Багровый луч надежды

Новый мир возвещал о себе не громом пророчеств, а тихими, тревожными откровениями. Каждый день Гермиона получала странные, горькие напоминания о том, что прежняя жизнь рассыпалась в прах. Но то, что этот мужчина — Драко Малфой — рыдал в ее объятиях, стало самым неопровержимым доказательством вселенского слома. Никогда прежде ее слуха не касались звуки, столь чуждые человеческому горю: его сдавленные, рваные всхлипы походили на треск ломающейся кости. Никогда он не произносил ее имя так — одновременно и мягко, и грубо, словно мольба, сорвавшаяся с губ. Никогда она не испытывала подобного — ощущения его твердого, обнаженного тела рядом с ее податливой наготой. И никогда за всю ее жизнь извинения не звучали столь искренне и вместе с тем так испуганно и неуверенно. Коварная волна жалости подступала к горлу, и Гермиона отчаянно боролась с ней, но глаза уже блестели от непролитых слез. В оглушающей тишине комнаты стих призрак его неистовой ярости — той первобытной злобы, с которой он обращался с ней, того слепого намерения ею овладеть. Теперь он просто прижимался к ней. Его руки, еще недавно бывшие орудием насилия, теперь якорем отчаяния легли ей на шею — не сдавливая, но и не давая выскользнуть. Она чувствовала их тяжесть на затылке, пока Малфой судорожно перебирал ее локоны, будто ища в них спасительную нить. Она даровала ему безмолвие, зная, что порой это единственное, что можно предложить человеку — немое свидетельство его боли. «По крайней мере, — решила она, — это знак». Знак того, что даже в мире, где одиночество стало безраздельным властелином, прикосновение другого могло служить хрупким напоминанием: еще не все потеряно. Гермиона не знала, как долго он плакал, растворяясь в ее близости, но вскоре дрожь его тела утихла. Он отстранился и сел. Тьма, словно милосердный покров, скрывала его лицо, и, возможно, лишь поэтому он позволил себе эту слабость. Но Гермиону вдруг пронзило острое, почти болезненное желание — увидеть его. Увидеть по-настоящему. — Я включу свет? — ее шепот был едва слышен. Она потянулась через него к лампе на прикроватной тумбе. Теплый золотой свет затопил комнату, и в его лучах перед Гермионой предстала роскошь, окружавшая их — бархатный, безмолвный свидетель их странной близости. И лишь затем она посмотрела на него. На человека, который медленно стирал слезы с лица. Тишина, звеневшая мгновение назад, лопнула от его глухого стона. Малфой рухнул на подушки, и Гермиона почти физически ощутила его опустошение. Его тело, еще недавно натянутое до предела, теперь казалось сломанным. Но вопреки всякой логике, вопреки сочувствию, ее собственная плоть отозвалась на иное: на то, что под распахнутой рубашкой он был обнажен, и эта нагота была не уязвимой, а властной, приковывающей взгляд. Вспыхнув, она с усилием оторвала взгляд и сглотнула подступивший к горлу ком. Он молчал. И это молчание было страшнее крика. Что дальше? Отступит ли он, разорвет их хрупкое соглашение? Что станет с Лили? Тревожные мысли роились, жалили, но тут же уступали место другим, еще более мучительным вопросам. Почему он снова остановился? Что означал этот срыв? Почему, о Боги, почему она чувствовала себя виноватой за то, что думала лишь о себе, когда он, прямо здесь, вел войну со своими демонами? И почему, во имя всего святого, ее сердце сжималось от тревоги за человека, которого она должна была ненавидеть? Ответ пришел безжалостный, как удар под дых, холодным шепотом внутреннего голоса: Потому что ты никогда не ненавидела его так, как убеждала себя в этом. Эта простая, страшная истина придавила ее своим весом. Украдкой взглянув на него, Гермиона задумчиво прикусила губу. Ее сердцебиение выровнялось, лишенное его прикосновений, но память тела была сильнее разума. Она все еще чувствовала его — фантомные поцелуи на коже, жар его ладоней, то всепоглощающее пламя, от которого кружилась голова. Никогда прежде ни один мужчина не пробуждал в ней такого первобытного голода. Никогда она не жаждала чужих прикосновений с той же силой, с какой их страшилась. Почему ее тело предавало ее снова и снова, откликаясь на него вопреки всем ее клятвам и