Багровый луч надежды

Свет был первым, что вернуло ее в реальность. Не мягкий, робкий рассвет, а дерзкое, безжалостное золото полуденного солнца, пронзившее шторы гостиничного номера. На одно благословенное, дезориентированное мгновение она не знала ничего — ни своего имени, ни где она. А затем память, словно холодная вода, хлынула в легкие, и она вспомнила. Где. И с кем. При этой мысли ее тело, нагое под смятым шелком, инстинктивно повернулось. Рука сама потянулась к другой половине постели, ища тепло, которое должно было там быть. Но пальцы встретили лишь холод атласа. Пустота. В ее груди расцвел странный, полый цветок разочарования, и она замерла, глядя в замысловатую лепнину потолка. Горячие, злые слезы подступили к глазам, и она часто заморгала, прогоняя их прочь. Что со мной, Мерлин тебя подери? Какое это имеет значение? Сделка. Просто секс. Забвение на одну ночь. Боги, я действительно потерялась. Она всегда умела возводить стены, но сейчас кирпичи логики рассыпались в пыль. Воспоминания о его руках, его шепоте, его боли были слишком яркими, слишком настоящими. С тяжелым вздохом она села, запахивая простыню, словно щит. В тот же миг дверь ванной бесшумно открылась. Вышел он. На бедрах небрежно висело белоснежное полотенце — единственная преграда между миром и его наготой. Капли воды медленно, почти лениво, чертили пути по его коже, теряясь во впадинах ключиц, в рельефе мышц. Он стоял и смотрел на нее, а в уголке его губ притаилась тень усмешки. Он знал. Знал, какое дьявольское искушение являет собой его тело. Малфой провел рукой по мокрым волосам, и светлые пряди, ставшие от воды почти платиновыми, упали ему на глаза. Гермиону пронзило острое, почти болезненное желание — коснуться его, убрать их с его лица. Так хорошо выглядеть — почти преступление. Она вспыхнула и отвернулась, не в силах вынести его взгляд.

***

Драко вышел из пара и тишины ванной комнаты и замер. Она сидела на постели, словно Венера, рожденная из пены скомканных простыней. Ее волосы, влажные и спутанные, огненным облаком обрамляли лицо, на котором еще лежал отпечаток сна и страсти. И при виде ее в нем снова поднялась та дикая, первобытная волна желания, что захлестнула его ночью. Она была невыносимо красива. Драко вспомнил, как в ту первую ночь в Отчуждении подумал, что не может назвать ее уродливой. Каким же слепцом он был. Предубеждение — это мутное стекло, искажающее мир. И он целую жизнь смотрел на нее сквозь него. Одной ночи хватило, чтобы стекло треснуло. Он ощутил ее взгляд на своей коже — робкий, но жадный. И усмехнулся, заметив, как ее щеки заливает румянец. Это безумие было взаимным. И в этом было его спасение и его проклятие. Оно было настоящим, это притяжение тел, но его границы были очерчены стенами этой комнаты. За ними — ничего. Мерлин, ему нужно было снова оказаться в ее объятиях. Никто. Ни одна женщина не дарила ему такого полного, сокрушительного забвения. Существовала его жизнь — тяжелая ноша, которую он нес. И существовали ее руки, в которых эта ноша становилась невесомой, а страх отступал. Он хотел остаться в них навсегда, чтобы убедиться, что она никогда… Нет. Это безумие. Прочистив горло, он заставил себя разрушить тишину, возвести стену из банальных слов. — Я взял на себя смелость заказать тебе маффин. И одежду. Прежде чем мы уйдем. Он не ожидал увидеть эту мимолетную тень разочарования в ее глазах, этот почти незаметный укол боли. — Спасибо, — ее голос был тих, как шелест листвы. Она поднялась, и шелковая простыня соскользнула с ее плеч, прежде чем она исчезла за дверью ванной. Простыня соскользнула, открывая ее грудь, и на мгновение Драко перехватило дыхание. Он и сам не заметил, когда его мысли стали такими одержимыми. Ее тело — совершенное, великолепное в своей естественности. И ее реакция на его взгляд — эта смесь застенчивости и сладкого, неосознанного соблазна — очаровывала его, обезоруживала. Он хотел познать ее. Не как одну из многих женщин, что проходили через его постель, а как Гермиону Грейнджер. Он хотел знать, что сводит ее с ума, что заставляет ее стонать его имя, что зажигает огонь в ее крови. Он хотел исследовать каждый дюйм ее тела, пока у нее не останется от него секретов. Он хотел ей поклоняться. — Я возвращаюсь в Отчуждение? Или в Кенсингтон? Ее голос, спокойный и деловой, ледяным клинком вонзился в его лихорадочные мысли, обрывая их полет на опасной территории. Вместе с ее голосом в комнату вернулась