Багровый луч надежды

В миг поцелуя Гермиона с досадой признала, что губы Малфоя обладают каким-то проклятым свойством останавливать время. Во всяком случае, для неё. Хрупкое волшебство мгновения рассыпалось в прах, когда резкий голос, раздавшийся совсем рядом, заставил их отпрянуть друг от друга. — Не может быть! Глазам своим не верю! В этом возгласе смешались и смех, и изумление. Гермиона, всё ещё в кольце рук Малфоя, резко обернулась на звук. Перед ними, остолбенев, стоял рыжеволосый юноша, во все глаза глядя на них. — Гермиона Грейнджер, это ты! Я уж было решил, что рехнулся. Ничего себе! Она наконец высвободилась из объятий Малфоя, и её сердце затопила горячая волна облегчения при виде родного лица в этом до одури чужом, враждебном мире. Потрясение было так велико, что она не сразу осознала, почему он узнал её — действие Оборотного зелья, должно быть, прекратилось. Это был Симус Финниган. В строгой чёрно-белой униформе прислуги, с пустым серебряным подносом в руках, он глазел на нее. Изумление на его лице медленно сменилось широкой, радостной улыбкой. — Симус! — выдохнула она, и в следующий миг они уже сжимали друг друга в объятиях. Гермиона вцепилась в него с силой, какой не ожидала от себя, словно он и впрямь был её самым дорогим другом. Впрочем, сейчас она была готова назвать другом любого, с кем её связывали хоть какие-то светлые воспоминания. Драко испепелял их взглядом, лихорадочно озираясь по сторонам. Узкий коридор, к счастью, был пуст, но он молился всем богам, чтобы так и оставалось. Страх быть пойманным смешивался с глухим раздражением при виде неприкрытой радости Грейнджер, и эта гремучая смесь заставила его наконец вмешаться. — Надо же. Один из этих ирландских олухов, — лениво протянул он, и в серых глазах мелькнул знакомый холодный блеск. — Пошёл к чёрту, Малфой, — отрезал Симус. — Меня не волнует, что ты там себе думаешь. Драко демонстративно скрестил руки на груди и, смерив Финнигана ледяным взглядом, повернулся к Гермионе. — Держи. Это прозвучало не как предложение, а как приказ. Гермиона приняла из его рук флакон с перламутровой жидкостью, бросив на Симуса виноватый, умоляющий взгляд. — Я могу объяснить, — пролепетала она, но слова прозвучали слабо и неубедительно. Взгляд Симуса лихорадочно метался от её лица к флакону в руке и обратно, Драко же он, казалось, и вовсе не замечал. — Он заставляет тебя, Гермиона? — в голосе ирландца прорезалась стальная тревога. — Что, Мерлина ради, ты здесь делаешь с ним? Её опалило жгучей волной стыда — острого, ядовитого, почти забытого за последние недели. Пока они были с Малфоем наедине, в их собственном замкнутом мирке, её поступки и цена, которую она за них платила, казались чем-то отвлечённым, не вполне реальным. Но теперь, под прямым взглядом Симуса, её прошлое столкнулось с настоящим, и вся уродливая правда обнажилась. — Я… Слова застряли в горле. Драко следил, как её пальцы судорожно сжимают флакон, но она не двигалась, застыв, словно изваяние. Этот безмолвный акт неповиновения взбесил его; ярость, холодная и острая, как осколок льда, потекла по венам. — Что же ты молчишь, Грейнджер? — в его голосе зазвучал приторный, ядовитый мёд, а губы скривились в жестокой усмешке. — Впрочем, не утруждайся. Я всё объясню сам. — Он впился ледяным взглядом в глаза ирландца. — Она. Моя. А ты, Финниган, можешь убираться к чёрту. — Ещё чего, — пробормотал Симус, презрительно закатив глаза. — С чего бы мне верить хоть одному твоему слову? Драко усмехнулся, медленно склоняя голову набок, словно хищник, разглядывающий жертву. — Не веришь? Какая жалость. Ведь это правда. Можешь спросить у неё самой. Спроси, где она живёт. Спроси, как она месяцами умоляла меня о помощи, готовая отдать за неё всё, что у неё есть. Гермиона уронила голову. Щёки пылали огнём унижения, а в горле стоял тугой ком. Она отчаянно пыталась что-то сказать, но не могла выдавить ни звука. Всепоглощающий страх поднять глаза и увидеть на лице Симуса брезгливость и шок сковал её ледяными цепями. Он был