здравому смыслу? Это безумие. В смятении ее взгляд упал на собственные руки. На пальце холодно блестело чужое обручальное кольцо — символ их сделки, реликвия. С тяжелым вздохом она стянула его. Когда Гермиона подняла глаза, она встретилась с его взглядом. Он уже смотрел на нее, и в полумраке его лицо было непроницаемой маской. Его взор медленно проследовал от ее лица вниз, по изгибам тела, и остановился на кольце, что лежало теперь на ее ладони. Было что-то в этой беззастенчивой оценке, что-то собственническое, что заставило ее кровь снова прилить к щекам, а тело — предательски потеплеть. — Т-ты хочешь его вернуть? Слова Гермионы сорвались с губ едва слышным шелестом — она и сама не знала, что и как следует говорить. Она лишь смотрела, как он снова садится на кровати, и сдавленно выдохнула. — Полагаю, оно мне понадобится. Голос Малфоя звучал безжизненно, лишенный всяких чувств. Ледяная волна горечи и разочарования накрыла Гермиону с головой. Она наблюдала, как он быстрым, точным движением забрал кольцо с ее ладони и откинулся на подушки. Его лицо казалось мертвенно-бледным в золотистом свете лампы, а на коже все еще проступали едва заметные следы недавних слез. — Одевайся, — пробормотал он, отворачиваясь, словно возводя между ними невидимую стену. — Мы возвращаемся в Отчуждение. Через портал. Отчаяние внутри нее росло, грозя затопить остатки самообладания. На одно безумное мгновение ей показалось, что она не вернется туда — по крайней мере, не сегодня. Ей показалось, что она проведет ночь с… — Ты любишь Асторию? Вопрос, сорвавшийся с ее губ, заставил его замереть на полушаге. Он как раз потянулся за брюками, брошенными на пол. — Что за идиотский вопрос, Грейнджер? Грейнджер. Он снова назвал ее Грейнджер. Она с трудом заставила себя дышать, пораженная этой резкой сменой. После падения Министерства, после того, как Волан-де-Морт захватил власть, она ни разу не слышала от него своего имени. До этой ночи. Прости меня, Гермиона. Она знала: когда вернется под холодные одеяла своей одинокой кровати, когда ночной озноб проберет до костей, именно это воспоминание станет тем единственным угольком, что не даст ей замерзнуть. — …что я сказал… — его слова, окрашенные раздражением, вырвали ее из тягучих мыслей. — Прости… я… — Я спросил: а ты как думаешь? Ты ведь знаешь, какая она. По-твоему, ее легко любить? Гермиона на мгновение задумалась, а затем, потянувшись за одеялом, чтобы прикрыть наготу, встретилась с ним взглядом. — Я ее не знаю, — серьезно ответила она. — Я не знаю ни ее тайн, ни страхов, ни желаний. Я не знаю о ней ничего. Она — твоя жена. Он стоял перед ней, уже одетый в брюки. Резким движением сорвав с себя рубашку, он принялся чинить ее заклинанием, не поднимая глаз. — Я тоже не знаю ее тайн, страхов и желаний, Грейнджер. — Если бы ты любил ее, то знал бы, — вырвалось у нее почти беззвучно. Она сама поразилась тому, как он был безразличен. — Тогда, полагаю, ответ тебе известен, не так ли? Гермиона отвернулась, нахмурившись. Да. Ответ был ей известен. Она услышала звук его шагов, а потом все стихло. Его голос, теперь напряженный и тихий, разрезал тишину. В нем звенело неприкрытое презрение. — Значит, ты любила Уизли? — Конечно, да, — выдохнула Гермиона, и глаза предательски защипало от подступивших слез. — Я скучаю по нему каждый божий день. Иначе я бы никогда не вышла за него! Ты должен любить человека, с которым… Она осеклась, осознав неосторожность своих слов, и инстинктивно прикусила губу. Она подняла на него взгляд и увидела, как на его губах промелькнула тень ядовитой усмешки. — Что ж, как же тебе повезло, Грейнджер, — каждое его слово сочилось застарелым презрением. — Прожить такую идиллическую жизнь. А я просто считал, что одна чистокровная невеста ничем не хуже другой, — продолжил он с внезапной, холодной откровенностью, поразившей Гермиону до глубины души. — Астория была не хуже прочих девиц из списка моего отца. Ее взгляд упал на замысловатую вышивку одеяла, что лежало между ними. Язык сковал страх, хотя в душе разгоралось жгучее любопытство. Тишина сгустилась, стала тяжелой, почти осязаемой. Наконец, собравшись с силами, Гермиона