реальность. Драко медлил с ответом, не зная, что сказать. Что бы сказала Беллатриса, если бы узнала, что эта связь значит для него больше, чем должна? Понимает ли это сама Гермиона? Он почти слышал издевательский смех Флинта и уж точно не хотел представлять, что подумала бы Пэнси. И, наконец, Астория. Женщина, носившая его фамилию. Хотя любви между ними давно не было, эта ночь с Гермионой стерла последние сомнения. Он не любил Грейнджер, нет, это было бы безумием. Но он хотел ее с такой силой, с такой первобытной жаждой, какой никогда не испытывал к собственной жене. Он был чиновником Министерства, Пожирателем смерти, верным слугой нового режима. Она была грязнокровкой. Мерзостью, которую следовало искоренить. И если бы пришлось выбирать… выбрал бы я ее? Он смотрел, как она снова села на кровать, такая хрупкая в ворохе подушек. Не говоря ни слова, он пересек комнату и опустился рядом. Так они и сидели в тишине, не зная, что сказать, не зная, что будет дальше. Когда она наконец заговорила, от звука ее голоса по его спине пробежала дрожь. Он и сам не знал, когда это началось, когда ее голос стал так на него действовать. — Я знаю, что ты захочешь, чтобы все было по-прежнему, — сухо сказала она, поднимаясь и начиная одеваться. Его взгляд, тяжелый и собственнический, следовал за каждым ее движением. С каждым предметом одежды, что скрывал от него ее кожу, в нем росло глухое, иррациональное разочарование. Она деловито прижимала к груди атласную простыню, пока другой рукой перебирала вещи, которые он для нее создал. — И это нормально, — ее голос был по-деловому ровным, словно она репетировала эту речь. Она возводила стену, кирпичик за кирпичиком. — Я знаю свое место. Я предложила тебе то, в чем ты нуждался. Возможно, мы оба в этом нуждались, — рассуждала она, небрежным жестом убирая с лица растрепанные кудри. — Мне нужна твоя помощь. И все, что я могла дать взамен… это себя. Я знаю, кто ты. И я знаю, кто я. Когда она сделала шаг в сторону, его рука метнулась вперед и сомкнулась на ее запястье. Хватка была крепкой, неоспоримой — якорь, брошенный в шторм ее отстранения. Она замерла, и он увидел, как в глубине ее расширенных глаз вспыхнуло замешательство. — Мы не можем забывать… что за пределами этой комнаты, мои обязанности… и… Он почувствовал, как она дернулась в его хватке, пытаясь освободиться. Ее голос прозвучал слишком резко, слишком громко. — Я все понимаю. Да. В этих трех словах было столько горечи, что она могла бы отравить целый океан. А затем наступила тишина. Тяжелая, удушающая. Она приводила Драко в ярость, потому что Гермиона отказывалась смотреть на него. Ее взгляд был устремлен в пустоту, а челюсти плотно сжаты. — Сядь, — приказал он, но хрипота в голосе лишила приказ всякой властности. Это была почти мольба. Она выскользнула из его хватки и, помедлив долю секунды, со вздохом опустилась на край кровати. Но он так и не увидел ее глаз. И снова они сидели бок о бок, разделенные бездной невысказанных слов. На этот раз тишину нарушил он. Его слова прозвучали неуверенно, почти чужеродно в наэлектризованном воздухе комнаты. — Я хочу, чтобы ты знала… я нашел человека. Того, кто может помочь Лили. Его слова ударили ее, как разряд тока. Она резко вскинула голову, и из ее груди вырвался судорожный вздох, похожий на стон. — Ч-что? — У него есть связи. Он… старый знакомый из… — Драко осекся, не решаясь произнести имя. Он не произнес имя Забини. Каким-то шестым чувством Драко понял, что это имя станет ключом, который повернется в замке, и дверь в реальность распахнется слишком широко, впуская за собой последствия, к которым он не был готов. — Знакомый из прошлого, — его голос был глух. — Во всяком случае, он мой должник. Я договорился, чтобы Лили перевели из моего Отчуждения. Надеюсь, это означает другой конец города, подальше от Пэнси Паркинсон. Он не сводил с нее глаз, следя за тем, как меняется ее лицо, как в ее прекрасных глазах разгорается и гаснет надежда, как она снова и снова сглатывает, пытаясь совладать с чувствами. И вот, наконец, в ее глазах заблестели слезы. Под ее взглядом Драко ощутил себя странно, почти мучительно уязвимым. Словно его душа была открытой книгой, а она, не отрываясь, читала самые потаенные строки. Ему стоило огромных усилий оторвать взгляд от ее лица, и он уставился на белое полотенце, все еще обернутое вокруг его бедер. — Как только она окажется вне моей юрисдикции… он полагает… что сможет вытащить