её другом. Она видела достаточно ужаса и разочарования в глазах тех, кто был ей дорог, — с неё хватит на всю оставшуюся жизнь. Как он посмел? Как Малфой посмел выставить её грязной шлюхой на глазах у её друга? Глаза заволокло горячей пеленой слёз. Единственное, что она смогла выдавить сквозь стиснутые зубы, был жалкий шёпот: — Это не так… всё было не так. За её спиной раздался ледяной, саркастический смешок Малфоя. — О, я почти уверен, что именно так всё и было, Грейнджер. А теперь, — его пальцы впились в её плечо, заставляя выпрямиться, — пей. Пока сюда не заявился ещё кто-нибудь и не испортил нам вечер. Это чёртово зелье стоило мне целое состояние, и я не намерен выбрасывать галлеоны на ветер. Гермиона бросила затравленный взгляд на Малфоя, потом на Симуса, и судорожно вздохнула. Но прежде чем она успела поднести флакон к губам, в конце коридора послышался шум шагов. В то же мгновение Малфой грубо оттолкнул её к неприметной двери, ведущей на лестницу, и она услышала, как он грязно выругался. У неё была лишь доля секунды на изумление, прежде чем Симус нырнул следом и, схватив за руку, потащил её вниз по гулким цементным ступеням. — Сюда, скорее! Она бежала, почти не видя дороги, мельком оглянувшись в тщетной попытке понять, куда исчез Малфой и как, во имя всего святого, она его теперь найдёт. Спасительной соломинкой была лишь холодная гладкость флакона, зажатого в кулаке. Он давал ей час. Всего час, чтобы вернуться. Мысль о побеге даже не мелькнула в её сознании — это был смертный приговор для Лили. Симус остановился лишь у подножия лестницы. Тяжело дыша, он тревожно посмотрел наверх, во тьму, откуда они только что вырвались. — Гермиона, что всё это значит? Она без сил опустилась на холодную ступень. Тело пробила крупная дрожь — то ли от вечернего холода, то ли от пережитого ужаса. Она обхватила себя руками, пытаясь согреться, но промозглый холод, казалось, шёл изнутри, просачиваясь сквозь кожу и замораживая саму душу. — Мне так стыдно, — выдохнула она, смахивая с ресниц злые, унизительные слёзы. — Он всё извратил. Всё было совсем не так. Симус молча опустился рядом и, стянув с себя пиджак, набросил ей на плечи. Ткань оказалась удивительно тёплой, и Гермиона с благодарностью закуталась в неё, наградив его слабой, почти призрачной улыбкой. — Он просто ублюдок, Гермиона, — твёрдо сказал Симус. — Я ни на секунду не поверил его словам. Гермиона шумно вздохнула, и по телу разлилось почти забытое тепло — кто-то поверил ей. Просто так, без доказательств и оговорок. После месяцев, когда её слово не стоило и ломаного кната, это казалось чудом. — Ты ведь не собираешься от него уходить, верно? — тихо спросил он. Это прозвучало не как вопрос, а как горькое заключение. Гермиона прикрыла глаза, собираясь с силами. — Это... сложно, — прошептала она. — Он… он работает в Министерстве. Ты слышал про Отчуждение? При этом слове Симус заметно побледнел, словно его ударили. — Слышал, — глухо ответил он. — В «Пророке» писали... Что они сгоняют маглорожденных, как скот, и сортируют… Гермиона горько усмехнулась, уставившись на грязный бетонный пол. — Для таких, как мы, в этом мире больше нет места. Тебе повезло, Симус… ты не в этой тюрьме. А он… он был единственным, кто проявил ко мне что-то вроде доброты. Она подняла на него глаза и увидела в его взгляде смесь жалости и полного недоумения. — Доброты? — переспросил он так, словно не верил собственным ушам. — Мир и впрямь катится в бездну, Гермиона, если Драко Малфой для кого-то стал «добрым». Он тяжело вздохнул и отвернулся, опустив голову. — Я всё сделал правильно, — глухо произнёс он, глядя куда-то в сторону. Гермиона непонимающе нахмурилась. — Что сделал? — За отцом пришли полгода назад, — его голос стал глухим, безжизненным. — Мама... она не выдержала. Я должен был остаться, Гермиона, я знаю. Но я струсил. Просто сбежал. — Он сглотнул. — Дементоры… они подарили ему Поцелуй. Я пытаюсь навещать её, но с каждым разом выбраться из Англии всё сложнее. Посылаю деньги, но разве этим