вздохнула и поднялась, плотно запахивая вокруг тела простыню, словно броню. Но его следующий вопрос заставил ее замереть на месте. — Что случилось… после? После Битвы за Хогвартс. Она не обернулась. Ее спина напряглась, превратившись в струну. Гермиона боялась, что если он увидит ее лицо, то прочтет на нем весь тот застывший ужас и боль, которые она пережила в тот день. Хотя, казалось бы, чего она боялась? Он уже видел ее сломленной, видел в худших из состояний. — Ч-что ты имеешь в виду? — Что тогда произошло? — нетерпеливо повторил он, и в его голосе прозвучал яд. — Помнишь тот день в Отчуждении? Когда Пэнси явилась за Джеймсом, ты удостоила меня званием труса, Грейнджер. Полагаю, в глазах всего вашего Золотого Трио это выглядело именно так. Но вы хоть раз задумывались, что я был напуган до смерти, как и все вы? Она резко обернулась, и в ее глазах вспыхнул яростный огонь. — Ты был напуган? — вырвался у нее горький, надрывный смех. — Когда увидел, сколько наших пало в бою, Малфой? Когда осознал, что Волан-де-Морт победил? Его серые глаза расширились от изумления, почти мальчишеского. — И как, скажи на милость, я мог это узнать? Война тянулась не один месяц! Гермиону пробрала дрожь. Она невольно обхватила себя руками, словно пытаясь удержать разлетающиеся осколки воспоминаний. Ей казалось, что это длилось не месяцы — целую вечность. Годы страха, бегства и удушающей безнадежности. — Мы были в бегах, — отрезала она. — Пытались перегруппироваться, чтобы нанести ответный удар. Мы не могли просто сдаться. Малфой тихо хмыкнул. Когда она снова подняла на него глаза, он уже смотрел в непроглядную темноту за окном, избегая ее взгляда. — Полагаю, надежда и впрямь умирает последней. Хотя я всегда считал это сентиментальной чушью. Она поймала себя на том, что согласна с ним. Всякая надежда и правда умерла. Умерла вместе с Гарри. — Значит, вы скрывались? — Да. Мы не останавливались ни на день. — И все же Поттеру хватило времени, чтобы обзавестись потомством, — бросил он с какой-то ядовитой небрежностью. Гермиона вскинула голову, уязвленная странной интонацией. Но он стоял к ней спиной, и его лицо было скрыто. Однако что-то в его тоне резануло ее до боли. Словно он хотел сказать, что даже в самом пекле ада Гарри нашел время для простых человеческих радостей, и это было чем-то постыдным. — Ты бы и это у него отнял? — усмехнулась она, проглатывая комок гнева. — Мы прошли через месяцы, годы ада! И ты смеешь упрекать нас в том, что мы пытались вырвать хотя бы крупицы счастья? Неужели в тебе совсем не осталось сердца? Ее слова, пропитанные слезами, заставили его отвернуться от окна. Когда Малфой обернулся, он лишь вскинул руки в жесте то ли смирения, то ли крайнего раздражения. — Так вот что ты обо мне думаешь? Что ж, открою тебе тайну, Грейнджер. Моя жизнь тоже была далека от сказки. В ее голосе зазвенел ледяной гнев, и слова, пропитанные едким сарказмом, сорвались с губ: — О, бедняжка! Как же мне тебя жаль! Прожигать папенькины деньги, протирать штаны в шикарном министерском кабинете и жить в огромном особняке! Уверена, эти шесть лет были для тебя сущим адом, Малфой. Они стояли друг против друга, и воздух между ними наэлектризовался от невысказанных слов, каждое из которых могло бы стать оружием. Но оба молчали, и в этой тишине взгляды ранили сильнее любых обвинений. — Я не говорил, что твоя жизнь была легкой, — резко бросил он, его глаза превратились в две ледяные щели. Гермиона до боли сжала кулаки. — Знаешь, в чем твоя проблема, Малфой? Не в том, что ты сделал или не сделал! А в том, что ты смеешь жаловаться. По справедливости, ты не имел бы на это права! Слышишь? Никакого! Ты не имел бы права и слова вымолвить, пока не увидел бы, как на твоих руках умирает любимая женщина, как вся твоя семья гибнет в один миг, пока тебя не унижали бы те, кто ничем не лучше тебя! Что ты на это скажешь, а? Ты правда думаешь, что я проникнусь твоими страданиями, когда они — ничто по сравнению со всем, что… Ее голос сорвался, дыхание стало тяжелым и прерывистым. — Именно это со мной и произошло, — едва слышно закончила она, чувствуя, как внутри все обрывается. Но она