ее из Лондона. Ее рука, легшая ему на плечо, была обжигающе теплой. — Кто? Когда? С трудом сглотнув, он подавил желание снова отвести взгляд. Их глаза встретились. — Я не знаю. Он не сказал. Но я надеюсь, что скоро. Тишина, наступившая после его слов, казалось, длилась вечность. Он чувствовал себя стоящим на краю пропасти, глядя на ее бледное, переполненное эмоциями лицо. Ее губы беззвучно шевелились, дыхание стало поверхностным, прерывистым. Наконец, до него донесся едва слышный шепот. — Драко… Его имя сорвалось с ее губ один раз, а затем еще раз, словно молитва. И от этого простого звука его сердце сделало дикий, болезненный кульбит в груди. — Грейнджер, я… — Я знала, что ты поможешь! Ее крохотная рука лежала в его ладони, и ее пальцы сжали его с такой силой, что у него перехватило дыхание. Когда он поднял голову, она улыбнулась ему. Это была та самая улыбка, которую она подарила девчонке Поттера в ночь, когда их разлучили. Улыбка, способная успокоить бурю, утешить израненную душу. Улыбка, в которую, должно быть, до беспамятства влюбился Уизли. И вот она сидела здесь, рядом с ним, мучительно близко, и все же… — Спасибо, — прошептала она и, подавшись вперед, коснулась его губ своими — застенчиво, почти неуверенно. Драко отпрянул. — Как только мы выйдем из этой комнаты, ты не сможешь… Она побледнела, и улыбка растаяла на ее губах. — Ты… ты не можешь… ты знаешь, кто я. Напоминание прозвучало неуклюже даже для его собственных ушей. Слова путались, не желая складываться в предложения. Он увидел, как она кивнула. — Конечно, — ее голос был тверд. — Я знаю свое место. Драко видел, чего ей стоили эти слова. Видел по тому, как ее губы сжались в тонкую, упрямую линию. И, возможно, впервые он уловил в ее глазах тень стыда. Ему стало интересно, чувствовала ли она это все время. Стыд. Ощущение падения. Отказавшись от всего, что у нее было, ради спасения других, она, должно быть, чувствовала, что предала саму себя. Когда-то он и сам в это верил. Теперь же он протянул руку и нежнейшим, почти благоговейным движением заправил выбившийся локон за ее ухо. Слова сорвались с его губ прежде, чем он успел осознать их вес, их необратимость. — Мне очень жаль. За все, что с тобой случилось. Мне жаль, что я — это я. Мне жаль, что… ты никак не можешь обрести покой. Ее глаза слегка расширились, а пальцы еще сильнее сжали его руку. Но он почти не заметил этого, завороженный тем, как она на него смотрела. Что еще он мог сказать? Что еще он мог сделать? Драко знал лишь одно: он сделает все, что в его силах, чтобы спасти Лили Поттер. Хотя всего несколько месяцев назад он бы посмеялся над такой мыслью. Но это было до того, как в его жизнь ворвался этот проблеск света, эта искра надежды в образе Гермионы Грейнджер. И он не был настолько глуп, чтобы так легко ее отпустить. Протянув руку, он коснулся ее щеки и, подавшись вперед, накрыл ее губы своими. Он снова искал в ней забвение. Свободу. Передышку от самого себя. Он почувствовал, как ее руки заскользили по его телу, очерчивая контуры спины, а затем обвились вокруг его шеи. Возможно, она тоже искала убежище. От боли, от тьмы, от мыслей. Возможно, она тоже не хотела больше думать ни о чем. — Тебе не нужно извиняться, — ее шепот был теплым дыханием на его коже. Одним плавным движением она стянула с него полотенце, и у Драко закружилась голова. — Гермиона… — Пожалуйста, не говори ничего, — взмолилась она, прижимаясь к нему. — Просто… обними меня снова. Он повиновался. Его руки сомкнулись на ее талии, притягивая ее хрупкое тело к своему. И от одного этого прикосновения, от ощущения ее изгибов, неутолимый голод, что всегда таился под кожей, проснулся снова. — Мне кое-что нужно от тебя, — выдохнул он ей в волосы, вдыхая их аромат. — Прямо сейчас. В этой комнате я — просто Драко. А ты — просто Гермиона. Нет никакого Отчуждения, нет нового Министерства. Есть только мы. Ты можешь сделать это для меня? Она смотрела на него, и ее взгляд был таким глубоким, таким гипнотическим, что на мгновение он испугался собственных мыслей — мыслей о том, что он хочет большего, чем просто эта комната, просто эта ночь. Она молча кивнула, и ее губы слегка приоткрылись в безмолвном согласии. — Я хочу этого, — хрипло выдохнула она, и в ее голосе было столько неприкрытого желания. — Я хочу… — Покажи мне, чего ты хочешь, — прошептал он, и его голос был таким же сдавленным и рваным, как ее. И, не сказав больше ни слова, она показала.