откупишься от собственного страха? Гермиона осторожно коснулась его плеча. — Ты делаешь всё, что можешь, Симус. Мы все делаем, что можем. Большего от нас никто и не вправе требовать. Они на несколько мгновений замолчали, и в этой гнетущей тишине подвала их общее горе стало почти осязаемым. Наконец Симус поднял на неё тяжёлый взгляд. — Они считают тебя мёртвой, Гермиона. — Что? — Перси сказал, это наиболее вероятный исход. Сердце Гермионы на миг замерло, а потом взорвалось в груди бурей, в которой смешались ярость и ликование. Ярость — потому что её оставили, списали со счетов. Ликование — потому что они были живы. — П-Перси? — выдохнула она, не веря. — Ты... ты видел Уизли? О, Мерлин... они живы? Симус бросил быстрый, затравленный взгляд наверх, на тёмный пролёт лестницы, и снова впился в неё глазами, в которых плескался мрак. — Если я расскажу, ты поклянёшься молчать. Ни одной живой душе, Гермиона. Поклянись. Она вглядывалась в его лицо, пытаясь сквозь пелену собственного шока прочесть ответ, но смогла лишь отчаянно кивнуть и на миг сжать его руку. — Им удалось бежать, — прошептал он. — Артур и Перси... они выбрались. Они здесь, в Англии. С Дином, и ещё кое с кем. Радость и страх схлестнулись в её груди, перехватывая дыхание. — А Джордж? — её голос сорвался, а в расширенных глазах застыл немой ужас. — Никто не знает, где он. Его ищут, Гермиона. Не прекращая ни на день. Она на миг прижалась к его плечу, пытаясь унять дрожь, захлестнувшую её. Сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица. — Откуда... откуда ты всё это знаешь? В ответ он лишь горько усмехнулся. — Я же сказал, — в его голосе зазвенела упрямая ирландская сталь. — Я живу в Лондоне, хотя должен быть с матерью в Голуэе. Но я здесь. Потому что я им нужен. Мы все в одной лодке, Гермиона. Чистокровные, полукровки, маглорожденные... сейчас это неважно. На нас дважды устраивали облаву, и многим удалось уйти. Им потребуется больше, чем парочка министерских ищеек, чтобы нас остановить. Гермиона отстранилась и увидела на его лице дерзкую, знакомую до боли ухмылку — отблеск былого гриффиндорского пламени. — Вы... вы все вместе? — прошептала она, боясь дышать. — Ты, Уизли... остальные? Он улыбнулся — открыто и просто. — Да. Мы вместе. Она не сразу поняла, что плачет. Слёзы просто текли по щекам, горячие и неудержимые. — Сыновья Гарри, — её голос сорвался. — Ты должен им помочь, Симус. Их забрали... туда же. В Отчуждение. Симус на мгновение крепче сжал её пальцы, и то, что он сказал дальше, было лучшим, что она слышала за бесконечные, пустые месяцы. — Не тревожься, Гермиона. С мальчишками всё хорошо. Они в безопасности. Славные ребята... пошли в отца. В ней почти не осталось сил на эмоции. Отчуждение и время, проведённое с Малфоем, выжгли её дотла, оставив лишь высушенную, безжизненную оболочку. Но эта новость пробила броню. Она не сдержала глухого всхлипа и, закрыв лицо руками, позволила слезам радости — слезам чистого, незамутнённого облегчения — наконец хлынуть наружу. Она почувствовала, как рука Симуса легла на её плечо, и прижалась к нему, сотрясаясь от рыданий, пока внутри не осталось ничего, кроме зыбкого, но такого желанного тепла. — Мальчики говорили, что их мама была с тобой, — тихо сказал он, когда она немного успокоилась. — Но это было несколько месяцев назад. Мы не знали, выжила ли ты. Поэтому я и подумал, что сплю, когда увидел тебя там, наверху. Гермиона слабо улыбнулась сквозь пелену слёз. — Она всё это время была со мной. Она и Лили. — Как малышка? — тут же спросил он, и в его голосе прозвучала неподдельная тревога. Гермиона с трудом сглотнула, отводя взгляд. Мысль о бедной Лили, оставленной наедине с Пэнси Паркинсон, всколыхнула в ней волну бессильной ярости. Но она не могла рассказать всего, не сейчас. И Малфой… — С ней всё хорошо, — наконец прошептала она, хотя слова казались ложью на языке. — Во всяком случае, будет хорошо, когда мы выберемся отсюда. Она упрямо сжала челюсти. Голос Симуса, заговорившего снова, стал ниже и глуше. — Дин