боялась, что утешения не будет. Что он не подойдет, не обнимет. И вместо того чтобы рассыпаться на части, она просто застыла, опустив голову. И хотя в ней все кипело от несправедливости, в глубине души она знала: Малфой не был причиной ее главных потерь. Его жестокость была иного толка, и она не могла поставить его в один ряд с настоящими чудовищами. Его ответ прозвучал холодно, как приговор. — Изменения затрагивают всех, Грейнджер. Когда рушится мир, обломки задевают каждого. Пауза, повисшая между ними, была тяжелой и вязкой. — Все произошло так стремительно… Министерство пало, а отец обезумел от предвкушения власти. Я видел, что творится, понимал, к чему все идет, и какая-то часть меня всегда знала, что это неправильно… но это было похоже на снежный ком, летящий с горы… Гермиона услышала, как надломился его голос, увидела, как побелели костяшки его сжатых в кулаки пальцев. Ей пришлось сделать шаг вперед, чтобы расслышать его сдавленный шепот. — Разве ты не сделала бы все, чтобы выжить? — в его голосе звучала почти детская, отчаянная мольба. — Все, что я делал, Грейнджер… я делал, чтобы выжить. Она ощутила приступ бессилия. — Перешагнув через мертвых? В этом нет никакого смысла! Его лицо залил яростный румянец. — А ты назови мне хоть что-то, в чем остался смысл! Власть — это наркотик. У тебя лишь одна точка зрения, Грейнджер, твоя. Ты видишь мир черно-белым, даже если сама этого не признаешь. А эта новая реальность — она как раковая опухоль, разрастается, пожирая все вокруг: чувства, принципы, саму суть человека. Он рухнул на кровать, и Гермиона, против воли, села рядом. Она не могла больше игнорировать ту неприкрытую боль, что искажала его черты. — Ничего больше не имеет смысла, Грейнджер. Слишком много смертей. Слишком много безжалостных решений. Слишком много ненависти. Мы все делали лишь то, что должны были, чтобы выжить. Она не могла на него смотреть. Ее слова были пропитаны болью. — Выживание какой ценой, Малфой? Он коснулся ее руки, и сквозь простыню она ощутила обжигающее тепло. — Это ты мне скажи, Грейнджер. Она поняла это в тот же миг: в этих серых глазах было слишком много прозрения, слишком много боли. Они смотрели в самую ее душу, требуя ответа, которого у нее не было. Гермиона открыла рот, но слова застряли в горле, не в силах вырваться наружу. — Так что же ты здесь делаешь, Грейнджер, если это — не самая высокая цена за собственное выживание? За выживание тех, кого ты еще любишь? Горячие слезы навернулись на глаза, и щеки залил жгучий, постыдный румянец. — Я не знаю, — выдохнула она вместо ответа. — Правда? — Я… это все ради Лили. — Ты отказалась от своего достоинства в надежде спасти ее, — это прозвучало не как упрек, а как констатация тихого, печального факта. Его голос был на удивление мягок, и ее ответ прозвучал почти как вздох: — И я пришла к тебе. Потому что верила, что ты можешь помочь. Ты не такой, как они, я это знаю. Я не дура. Я понимаю, что ты можешь отправить меня обратно в любой момент. А вера в то, что Симус сможет меня спасти… была лишь самообманом. Она умолкла, отводя взгляд, пока сердце гулко билось о ребра. И снова она ощутила его прикосновение — обжигающее, настоящее. — Послушай, Грейнджер. В нашем соглашении нет ни капли здравого смысла. Я это понимаю. В любой другой жизни, в любом другом, нормальном мире, нас бы здесь не было. Она рискнула взглянуть на него, затаив дыхание от его слов. — Я знаю, — прошептала она на этот раз и, подавшись вперед, коснулась ладонями его лица, ощущая легкую, колючую щетину. Она почувствовала, как он едва заметно вздрогнул от ее прикосновения. А затем Малфой мягко перехватил ее пальцы, поднес их к своим губам и поцеловал. Этот неожиданный, почти благоговейный жест пробил брешь в ее ледяной броне. Что-то в его взгляде заставило ее сердце пропустить удар. Неужели это забота? Нет, это безумие. Просто мир перевернулся, и между нами возникло что-то… что-то странное, что помогает заглушить боль. А я так хочу, чтобы боль просто прекратилась… — Может быть, мы оба просто сошли с ума? — проговорил он со сдавленной усмешкой и коснулся губами ее виска, щеки, уголка рта. Эти мимолетные, невесомые