***

Все должно было быть по-другому. Разум Гермионы отказывался это понимать. Это должен был быть холодный, бездушный расчет: ее тело в обмен на жизнь Лили. Так почему же сердце так гулко билось в груди? Почему сейчас, когда ее пальцы, живущие своей, отдельной жизнью, чертили невидимые узоры на его коже, ей было так невыносимо хорошо? Почему он, вместо того чтобы просто брать то, что ему причиталось по сделке, думал о ней? Это сбивало с толку, но вместе с тем пробуждало в ней нечто давно забытое, запертое — желание, страсть, острую, почти болезненную потребность. Ее пальцы зарылись в его волосы — ароматные, невероятно мягкие. Она была полностью поглощена им, этим мужчиной, и теми чувствами, что все еще кипели в ее крови. На одно безумное мгновение она позволила себе мысль: он заботится о ней. Но тут же ее рациональная, гриффиндорская часть взвыла в ужасе: он Пожиратель смерти. Враг. Истинное зло. Но что-то в ней воспротивилось этой простой, удобной истине. Она не могла поверить, что мужчина, которого она должна была ненавидеть, мог быть тем же, кого она так отчаянно желала. Покой приходил лишь в его объятиях. Когда она падала, он ловил ее. Некоторые вещи не поддавались объяснению, и хотя вся ее натура восставала против этого, на этот раз у нее не было выбора. Она повернула голову на подушке, коснулась губами изгиба его плеча, вдыхая его запах. Когда она снова встретилась с ним взглядом, уголки его губ дрогнули и изогнулись в улыбке. Настоящей. Она никогда прежде не видела, как улыбается Драко Малфой. — Ты знал? — ее вопрос прозвучал почти беззвучно. — О Лили. Ты знал об этом до того, как мы… Она сама не понимала, зачем спросила. Но она угодила в этот капкан, в ловушку этого мужчины, и отдала ему единственное, что у нее осталось. По крайней мере, он был должен ей правду. — А ты… ты бы переспала со мной, если бы я сказал тебе сразу? Его губы скривились в горькой усмешке, а серые глаза внимательно изучали ее лицо. Он оставил на ее губах легкий, почти невесомый поцелуй и прошептал ей на ухо, и его слова были признанием, от которого у нее замерло сердце. — Мне кажется, я хотел тебя с того самого дня в Лондоне, Грейнджер. С того мига, как я тебя увидел. И с тех пор в моей голове не было никого, кроме тебя. Прости. Я — эгоистичный ублюдок, но я хотел тебя в своей постели прежде, чем ты успела бы расторгнуть нашу сделку. Ты имеешь полное право ненавидеть меня за это. В его словах была голая, безжалостная честность. Когда Гермиона заглянула в его глаза, эта честность смотрела на нее в ответ, лишенная всякой надежды. Как странно. Только что она даровала ему право на ее ненависть — ту самую ненависть, что она взращивала в себе большую часть жизни. Но теперь это право казалось обесцененным, лишенным всякой власти. — Это не имело бы значения, — пробормотала она, отворачиваясь к потолку. — Ни до, ни после. Я бы никогда не отказалась от нашего соглашения. — Хорошо. Я рад, что тебя устраивают условия нашей деловой сделки. Она повернула голову, удивленная льдом, зазвеневшим в его голосе, но промолчала. На самом деле, Гермиона не произнесла больше ни слова, пока они одевались, ни когда покинули гостиничный номер, погружаясь в вечерние сумерки. Его молчание было стеной, возведенной между ними. Он упорно избегал ее взгляда, и с каждой минутой эта тишина становилась все более оглушительной. Разочарование тяжелым, холодным камнем легло на сердце, и она не знала, как разбить этот лед, пока портал не выбросил их на промозглые улицы Отчуждения. Она смотрела на него, на то, как он отвернулся и медленно зашагал прочь. — Спасибо! Ее голос сорвался, готовый в любую секунду обратиться в рыдания. Он замер. Медленно обернулся, и на его лице было странное, нечитаемое выражение. Не то жалость, не то сочувствие. А может, нечто большее. Но он не