рассказал про Джастина. Мы знали, что он в Лондоне. Знали, но опоздали. Они оказались быстрее. Гермиона поджала губы, молча кивнув. — Он держится, Симус. Его дочь... она погибла, но он... совсем не в порядке... — Теперь уже никто из нас не будет в порядке, — тяжело вздохнул Симус, прерывая её. — Знаю. Её шёпот утонул в гулкой тишине подвала. И тут же тишину разорвал резкий хлопок двери где-то наверху. Звук эхом прокатился по бетонным стенам, заставив их обоих замереть. Затаив дыхание, они смотрели вверх, в темноту лестничного пролёта. Но шагов не последовало. Тишина вернулась, став ещё более плотной и зловещей. — Ты могла бы уйти с нами, Гермиона, — тихо сказал Симус. Она взглянула на него широко раскрытыми глазами. На один безумный, сладостный миг она позволила себе эту мысль. Свобода. Уйти от Малфоя, вырваться из Отчуждения, просто... уйти. Но в следующий же момент безжалостная реальность обрушилась на неё всей своей тяжестью, погребая под собой хрупкую надежду. — Не могу, — выдохнула она. — Не без Лили. И не без Джинни. Но... спасибо тебе. Одно то, что ты готов рискнуть... для меня это значит всё. Симус кивнул, потом наклонился к самому её уху. Его шёпот был едва слышен. — Передай Джастину: мы придём за ним. Возможно, в следующем месяце. Её глаза расширились от ужаса и надежды. — Но это же безумие! Слишком опасно! Он только тяжело вздохнул. — Конечно, это опасно. Любая война — это риск, — его голос стал жёстким. — Но кто-то должен сражаться с Волан-де-Мортом. Кто-то должен дать ему бой. Иначе мы все проиграем. Окончательно. Она молчала, вглядываясь в его лицо, на котором отчаянная решимость боролась со смертельной усталостью. Он смотрел прямо ей в глаза, требуя ответа. — Ты передашь ему? Она медленно кивнула, и это простое движение стоило ей неимоверных усилий. Вес этого обещания лёг на плечи неподъёмным грузом. — Когда мы придём, будь готова уйти. Слышишь, Гермиона? Будь готова. Её молчание было красноречивее любых слов. Взгляд невольно метнулся вверх, к тёмному пролёту лестницы, откуда в любой момент мог появиться Малфой. Тишина давила, густая и зловещая. — Не доверяй ему, — тихо, но настойчиво сказал Симус, безошибочно угадав её мысли. — Что бы он ни делал, что бы ни говорил... он — зло. Новые слёзы, горячие и бессильные, обожгли ей глаза. — Я и не доверяю, — прошептала она с отчаянием. — Думаешь, я хочу быть с ним? Симус тяжело вздохнул, и в этом вздохе было всё — и сочувствие, и горькое, безнадёжное понимание. — Знаю. Но иногда у нас просто не остаётся выбора, не так ли?

***

Драко не ушёл далеко. Услышав шум в холле, он без раздумий столкнул Грейнджер с ирландцем в гулкую пустоту лестничной клетки. Разыграть перед тёткой сцену ссоры с Асторией оказалось до смешного просто — представление вышло достаточно убедительным. Пэнси... та ему, конечно, не поверила, но её мнение волновало его ещё меньше. Едва женщины скрылись из виду, он скользнул в ту же дверь, уходя в темноту вслед за Грейнджер. Часть его сознания с ледяным любопытством ждала, что она сделает, оставшись без его надзора. Другая, потаённая и презираемая, боялась, что она и впрямь сбежит. Сперва его окутала лишь холодная, гулкая тишина. А потом эту тишину прорезал её голос, эхом отразившийся от бетонных стен. Я и не доверяю. Думаешь, я хочу быть с ним? Слова ударили по нему, заставив замереть на ступеньках. Когда эхо стихло, единственным звуком, который он мог расслышать, было глухое, тяжёлое биение собственного сердца. Что ж, новостью это не стало. Её слова были лишь напоминанием. Напоминанием, которое ему отчаянно не нравилось, хотя он и приказал себе, что ему всё равно. Он заставил себя в это поверить, игнорируя тупой, ноющий укол где-то под рёбрами. Она не хотела быть с ним. Она ему не доверяла. Да и Мерлин с ней! Безмозглая грязнокровка! Возомнила, что она лучше меня, немыслимо! Стыд в её голосе... будто это она сделала что-то не так, хотя сама же вешалась на меня, как последняя шлюха! Его пальцы с такой силой впились в холодные