поцелуи медленно отогревали ее изнутри, заставляя забыть о холоде, что так долго сковывал ее душу. Сглотнув подступивший к горлу ком, Гермиона сама подалась ему навстречу, чтобы ответить на поцелуй. И с каким-то отчаянным, холодным ужасом осознала, что привыкает к нему. К его прикосновениям, к его запаху, к этому обжигающему теплу, которое теперь казалось единственным спасением от вечной мерзлоты внутри. — Весь этот мир сошел с ума, — пробормотала она и, окончательно сдавшись, коснулась его губ своими, мгновенно забыв обо всем, что хотела сказать. Мысли путались, рассыпались. Кто она? Кто он? Вся абсурдность, вся невозможность этой сцены — двое заклятых врагов в объятиях друг друга — отступила перед простым, животным желанием близости. Ее пальцы сами собой зарылись в его волосы. Я схожу с ума. Она увидела, как в глубине его серых глаз на миг полыхнуло желание, когда он снова подался вперед, чтобы украсть еще один поцелуй — медленный, тягучий, исследующий. — Я хочу тебя, Грейнджер. В этом нет ни капли смысла. И все же я хочу тебя. Гермиона резко втянула воздух, чувствуя, как его хриплый шепот отзывается дрожью во всем теле. Веки сами собой опустились, но его голос остановил ее. — Нет, не закрывай. Я хочу видеть твои глаза. Когда она вновь распахнула их, перед ней было его лицо — прекрасное, очищенное от привычной маски гнева и презрения. В этот миг он больше не казался жестоким, и она была этому несказанно рада. Малфой наклонился, и его пальцы легко, почти невесомо, прошлись по ее щеке. Это прикосновение и откровенное искушение в его взгляде пробудили в ней нечто глубинное, темное, заставив ее тело содрогнуться, словно от пропущенного по венам заклятия. Она знала, что все могло быть хуже. Бесконечно хуже. На его месте мог оказаться кто-то по-настоящему жестокий, садист. Но это был Драко Малфой. И она знала — больше не могла отрицать, — что не ненавидит его. Понимала, что его прикосновения пробуждают в ней нечто, способное унять вечный страх и горечь. И если это утешение продлится лишь несколько мгновений, она была готова принять его. Его поцелуй был обещанием, далеким звоном колокола, на который ее душа отчаянно хотела откликнуться. Его ладонь властно скользнула в ее волосы, и ее ответный стон, граничащий со всхлипом, утонул в его рту. Желание, вспыхнувшее в ней, лишь подпитывало его собственное, превращая поцелуи в голодный, требовательный танец, а их тела — в единое целое. Гермиона забыла, каково это — быть так близко к кому-то, чувствовать оглушающий стук чужого сердца в своей груди, вдыхать терпкий, мускусный запах разгоряченной плоти. Воспоминание о Роне было бледным, почти стертым; в объятиях Драко Малфоя тот юношеский опыт растворился без следа. Его губы оставляли на ее коже огненный след, дразня, мучая, заставляя ее тело выгибаться навстречу. — Пожалуйста… — Грейнджер, сколько эклеров ты съела? От тебя веет кондитерским кремом. Из ее груди вырвался смешанный со стоном смешок. Его способность шутить в такой момент сводила с ума. — И у тебя хватает наглости острить? — прошептала она с отчаянием. Ее пальцы, дрожащие и неуверенные, отправились в опасное путешествие по рельефу его мышц, исследуя неизведанное с растущей жадностью. — Не мог бы ты просто… коснуться меня? На этот раз стон сорвался с его губ. Одним резким движением он сорвал с нее последнюю преграду — простыню, и его пальцы прочертили огненную дорожку по ее телу, заставив ее судорожно вдохнуть. — Так? — усмехнулся он, заглядывая ей в глаза. Откуда в нем этот дурманящий аромат? Почему он так невыносимо красив? Почему она никак не может насытиться ощущением его губ на своей шее, груди, на твердеющих сосках? Страх, острый и холодный, пронзил ее. Это было неправильно. Это было предательством по отношению ко всему, во что она верила. Но она сделала выбор — отбросить мысли и позволить этому мужчине делать с ней все, что он захочет. Его брюки последовали за ее последней защитой. Она вспыхнула под его изучающим, собственническим взглядом, который пожирал каждый изгиб ее тела. — Ты… у меня нет слов, — выдохнул он, и в его голосе было столько неприкрытой страсти, что у Гермионы