произнес ни слова. Лишь коротко кивнул, и его взгляд метнулся ей за спину, проверяя, не было ли свидетелей. И почему-то именно этот жест, этот страх быть увиденным, ранил ее сильнее всего. Там, за закрытыми дверями, она могла позволить себе безумную фантазию о том, что она ему небезразлична. Но здесь, в жестокой реальности, он снова был Пожирателем смерти. Драко бросил на нее последний, тоскливый взгляд, прежде чем развернуться и зашагать прочь, в сторону уродливых зданий. Именно в тот момент, когда она уже потеряла всякую надежду, он вернулся. Его пальцы сомкнулись на ее запястье — холодные, как осенний ветер. Одним резким движением он притянул ее к себе, коснулся губами ее лба — целомудренно, почти благоговейно, — и отпустил. — Береги себя, — прошептал он и, не оглядываясь, скрылся за углом главного здания. Она осталась стоять в одиночестве, молча глядя ему вслед и слушая, как бешено колотится ее собственное сердце.

***

Иногда, в призрачной тишине предрассветных часов, Лаванда все еще чувствовала фантомные толчки ребенка, которого она носила девять месяцев. Прежде чем открыть глаза, она возвращалась в ту маленькую квартирку, где поселил ее Блейз. Там, закутавшись в одеяло, она обнимала свой живот, шепча нежное имя — Дейзи. Она не знала, кто у нее родится, да и какое это имело значение? Блейзу это казалось забавным. Каждое утро, в те драгоценные мгновения, пока последние золотые паутинки сна не таяли, возвращая ее в серую, холодную реальность, Лаванда была счастлива. Но счастье — гость мимолетный. В то утро, перед ссорой с Джинни, Лаванда проснулась от самого прекрасного сна. В нем Блейз улыбался ей. У него была тысяча разных улыбок, но та, особенная, от которой его темные глаза загорались тысячей чертят, предназначалась только ей. Она всегда любила его улыбку. Даже в тот вечер, когда он вошел в тот грязный клуб, где она продавала свое тело. Он был с Малфоем и еще парой влиятельных ничтожеств. Даже тогда она надеялась, что он улыбнется ей. И удача оказалась на ее стороне. Она не была дурой и знала, что сама выковала свое счастье. В такие времена не приходится выбирать. И пусть Блейз в итоге чуть не погубил ее, тот путь стоил того. На несколько дней, месяцев, почти на целый год, она стала для кого-то особенной, а не просто очередной шлюхой из Паддингтона. Она могла улыбаться по-настоящему, без притворства. У нее появился шанс. Она влюбилась. И этот мужчина, пусть сложный, пусть осторожный, ответил ей тем же. То, что было между ними, не поддавалось определениям, и она давно перестала пытаться. Цепляясь за эти идеальные, подернутые дымкой воспоминания, Лаванда напоминала себе, что радость существует. И ей повезло ее испытать. Пусть и ненадолго. А потом случилась эта ссора с Джинни. Лаванда знала, что была несправедлива. Но как бы она ни старалась, она не могла избавиться от жгучей обиды. Она думала о Джинни и Гермионе с той самой ночи, как их привезли в Отчуждение. Она слышала о Гарри, о их с Джинни детях. И эта новость отозвалась в ней тупой, ноющей болью. Почему им было позволено стать родителями, а у нее эту возможность отняли? Она думала и о Гермионе. Слишком правильная. Слишком заносчивая. Слишком… раздражающая. Но хуже всего было другое. Ревность. Старая, почти забытая школьная ревность к Рону Уизли. Тогда, в другой жизни, Рон был всем, чего она хотела. И именно Гермиона разрушила ее хрупкие надежды. В то утро она отчаянно цеплялась за сон. Упрямо сжимала веки, вцепившись в тонкое, не греющее одеяло, пытаясь удержать ускользающие образы. Только там, в хрупком мире сновидений, она могла быть с Блейзом, слышать его смех, чувствовать его прикосновения. Там они были вдвоем. Там он был без ума от их ребенка — маленькой девочки. Во сне они были семьей, и никакие ужасы реального мира не могли их коснуться. Но сон, как