перила, что костяшки побелели. Буря раскалённой добела ярости захлестнула его, заставляя дрожать от бешенства. Ненавижу! Глупая, никчёмная потаскуха! И ни капли благодарности за всё, что я для неё сделал! Я рисковал ради неё шкурой! Я защищал её! Я обещал вытащить этих чёртовых отпрысков Поттера, и ради чего? Чтобы она смела меня не уважать? Чтобы она унижала меня перед первым же самодовольным гриффиндорским ублюдком?! Он тонул в этом вихре иррациональной злобы, отказываясь замечать очевидное. Отказываясь признавать, что истинным источником этой всепоглощающей ярости был тихий, ядовитый шёпот в глубине сознания, который он никак не мог заглушить. Ты хочешь, чтобы она тебе доверяла. Нет. Нет. Его челюсти сжались до боли, лицо превратилось в бледную маску. Ты хочешь, чтобы она хотела быть с тобой. Нет. Нет. Он её ненавидел. Исступлённо, яростно — так, как в эту секунду не ненавидел ни Пэнси, ни собственную жену. И если ты так её ненавидишь, так признайся, почему. Но он не мог. Не мог, потому что правда была омерзительной, липкой, и она парализовала его ледяным ужасом, перехватывая дыхание. Он был трусом. Он это знал. Всю свою жизнь он бежал от истин, которые могли его сломать. И сейчас он спасался бегством от этой новой, самой страшной правды в объятиях той самой женщины, которая его и пугала. Только в её руках внешний мир переставал существовать. Только в её руках он мог забыться, раствориться, набраться сил. Собрать себя по кускам, пока всё вокруг не обретёт хоть какой-то смысл. Если он вообще когда-нибудь был. А она не хочет быть с тобой. У неё не было выбора, вот она и пришла к тебе. Она прочла твою слабость. Увидела твоё желание. Он дрожал, глядя вниз, в темноту лестничного пролёта. Там, внизу, воцарилась тишина. Его хватка на перилах стала такой, будто он пытался удержаться на палубе во время шторма, который бушевал внутри него. Я её ненавижу. Но так ли это? Да. В каком-то извращённом смысле — да. Он ненавидел её, потому что такая, как Грейнджер, не имела права так владеть его мыслями. Ненавидел, потому что он, Драко Малфой, рисковал ради неё жизнью без всякой логики и смысла. Ненавидел за то, что она одним прикосновением превращала его в беспомощного мальчишку. Он презирал её, потому что она заставляла его чувствовать. Она была грязнокровкой, ничтожеством, отчаявшейся женщиной, продавшей себя за помощь, потому что ей больше нечего было предложить. Но почему-то именно он сейчас чувствовал себя последней дрянью. И эта мысль, этот липкий, унизительный стыд, лишали его воли, делали беспомощным. Она не хотела быть с ним. Она ему не доверяла. Каждое её слово было зазубренным осколком, впившимся в самое сердце. И плевать, что ему было всё равно. Плевать, что неделями он ждал встречи, надеясь, что она захочет его. Какая теперь разница? Она — шлюха. А я — идиот, который позволил себя унизить. Больше этого не будет. Он грубо смахнул с ресниц злую, унизительную влагу. Ярость на самого себя, на то, что она способна вызывать в нём это, затопила его. Не заботясь больше о том, услышат его или нет, Драко сорвался с места и почти кубарем покатился вниз по ступеням, спасаясь бегством от самого себя. Грейнджер, может, и не хотела его, но она принадлежала ему. Была его вещью, его собственностью, обязанной исполнять его волю. Эта мысль была ядовитым бальзамом, а ярость, которую она разжигала, пожирала его изнутри. — Грейнджер! Его голос — грубый, сорвавшийся рык. Он едва не скатился с последних ступеней, заставив их обоих шарахнуться в стороны. Он упрямо избегал её взгляда. Взгляда Грейнджер. Поймать его сейчас — означало сгореть дотла в этом аду. — Встала. Живо. — Малфой, я… — Заткнись! — рявкнул он, и в его голосе отчётливо прорезались панические нотки. — Пей это чёртово зелье и не смей тратить моё время. Вечеринка окончена. — Он скривил губы в жестокой усмешке, глядя прямо на Финнигана. — Она — моя шлюха, и мы уходим. — Каждое слово было пропитано ядом. — Я бы, может, и поделился, но вечер сегодня выдался паршивый. Впрочем, кто