подкосились колени. — Драко… Он не дал ей договорить, запечатав ее губы сладким, опьяняющим поцелуем. Она больше не могла говорить, могла лишь стонать, выражая все то бушующее пламя, что полыхало внутри. Она всем телом ощутила его — твердое, горячее свидетельство его желания, прижавшееся к ее бедру. Она почувствовала, как он задрожал, когда она, раскинув руки, безмолвно отдалась ему. И в этот миг она не была ни пленницей, ни любовницей. Она была… избранной. Ее пальцы, дрожащие от неуверенности, пустились в путешествие по его телу, трепеща от ощущения живой, горячей кожи под подушечками. Она не знала, что делать, как доставить ему удовольствие. Ее опыт был ничтожен, а с ним — не было никакого. Он был совсем не таким, каким она его себе представляла. Из ее груди вырвался стон, когда его пальцы скользнули ниже, исследуя ее сокровенные уголки с такой нежностью и знанием, которых она никогда не знала с Роном. Словно он читал тайный язык ее тела, пробуждая волны удовольствия там, где она и не подозревала их найти. — Драко… пожалуйста… От звука ее голоса он издал глухой, гортанный стон и уткнулся лицом в изгиб ее шеи. Его дыхание опаляло кожу, заставляя ее дрожать всем телом. А затем он подался вперед, властно схватил ее за бедра и прижал к себе — жест настолько собственнический, что у Гермионы перехватило дыхание. — Мерлин, ты сводишь меня с ума. Скажи еще раз. Назови мое имя… Боже… Она почувствовала, как откликается на его горячий, рычащий шепот, и его имя стало молитвой на ее губах. Она повторяла его каждый раз, когда он прижимался к ней, помечая ее поцелуями, оставляя огненные следы везде, где касались его руки. Она едва не закричала, когда он вдруг замер, и его глаза, мгновение назад полыхавшие страстью, потемнели. — Грейнджер? — его шепот был резким, прерывистым, а взгляд — жидкая ртуть, в которой плескалось восхищение. Слова давались ей с трудом. — Гермиона, — хрипло поправила она, скользя пальцами по его спине и притягивая ближе за шею. — Меня зовут Гермиона. Его сердце забилось еще быстрее, гулко стуча о ее собственное. Он прильнул к ней еще теснее, почти отчаянно. — Гермиона, если ты этого не хочешь… я остановлюсь. Плевать на соглашение. Я не хочу этого, если ты не хочешь. Она смотрела, как его глаза ищут на ее лице знак — подтверждение, согласие, хоть что-то. И она знала. В глубине души она знала, что, несмотря на всю неправильность происходящего, она этого хотела. Она хотела его с той же отчаянной, иррациональной силой, с какой он хотел ее. Ее пальцы медленно очертили рельеф его спины, а затем ноги, словно по собственной воле, оплели его, притягивая ближе. Она всем своим существом ощутила его — твердую, пульсирующую плоть, и внезапная, острая потребность в нем пронзила ее так сильно, что крик застрял в горле. Это было не просто желание, это был голод. Уверенным, плавным движением она обвила его ногами, прижавшись пятками к его напряженным ягодицам. Безмолвное приглашение. Безоговорочная капитуляция. Его руки перехватили ее запястья и мягко, но властно прижали их к подушкам по обе стороны от ее головы. На одно бесконечное мгновение он замер, вглядываясь в ее глаза, а затем медленно, плавно вошел в ее податливое тепло, заполняя ее до краев, пока они не стали единым целым. Этот миг был одновременно и пугающим, и триумфальным. Никогда прежде Гермиона не чувствовала себя такой целостной, и никогда еще она не была так одержима мужчиной. Она тонула в его глазах, пока он, застыв внутри нее, просто смотрел, и в его взгляде плескалось благоговение. — Гермиона, — это было не имя, а выдох, стон, молитва. Его губы касались ее подбородка, губ, шеи. Она ответила ему стоном, полностью доверяясь, позволяя ему вести, задавать ритм. И он повел — сначала медленно, мучительно-нежно, а затем все быстрее, глубже, интенсивнее. Она была поглощена им, этим моментом, выражением его лица, искаженного муками страсти. Это было самое прекрасное, самое запретное зрелище, которое она когда-либо видела — и она поклялась себе сохранить его в памяти, как талисман против жестокости этого разорванного войной мира. Она откинула голову, подставляя горло его поцелуям, чувствуя