песок, просачивался сквозь пальцы, и реальность обрушилась на нее своей жестокой, оглушающей песней. Лаванда неохотно открыла глаза, стряхивая с себя последние, драгоценные крупицы грез. А потом была эта глупая, бессмысленная ссора с Джинни Уизли. С девушкой, у которой было все. Лаванда сидела на крыльце у входа в кухню, с трудом проглотив безвкусную утреннюю овсянку. Дежурство на кухне — худшее, что можно было придумать. И именно сегодня ей предстояло отработать полную смену. Двор кишел людьми, но она никогда не чувствовала себя такой одинокой. Отчуждение было ничуть не лучше улиц Паддингтона, но там, по крайней мере, она была сама по себе. Там еще оставалась иллюзия надежды — что если она будет молиться достаточно усердно, то однажды обретет свободу, покой, свое место в мире. Но Министерство нашло ее. Случилось то, чего она боялась больше всего. И теперь… теперь надежды не было. Она видела это в глазах других магглорожденных. Ни надежды, ни будущего. Сегодняшний день будет особенно тяжелым. Ее малышке исполнилось бы шесть месяцев. Полгода. Мама любит тебя, Дейзи. Она скучала по Блейзу. Скучала по своей маленькой девочке. Скрывшись от чужих глаз, Лаванда тихо плакала. Ей понадобилось девять месяцев, чтобы взрастить в себе жизнь. Ему понадобилось девять дней, чтобы ее уничтожить. Этот ненавистный, несправедливый мир отнял у нее единственное, что она могла бы по-настоящему назвать своим. Будь ты проклят, Блейз Забини! Ты должен был любить меня! Неужели я была такой дурой? Почему я одна? Почему это случилось со мной? Что я сделала не так? Довольно скоро шепот на кухне перерос в шипение. Слова «шлюха» и «ничтожество» жалили, как осы, но Лаванда не обращала на них внимания. К этому она привыкла. Кое-как поднявшись на ноги, она, пошатываясь, прошла сквозь строй презрительных взглядов на задний двор. Она зашла в узкий проулок между двумя зданиями и замерла, пораженная открывшейся перед ней сценой. Возможно, она бы их и не заметила, если бы не его волосы — платиновые, ослепительно блестевшие в лучах полуденного солнца. Он прижимался губами к ее волосам, и в этом жесте было столько нежности, столько защиты, что это казалось невозможным, немыслимым в уродливых декорациях Отчуждения. Его глаза были закрыты, а она цеплялась за него так, словно он был ее единственным спасением в этом тонущем мире. Волна эмоций — ярость, обида, зависть — захлестнула Лаванду, и ее хрупкий мир окончательно пошел трещинами. Голова закружилась, дыхание стало прерывистым. И в этот миг она поняла, с какой силой ненавидит Гермиону Грейнджер. Драко Малфоя она ненавидела и раньше. Ненавидела еще со школы, и эта ненависть лишь укрепилась в ту ночь, когда он грубо отверг ее отчаянное предложение. Но они вдвоем, вместе, пробудили в ней такую ярость, что на мгновение Лаванда забыла о собственной боли. Значит, я недостаточно хороша, да, Малфой? Конечно, никаких грязных шлюх. Лишь лучшая грязнокровка, верно? Она с горечью сглотнула, пытаясь стереть из памяти этот образ — странное, почти болезненное удовлетворение на его лице и умиротворение на ее. Но не смогла. Резко развернувшись, она бросилась прочь. Сердце бешено колотилось в груди, сотрясая все ее тело, словно оно было лишь пустой, хрупкой клеткой. Тук. Она не могла дышать. Тук. Каждый удар отзывался болью, словно кто-то медленно, тупым ножом, резал ее по живому. Тук. А потом сыпал на рану соль. Тук. Горячие, яростные слезы застилали глаза. Она не могла поверить, что когда-то так унизилась перед мужчиной, который, должно быть, смеялся над ней за ее спиной. Тук. Было больно. Быть отвергнутой Малфоем и увидеть его в объятиях женщины, такой же грязной, как и она сама. Тук. Она начала задыхаться, а затем, когда мир снова обрел резкость, ее ненависть к Гермионе Грейнджер стала сильнее, чем когда-либо прежде.