знает, — он обвёл ирландца презрительным взглядом, — если ей от тебя что-нибудь понадобится, может, и тебе перепадёт. В конце концов, ей ведь больше нечего предложить этому миру. Он услышал её сдавленный всхлип, но заставил себя не смотреть в её сторону. Кулаки сжались до боли. — Ты конченый ублюдок. Ярость в глазах Финнигана стала для Драко странным, извращённым утешением. Он почувствовал тёмный, пьянящий прилив сил. Его собственный смех прозвучал бы жалко, если бы не был таким рваным, натянутым до предела. — Возможно. Но этот ублюдок, по крайней мере, сегодня получит всё, что захочет. Он резко развернулся к ней. — Грейнджер, — голос — сталь. Приказ, не терпящий возражений. Она послушно поднесла флакон к губам. Через мгновение на него смотрели испуганные, заплаканные глаза его жены. Вот так он мог на неё смотреть. Астория никогда не вызывала в нём этой разрушительной бури. Астория была безопасной, предсказуемой пустотой. Он снова перевёл ледяной взгляд на Финнигана. — Пикнешь хоть слово, Финниган, и я лично прослежу, чтобы твоё имя оказалось первым в списке на Поцелуй, — ледяным тоном процедил он. — В этом новом мире нет места для полукровок и сочувствующих им отбросам вроде тебя. Он развернулся с хищной, отточенной грацией и зашагал вверх по лестнице, не удостоив их даже взглядом. Ему не нужно было оглядываться. Он знал, что она пойдёт следом. Куда ей было деваться? Она была в отчаянии. А он был её единственным, пусть и ненавистным, спасением. И сегодня он возьмёт то, чего жаждал месяцами. Возьмёт силой, потому что другого языка она, очевидно, не понимает. Сегодня всё остальное не имело значения. Её слёзы, её страх, её унижение. Сегодня она больше не имела значения. Имело значение лишь одно — то, чего хотел он.

***

Гостиничный номер тонул во тьме. Единственным источником света служили далёкие уличные фонари, бросавшие на стены тусклые, призрачные блики. Драко не стал зажигать лампы. Так было проще — не видеть её лица. Это всего лишь сделка. Ничего больше. Ни чувств, ни доверия. Она будет моей шлюхой, а я — очередным Флинтом. Разве не этого она заслуживает? Может, я с самого начала был идиотом, возомнив себе невесть что? — О чём шептался с тобой Финниган, Грейнджер? Его голос, холодный и острый, расколол тишину. Он прислонился к стене у кровати, его силуэт едва угадывался в полумраке. — Н-ничего… Её ложь прозвучала в тишине комнаты так жалко, что он лишь горько усмехнулся, качнув головой. — Ты ещё смеешь мне лгать? Она не ответила, лишь тихо всхлипнула, и этот звук стал для его ярости сухим хворостом, брошенным в огонь. — Меня тошнит от тебя, — прошипел он и одним шагом сократил расстояние между ними. Он грубо дёрнул её на себя, заставляя поднять голову. Призрачный свет фонарей заставлял слёзы на её ресницах блестеть, словно россыпь бриллиантов. — Ты боишься меня, но в тебе говорит не только страх. В тебе говорит твоя омерзительная, бесполезная гриффиндорская преданность. Ты до сих пор не поняла, что она больше ничего не стоит? Он толкнул её, и она, пошатнувшись, отступила на шаг, упираясь спиной в стену. В следующий миг Драко отрезал ей путь к отступлению, уперевшись ладонями в стену по обе стороны от её головы. — Ты и впрямь думаешь, что твой Финниган спасёт тебя, если я решу вписать твоё имя в список для дементоров? Его голос стал обманчиво-мягким, почти ласковым, но под этим бархатом скрывалась неприкрытая угроза. Он подался вперёд, и его силуэт полностью заслонил собой тусклый свет из окна. Теперь она видела лишь тёмный контур и два холодных, хищно блестевших в полумраке глаза. — Мне нужно напомнить тебе, Грейнджер, в чьих руках твоя жизнь? — Прекрати! — её голос был сдавлен подступившими слезами, но страх в нём звучал слишком отчётливо. — Я отдала тебе всё! Я не знаю, чего ты ещё от меня хочешь! Драко усмехнулся, впиваясь пальцами в стену. Он хотел того, что она никогда не отдаст ему добровольно. Он хотел её доверия. Её желания. И эта мысль была невыносима. — Этой ночью ты всё узнаешь, — прошептал