его прерывистое дыхание в унисон с безумным ритмом своего сердца. Его руки отпустили ее запястья и скользнули вниз, по раскаленной коже между их телами, находя тот самый узел нервов, о существовании которого она почти забыла. Пока их бедра двигались в этом первобытном танце, его пальцы творили непостижимую магию. Сама мысль о том, что мужчина может дарить такое наслаждение, сокрушила ее последние барьеры. Она крепче обвила его ногами, беспомощно уткнувшись лицом ему в грудь. Вихрь внизу живота становился все неистовее, пока он безжалостно вбивался в нее. Время остановилось, и Гермиона задрожала под ним, впиваясь ногтями в его спину со сдавленным, рваным криком, падая в бездну чистого, ослепляющего чувства. Мгновение спустя она почувствовала, как все его тело напряглось, а затем он задрожал, и бешеный ритм их движений стал постепенно затихать. Сердца, еще недавно готовые вырваться из груди, замедляли свой бег. Разгоряченная кожа начала остывать. Гермиона уткнулась пылающим от смущения лицом в изгиб его шеи, боясь встретиться с ним взглядом. Он пах мылом и сексом, жаром и мускусом — пьянящий, первобытный аромат, которым она не могла насытиться. Его вес был приятной тяжестью, и она отказалась отпустить его, цепляясь за этот последний миг, за это хрупкое, опьяняющее чувство — быть нужной. Но он начал осторожно отстраняться, несмотря на ее слабую попытку удержать его. — Грейнджер, — усмехнувшись, пробормотал он. — Мм-м… Ее пальцы все еще были запутаны в его волосах. Она почувствовала укол разочарования. Снова «Грейнджер». А ведь «Гермиона» из его уст звучало так оглушительно, так правильно. В ее объятиях он казался таким настоящим. Когда он наконец высвободился, ей стало почти больно. — Грейнджер, — снова прошептал он, но на этот раз в его голосе прозвучала хриплая нежность, от которой ее сердце пропустило удар. Как странно. — Что? Они смотрели друг на друга. Его пальцы лениво перебирали ее влажные от пота кудри, но во взгляде еще полыхал огонь. В теплом свете лампы его лицо… возможно, не было счастливым, но в нем читалось глубокое, почти животное удовлетворение. Может, ей удалось доставить ему удовольствие. Она и сама не знала, почему это вдруг стало так важно. Наклонившись, он со вздохом медленно поцеловал ее. — Поспи. Скрывая горькое разочарование, она смотрела, как он сел на краю кровати, зарываясь пальцами в растрепанные светлые волосы. И та странная, всепоглощающая печаль снова вернулась, опустошая ее изнутри. Как, как мог один и тот же человек в одно мгновение подарить ей такое забвение, а в следующее — заставить чувствовать себя такой отчаянно одинокой? Он долго сидел неподвижно. Наконец Гермиона, сдавшись, снова легла и плотнее закуталась в одеяло, отворачиваясь от него. Она знала, что сон этой ночью к ней не придет.

***

Джинни разбудил не звук, а сама тишина — напряженная, звенящая. Серый предрассветный свет едва сочился сквозь заляпанные грязью окна общей спальни Отчуждения. Комната тонула в холодной синеве, а на небе все еще цеплялись за жизнь последние звезды, хотя на горизонте уже занималась бледная заря. Моргнув, она перевернулась, и ее пробрала дрожь под тонким, колючим одеялом. Кровать Гермионы пустовала, холодная и нетронутая. Она так и не вернулась. Где ты, Миона? Какую тайну ты носишь в себе? Что этому Малфою от тебя нужно? Тревожные вопросы, ставшие ее постоянными спутниками этой промозглой осенью, не давали покоя. Джинни не понимала, откуда в Гермионе бралась эта несгибаемая уверенность, эта отчаянная надежда, когда каждый новый день был мрачнее предыдущего. Она не знала, чем на самом деле Гермиона занималась, когда Малфой уводил ее из Отчуждения. И она до смерти боялась, что ее подруга готова принести в жертву все, что у нее осталось, ради спасения Лили. Ради спасения их всех. Тихий шорох заставил ее поднять голову с плоской, набитой комками подушки. Источник тревоги обнаружился в тенях — Лаванда Браун наблюдала за ней. Вот что меня разбудило. Девушка была одета в застиранный джемпер и длинную юбку. Синяки на ее лице наконец сошли, открыв красивое, но измученное лицо. Годы лишений отпечатались на некогда безупречной