***

Гермиона почти бежала, опустив голову, стараясь не встречаться ни с кем взглядом. По понедельникам Джинни с Джастином всегда были в прачечной. Обязанности в Отчуждении были расписаны с тюремной точностью — Министерство хотело знать, чем дышит каждая душа. Гермиона надеялась, что Малфой придумал ей хоть какое-то алиби. Внезапные, обжигающие вспышки воспоминаний о прошлой ночи заставили ее споткнуться. На одно короткое мгновение у нее подкосились ноги, а затем волна жгучего стыда смыла все соблазнительные образы. Спальня была пуста и почти темна, если не считать косых солнечных лучей, пронзавших пыльный воздух. — А, вот и наша шлюха вернулась. Голос, сладкий, как мед с цианидом, заставил Гермиону вздрогнуть. Она резко обернулась и увидела Лаванду, сидевшую в тени на ее койке. Выражение ее лица было… странным, пугающим. Гермиона не знала, что и думать. Она лишь удивленно смотрела на нее, пока Лаванда мрачно усмехалась. — Что, не привыкла к такому обращению, Гермиона? На этот раз голос стал тише, вкрадчивее, и от него по спине побежали мурашки. — Или предпочитаешь «куртизанка»? А может, «гейша»? Хотя, знаешь, женщина, что продает свое тело, так или иначе, остается шлюхой. Гермиона пискнула, и ее щеки залил густой румянец. — Я не… Но, увидев блеск в глазах Лаванды, она осеклась. — Не шлюха? Я другое слышала, Гермиона, — отрезала та. — Я слышала, ты проводишь ночи, ублажая одного из здешних чинуш. Гермиона смотрела, как Лаванда улыбается, но улыбка не касалась ее холодных, сапфировых глаз. С ужасом она почувствовала, как Лаванда подошла и провела рукой по ее спине, продолжая говорить тем же задумчивым, ядовитым тоном: — Думаешь, сможешь выбраться отсюда через постель? Я знаю многих, кто так думает. Я давно в этом деле. И я вижу это выражение на их лицах. Этот голодный взгляд. Она замолчала, заглядывая Гермионе прямо в глаза. — О чем ты думаешь, когда обвиваешь его ногами? К горлу Гермионы подступила тошнота. На глазах выступили слезы. Не было смысла отрицать очевидное. Она была шлюхой. Она продавала свое тело Драко Малфою в обмен на жизнь Лили. И как бы она ни пыталась обмануть себя, Лаванда была права. Почему от ее слов меня выворачивает наизнанку, если они — лишь зеркало того, что я делаю? Но остатки старой, правильной Гермионы все еще отчаянно боролись за жизнь, цепляясь за призрак порядочности, с которой она распрощалась много месяцев назад. — Я не понимаю, о чем ты говоришь. В наступившей удушающей тишине Лаванда лишь пожала плечами, и ее понимающая улыбка была не улыбкой, а хищным оскалом знания. — Ты правда думаешь, что ты для него особенная? Я тоже так думала. Про Блейза. И я жестоко ошиблась. Ее взгляд был тяжел от собственной боли, и Гермиона, увидев это, сделала отчаянную попытку пробиться сквозь стену ненависти, предложить хоть крупицу надежды. — Лаванда, я знаю, это нелегко, и… — Я видела тебя, — оборвала она, и ее глаза вспыхнули праведным гневом. — Снаружи. Тебя и Драко Малфоя. Мир качнулся, и пол ушел из-под ног. Гермиона почувствовала, как кровь отхлынула от ее лица, оставляя после себя лишь мертвенную бледность. Лаванда хищно прищурилась, наслаждаясь эффектом. — Он такой же, как они все. Даже хуже. Ему плевать на тебя. Ты можешь отдать им всю себя, до последней капли, но они все равно потребуют больше, пока от тебя не останется лишь пустая, никчемная оболочка. Одинокая слеза прочертила дорожку на ее щеке. — По крайней мере, у меня хватает смелости признать, кто я. А ты — дура, Гермиона. Мне не нужно твое сочувствие, потому что ты так же жалка, как и я. На самом деле, ты хуже. Ты хуже, потому что лжешь самой себе. Под ее взглядом Гермиона снова почувствовала себя беспомощной, как в ту ночь, когда Пэнси Паркинсон сломала ее. Когда дар речи наконец вернулся к ней, хриплый и чужой, она