он, и его рука легла ей на талию, прижимая к холодной стене. — Тебе больше не придётся гадать, сделаю я это или нет. Его голос охрип от желания, которое он душил в себе неделями. И именно в этот миг, в плотной темноте комнаты, она изменилась. Действие зелья иссякло. И теперь перед ним, в его руках, была не Астория. Это была она. Грейнджер. И при виде её настоящего лица, её испуганных, полных слёз глаз, всё внутри него вспыхнуло неукротимым, первобытным огнём. Он ненавидел этот яд в своей крови. И принимал его, как неизбежное проклятие. Он ненавидел то, как отчаянно её желал, но знал, что, утонув в этом мутном омуте, он окончательно потеряет рассудок. Проклят, если поддастся. Проклят, если отступит. — Не придётся долго ждать, Грейнджер. Давай, бойся. Задержи дыхание, как ты всегда делаешь, когда я наклоняюсь, чтобы тебя поцеловать, — прошептал он, проводя кончиками пальцев по её щеке и с тёмным удовлетворением чувствуя, как она вся напряглась от его прикосновения. Хотя бы здесь он всё ещё обладал над ней этой странной, извращённой властью. Её разум мог его ненавидеть, но тело… тело отвечало ему. — Это ведь просто сделка, не так ли? Тебе нет до меня дела. И уж поверь, мне на тебя плевать, — его жестокий, бессердечный шёпот коснулся её губ, и он почувствовал, как по её коже пробежала дрожь. Он впился в её губы, заставляя их приоткрыться, и на одно отчаянное мгновение позволил себе забыть всё — свои чувства, свою ложь, самого себя. — Забавно, правда? — выдохнул он, отрываясь от её рта. — Забавно, что во всём этом проклятом мире я — единственный, кому ты можешь доверять, Грейнджер. Что бы там тебе ни пел твой дружок-ирландец, я — твоя единственная надежда на спасение Лили. В полумраке он видел, как её глаза растерянно блеснули. Она была так близко, что он вдыхал её сводящий с ума запах, и это мешало думать. С каждым словом его пальцы всё сильнее сжимали её тонкое запястье. — И всё же ты мне не доверяешь. И всё же ты не хочешь быть со мной. Но покорно идёшь, как агнец на заклание, к алтарю Пожирателя смерти. А ведь всё могло быть иначе, Грейнджер. В глубине её невероятных глаз он видел то, что отчаянно хотел увидеть — страх. Чистый, животный страх. Она боится меня. Так и должно быть. Я был полным идиотом, решив, что в этой грязи может быть что-то, кроме похоти и ненависти. — Что ж, будет по-твоему, — выплюнул он. — Приноси свою жертву, грязнокровка. Он швырнул её на кровать. Она упала на мягкое покрывало, и он тут же навис над ней, срывая с себя пиджак. Он видел её блестящие от слёз глаза, её дрожащие губы — и упивался этим зрелищем. Боль за боль, — решил он. — У нас, Малфоев, есть одно простое кредо, — прошипел он, прижимаясь губами к её дрожащим губам, упиваясь её страхом. — Звучит оно так... — Драко сел, нависая над ней, и провёл рукой по её телу, словно оценивая товар. — Хотим. — Он резко рванул её на себя. Она вскрикнула от неожиданности, но звук тут же утонул, когда он прижал её к своей груди, лишая возможности пошевелиться. Она лишь тихо, судорожно всхлипывала, задыхаясь от его близости. Эта абсолютная власть пьянила, подпитывая его самые тёмные желания. Его губы двинулись ниже, оставляя влажный след на её коже. Он прикусил нежную плоть на грани боли — чтобы она почувствовала, чтобы запомнила. Он вновь и вновь напоминал себе: она не женщина, она — объект. Его проклятые руки, которые он никак не мог заставить перестать дрожать, скользнули вниз по её груди, всё ещё скрытой под тонкой атласной тканью. Он провёл по ней ладонями и услышал в ответ сдавленное шипение. Она пыталась отпрянуть, уклониться от его прикосновения, даже если её тело предательски отвечало на него. — Берём. Одним резким, рваным движением он сорвал с неё платье. Треск ткани был единственным звуком в комнате. Он отшвырнул лохмотья в сторону и пожирал глазами её обнажённое тело, покорно лежащее перед ним. Тело, отданное даром, потому что она была так глупа, что сама предложила ему эту жертву. Его рот впился в её грудь, и он наслаждался глухими, рваными