коже. В выцветших голубых глазах больше не было прежнего огня — лишь застывшее отражение безнадежности. Увидев, что Джинни проснулась, Лаванда бесшумно скользнула на ее койку. — Куда ушла Гермиона? — ее шепот был едва слышен. Она легла на живот, и непослушные кудри упали ей на лоб. Джинни ответила не сразу, взвешивая каждое слово. — Что ты имеешь в виду? — Куда она уходит? Я заметила… она исчезает по утрам и возвращается только с закатом. А этой ночью ее вообще не было. Рассвет набирал силу, и комната медленно светлела. Джинни ощутила напряжение, исходившее от Лаванды, и разглядела в ее глазах почти нечестивую жажду знания. — У нее есть работа, — мягко сказала она. — Какая? Стало очевидно, что Лаванда, несмотря на свое молчание, была куда наблюдательнее, чем казалось. — Она… работает на одного из Пожирателей смерти, — осторожно, почти неохотно, выдавила из себя Джинни. Перемена была почти незаметной, но Джинни ее уловила: легкая дрожь, пробежавшая по губам Лаванды, стальная твердость, сковавшая ее челюсти, когда она села прямо на скрипучей койке. Ее лицо превратилось в тщательно вылепленную маску безразличия, но Джинни не могла даже вообразить, какие демоны сейчас танцевали в ее голове. Джинни знала, что у каждой души есть свой предел прочности, за которым наступает распад, немота, неспособность облечь пережитый ужас в слова. Только сама Лаванда знала, через какой ад ей пришлось пройти. — Какое унижение, — горько прошептала она, устремив остекленевший взгляд в грязное окно. — То, на что приходится идти женщине, чтобы выжить. Холодный страх сковал Джинни от ледяного тона Лаванды, и она не нашлась, что ответить. Девушка поднялась, и по ее щекам покатились злые, бессильные слезы. — Но я никогда не думала, что святоша Гермиона Грейнджер опустится до того, чтобы продавать свое тело. Несмотря на всю жалость, которую Джинни испытывала к ней, ее щеки вспыхнули от гнева. — Это не так! Из горла Лаванды вырвался сухой, надтреснутый смешок, лишенный всякого веселья. — Ну да, конечно, — выплюнула она. — Так они все говорят поначалу. Так говорила и я, помнишь? У Джинни все оборвалось внутри. — Но в конце концов, честь — не такая уж высокая цена за еду и крышу над головой. Со временем привыкаешь. В этом мы все одинаковы. Ее голос звучал глухо и надломленно. Она обняла себя за плечи, будто пытаясь защититься от собственных воспоминаний. В Джинни же, наоборот, вскипел праведный гнев. — Ты не понимаешь, что они с ней здесь сделали! — прошипела она, понизив голос до едва слышного шепота, чтобы их никто не услышал. Это было опасно, ведь Лили все еще была в их власти. — Они ее почти сломали. Они чуть не убили ее, Лаванда. Джинни ожидала чего угодно — крика, отрицания, новой волны слез. Но не того, что ее слова станут последней каплей. Лаванда отшатнулась, словно от удара. — Ты думаешь, я не прошла через то же самое? — ее голос был резок, как битое стекло. — Они отняли у меня все. Все, что имело значение. А потом они забрали моего ребенка! Отчаяние в голосе Лаванды пробило броню гнева Джинни. — Мне так жаль, — прошептала она, и в ее голосе уже не было злости, лишь бессильное сочувствие. — Я могу лишь представить… — Не смей! — взвизгнула Лаванда, и ее лицо превратилось в безобразную маску ненависти и боли. — Ты не имеешь права жалеть меня! Поняла? Она бросилась прочь, словно от чумы, смахивая с лица злые слезы, и скрылась за дверью. Джинни осталась сидеть на койке, чувствуя, как внутри нее все опустело. И вдруг, с пронзительной ясностью, ее сковал ледяной ужас. Она поняла. Лаванда была зеркалом. Страшным, искаженным зеркалом того, что могло ждать Гермиону. — Гермиона, где же ты? Что же ты делаешь? Ее шепот утонул в гулкой тишине рассвета. Она плотнее закуталась в одеяло, пытаясь унять дрожь, но оно не спасало от холода, что шел изнутри. Взгляд был прикован к окну, к этому болезненно-бледному небу и акварельному пятну восходящего солнца. «Драко Малфой, — беззвучно поклялась она, глядя в безразличную синеву, — тебе лучше не причинять ей вреда». А затем Джинни заставила себя встать. Нужно было начинать новый день. Еще один день, который нужно было просто пережить.