с трудом нашла в себе силы ответить. — Это совсем не так, я… Ее голос замер, превратившись в беззвучное движение губ. Она хотела возразить, но слова застряли в горле. Если это не так, то как? Разве я не рассматривала эту связь с Малфоем как деловую сделку? И уж конечно, о любви не могло быть и речи. И все же, с ужасающей ясностью, Гермиона осознала, что этот мир без него стал бы невыносимым. Только рядом с ним, в короткие украденные моменты, все обретало смысл. Лаванда уставилась на нее, ее губы были сжаты в тонкую, злую линию. — Интересно, что бы подумал Рон? Ты продаешь себя, чтобы выжить. Как думаешь, он бы понял? Мир изменился, правда? Слова, произнесенные ядовитым шепотом, били наотмашь. От наглости Лаванды Гермиону затрясло. — Не могу поверить, — прошипела она. — После всего, что мы пережили, в тебе не осталось ни капли сочувствия? Мы же были подругами. Как ты можешь стоять здесь и обвинять меня, заставлять чувствовать себя грязной, когда ты… ты точно такая же? Что-то промелькнуло в глазах Лаванды, что-то темное и дикое. В следующую секунду она бросилась вперед. Ее пальцы вцепились в волосы Гермионы, с силой дернув на себя. Боль взорвалась тысячей иголок. Из горла Гермионы вырвался резкий крик, и в тот же миг инстинкт взял свое. Она вцепилась в светлые кудри Лаванды, дергая с той же яростью. Они рухнули на грязный, пыльный пол, превратившись в клубок извивающихся тел. Гермиона отказалась сдаваться, даже когда кулак Лаванды врезался ей в щеку, обещая завтрашний синяк. Она брыкалась, вырывалась, издавая странные, звериные звуки, пока Лаванда выла, как банши. Наконец, Гермионе удалось высвободиться ровно настолько, чтобы со всей силы пнуть ее в живот. Откатившись в сторону, она тяжело дышала. Ее глаза горели, а лицо пылало от удара. Она услышала его прежде, чем успела перевести дух. — Импедимента! В одно мгновение ее тело налилось свинцом. Движения стали вязкими, замедленными, словно она тонула в густом сиропе. Гермиона попыталась бороться, но чем сильнее она сопротивлялась, тем беспомощнее становилась. Наконец, она замерла, уткнувшись лицом в пыльный пол. И тогда она увидела их. Ботинки. Идеально начищенные, дорогие. Дурное предчувствие ледяной змеей скользнуло по позвоночнику. Она лежала неподвижно, измученная, злая, но слишком напуганная, чтобы пошевелиться. Кто это? Руквуд? Мальсибер? Она молилась, чтобы это была не Пэнси. Когда Гермиона подняла глаза, она не увидела никого из них. Маркус Флинт и в школе напоминал горного тролля. Годы не пошли ему на пользу. Когда он рывком поднял ее на ноги, вцепившись в ее и без того больное плечо, она всхлипнула. Под действием заклятия она едва держалась на ногах. Он швырнул ее на ближайшую койку, и она вздрогнула, ударившись боком о холодный металл. Тихий стон сорвался с ее губ, и она зажмурилась. В тот же миг раздался другой голос. До боли знакомый. У нее все оборвалось внутри. — Инкарцеро. Веревки мгновенно приковали ее к койке. Малфой повернулся к Лаванде, все еще лежавшей на полу. — Встать. Я не потерплю здесь драк. Вы обе меня поняли? — сказал он, смерив Лаванду ледяным взглядом, прежде чем его серые глаза обратились к Гермионе. На одно короткое, неуловимое мгновение в них что-то промелькнуло. А затем его лицо снова превратилось в непроницаемую маску. Ни слова больше. Но голос Лаванды нарушил напряженную тишину, и Гермиона заставила себя лежать как можно тише. — Надо же. Ее тон сочился ядом. — Герой пришел всех спасать. Интересно, сколько стоит переспать с Малфо… Но она не успела закончить. Гермиона увидела, как он грубо поднял Лаванду на ноги и, несмотря на ее яростное сопротивление, потащил вон из комнаты. Когда они ушли, ее накрыло острое, иррациональное чувство потери. А когда она подняла взгляд на Флинта, то увидела в его глазах тень страха.