стонами, которые вырывались из её горла. Так ты меня не хочешь? Его сердце бухало в груди, как боевой барабан, отказываясь подчиняться. Каждый удар, подпитываемый ненавистью к себе и слепой яростью к ней, отдавался в висках. — Используем. Последнее слово прозвучало сдавленно, почти неразборчиво. Его пальцы уже прокладывали огненную дорожку вниз по её разгорячённому телу — к самому сокровенному. Она была влажной, горячей, готовой. От одного его прикосновения её тело выгнулось дугой, и он почувствовал, как её короткие ногти впились ему в спину сквозь тонкую ткань рубашки. На одно безумное мгновение он забыл обо всём — о ненависти, о сделке, о том, что она ничего не должна для него значить. Он проник в неё нежно, почти осторожно, одним пальцем. Потом двумя. Он скользил ими внутри, тонул в её бархатном жаре. А затем ненависть вернулась. Ритм стал рваным, грубым, отчаянным. Он сводил её с ума, подталкивая к краю, и одновременно с этим сходил с ума сам. Он уткнулся лицом в изгиб её шеи, вдыхая её запах, пока свободной рукой лихорадочно возился с пряжкой ремня. В голове билась одна-единственная мысль. Сделай это. Сделай это, потому что она этого ждёт. Потому что это всё, что она может тебе дать. Не думай. Просто возьми. Он зажмурился, пытаясь выжечь из сознания всё, кроме неё. Кроме того, как она изгибалась под его пальцами. Как её тело, предав её волю, отзывалось на его ласки. Как она пахла — сладко, с горьковатой мускусной ноткой, сводящей с ума. Какие звуки она издавала — хриплые, сдавленные, полные желания и ужаса одновременно. Мерлин… Прохладные, накрахмаленные простыни приняли её тело, когда он грубо впечатал её в матрас. Гермиона распахнула глаза, полные первобытного страха. Её тёмные волосы разметались по белоснежной подушке, и она до крови закусила губу, чтобы не разрыдаться. — Всё могло быть иначе, Грейнджер, — прошептал он, качая головой. Его самого била дрожь. Непослушными, трясущимися руками он сорвал с себя брюки, отшвырнув их в темноту. Его взгляд затуманился от желания, которое он больше не мог — и не хотел — скрывать. — Я хотел, чтобы всё было по-другому. Он выплюнул эти слова с ненавистью, содрогаясь от отвращения к себе, к ней, к этому липкому, удушающему чувству, которое отравляло каждый его вздох. Но в тот самый миг, когда он подался вперёд, чтобы наконец взять то, что ему было предложено, она начала сопротивляться. Она извивалась, пыталась отползти, и он увидел, как по её щекам катятся мокрые, блестящие дорожки слёз. — Нет… — прошептала она, отшатываясь, и в её глазах застыл ужас, когда он пополз к ней по кровати, хищник, готовый к прыжку. — Ты сама сказала, что я получу всё, что захочу, — прошипел он, нависая над ней. — Так вот, это — то, чего я хочу. Ты не можешь сказать мне «нет»! — Ты меня пугаешь, — выдохнула она, и её лицо исказилось от боли и шока, когда он в ответ жестоко усмехнулся. Он больше не слушал. Он сократил последнее расстояние между ними — между собой и женщиной, которую желал до безумия. Женщиной, в которой нуждался, как в воздухе. Даже если она не хотела его. Даже если она в нём не нуждалась. Он впился в её губы и почувствовал на языке солёный, горький вкус её слёз. И в этот миг что-то внутри него оборвалось. Ощущения смешались. Мир потерял очертания. Дыхание стало частым и поверхностным, а пальцы свело судорогой. Он сломался. Глухой, отчаянный всхлип вырвался из его груди, и он рухнул на неё, обхватил руками и уткнулся лицом в изгиб её шеи. Его голос сорвался на плач. Он сломался, потому что был невыносимо, отчаянно один. Потому что боялся своих чувств, боялся того, во что превращался. И пока горячие слёзы катились по его щекам, он сквозь собственный плач услышал её шёпот — тихий, странный, почти нежный. — Мне жаль… — его голос был сломленным, детским. — Прости меня… Гермиона. Её имя на его губах — не как проклятие, а как молитва. Как единственная надежда, в которой он так отчаянно нуждался. И он лишь крепче прижался к ней, ища спасения в той, которую пришёл уничтожить.