась, когда он притянул ее ближе. Не сопротивлялась, когда его рука нашла ее ладонь и переплела их пальцы. Когда его губы невесомо коснулись ее губ, голова пошла кругом, и она прикрыла глаза. Разум кричал, что это неправильно, что это безумие, но тело уже стало предателем, жадно откликаясь на его прикосновение. Его рука сомкнулась на ее талии, прижимая к твердой, как сталь, груди. В его руках она чувствовала себя маленькой. Беспомощной. И оглушительно живой. — Как еще мне доказать, как сильно я тебя хочу? — его шепот прошелся электрическим разрядом по позвоночнику. Она потеряла дар речи, когда его губы нашли чувствительную впадинку у ее горла. Сначала осторожно, потом — требовательнее, его язык прокладывал влажную дорожку по ее шее к ключице, оставляя за собой дорожку из укусов и поцелуев. Смесь боли и удовольствия заставила ее ослабеть, колени подкосились. Его руки тут же подхватили ее, снова прижимая к себе так крепко, что стало трудно дышать. Сейчас? Это произойдет сейчас? Она разрывалась между страхом и жгучим любопытством. Ее глаза распахнулись и встретились с огнем в его взгляде. В нем полыхало желание, а его губы мелко дрожали. Красивый… Она подумала, коснется ли он ее так же, как в тот первый раз, и ее тело судорожно сжалось в предвкушении. Взгляд утонул в его глазах, не в силах оторваться. — Я не мог думать… ни о чем, кроме этого, — хрипло пробормотал он, и стон сорвался с его губ, когда она качнулась ему навстречу. — Я одержим мыслью о твоих губах, о том, как снова тебя поцелую. — Он продолжал оставлять на ее коже обжигающие следы. — О звуках, которые ты издавала, когда я прикасался к тебе... — этот шепот заставил ее саму прижаться теснее и тихо застонать. — Но знаешь, чего я хотел больше всего? Его глаза. Горящие угли. Он смотрел на нее, и она видела в них настоящее пламя. — Я хотел, чтобы ты сама меня поцеловала. Будто действительно этого хочешь. Слова отрезвили ее, вырвав из сладкого тумана. Она смотрела на его резкие черты, на светлые пряди, упавшие на глаза цвета грозового неба. Он смотрел на нее с почти молящей тоской, его челюсти были напряжены, а тело казалось раскаленным. И вопреки всему, что твердил ей разум, она медленно поднялась на носочки и коснулась своими губами его дрожащих губ. Из его горла вырвался рваный стон, и в тот же миг нежность сменилась голодом. Он перехватил контроль, его язык нашел ее, закружив в исступленном танце, от которого у нее перехватило дыхание. Его губы были горячими, влажными, требовательными. Этот поцелуй стал взрывом, что сметал все ее убеждения, всю ее ненависть. Его руки блуждали по атласу платья, губы исследовали ее плечи, подбородок, щеки, чтобы снова и снова возвращаться ко рту. Он зарывался пальцами в ее волосы, теряясь в ней, забывая о том, кем она была и кем был он. Его пальцы прочертили путь по ее бедру, ребрам, к груди, а затем рванули вниз, к подолу. Он откинул алую ткань в сторону, как изголодавшийся человек, которому было мало того, что она уже давала. Ему нужно было больше. Ближе к коже. Ближе к ней. Она издала звук на грани стона и крика, и этот звук сорвал в нем последний предохранитель. — Боже, эти звуки… они сводят с ума, — выдохнул он, прижимаясь лбом к ее щеке, вдыхая ее аромат. Она снова всхлипнула, и он двинулся навстречу, чувствуя, как низ живота скручивает от желания… Ему хотелось сорвать с нее это проклятое платье и взять ее, как вещь, как трофей… Нет. Не так. Тяжело дыша, он резко отпрянул, будто обжегшись. Его пальцы дрожали, когда он пытался застегнуть пуговицы на рубашке, которые она почти сорвала. Лицо пылало, тело ломило от агонии неутоленного желания. Он отвернулся, не в силах смотреть на нее, пытаясь собрать воедино осколки самоконтроля. Чертова ведьма. Тишину разорвал ее голос. — И… это все? Он был ледяным, тем самым голосом Грейнджер из Хогвартса, что всегда прятала уязвимость за броней холодной логики. Когда он поднял на нее глаза, ее лицо пылало, а волосы были в полном беспорядке. Драко криво усмехнулся. — Что, Грейнджер? Не дотянул до планки, установленной Уизли? Ее щеки вспыхнули от возмущения. — Я никогда… ты не… я не… я просто… — она с трудом сглотнула, и вопрос сорвался с губ униженным шепотом. — Разве мужчины не хотят большего? Ее наивность и смущение показались ему почти забавными. — Твоя скромность сейчас совершенно неуместна, не находишь, Грейнджер? Ты стоишь передо мной полуголая. Ты моя. Помнишь? И что мне с тобой делать, решаю только я. Поверь, если бы я тебя не хотел, тебя бы здесь не было. Он закончил приводить себя в порядок, заправил рубашку и небрежным, почти интимным жестом убрал прядь волос с ее лица. От этого прикосновения у Гермионы все сжалось внутри. Что он с ней делает? Почему он не мог просто закончить начатое? Зачем он вел себя так, словно между ними было нечто большее, чем жестокая сделка? Это было нечестно. А потом он наклонился и коснулся губами ее лба. Нежно. Нежно? Он не нежный. Он злой, отвратительный, жестокий… — Кто ты? — прошептала она, чувствуя, как на глаза наворачиваются злые, бессильные слезы. — Я — Драко Малфой, — его голос был ровным и холодным, как сталь. — Слуга Темного Лорда. Пожиратель Смерти. Каждое слово было ударом, разжигающим в ее груди пожар. — Я знаю. — Тогда не забывай, — отрезал он. — Никогда не забывай, кто я. И кто ты. А теперь… сделай что-нибудь с волосами, Грейнджер. Мы едем на прием, и я не намерен опаздывать. Она зажмурилась, слушая, как за ним закрывается дверь. Его слова гулким эхом отдавались в звенящей тишине. Я не забуду, кто ты, Драко Малфой. Обещаю, я не забуду. Но в глубине души, там, где было больно и страшно, она знала, что этого ответа уже недостаточно. Она знала, что понятия не имеет, кем он был на самом деле.