Багровый луч надежды

Для Гермионы время остановилось. Воздух застыл, а мужчина рядом с ней казался высеченным из камня — холодный и бесчувственный. Единственным звуком в гулкой тишине было прерывистое биение ее собственного сердца, которое, казалось, отмеряло мгновения в такт большим напольным часам в углу. Тик-так. Тик-так. Тик… — Пожалуйста, давай попробуем снова. Слова сорвались едва слышным шепотом, но Драко не двинулся с места. Он оставался неподвижным, как статуя. — Попробуем? — его голос был полон ледяного яда. — Нет. В моей жизни уже есть женщина, которая делит со мной постель по договоренности. Еще одна мне не нужна. Каждое слово было пропитано таким упрямым ожесточением, что Гермиона ощутила, как внутри закипает возмущение. — Для меня это нелегко! — А должно быть! — огрызнулся он. — Ведь это всего лишь сделка, не так ли? Я просил об одном — держать в секрете то, что между нами. Но ты, очевидно, не смогла. Ты купилась на ту чушь, что наплел тебе Флинт! Если для тебя это все, что… — он осекся, захлебнувшись собственными словами. Его слова стали последней каплей. — Я пыталась! — ее крик разорвал тишину, заставив его резко обернуться. Он смотрел на нее с изумлением, ошеломленный этой внезапной вспышкой ярости. А Гермиона смотрела на него в ответ, с вызовом, не в силах дышать, не в силах пошевелиться, отчаянно желая, чтобы он понял, и одновременно ненавидя его. Ярость, горячая и обжигающая, вскипела в венах, заставляя сердце гореть и болезненно колотиться в груди. Он на мгновение отступил, растерянно склонив голову. — Что ж, значит, нужно было стараться лучше! Эта жалкая попытка сохранить лицо, это мелкое, злое замечание лишь подхлестнуло ее гнев. — Думаешь, я не старалась? — выплюнула она. — Я тебя не понимаю! Все эти риски, на которые ты шел. Ради меня. Зачем? Какой во всем этом смысл? Как ты можешь ждать, что я буду тебе доверять, когда ты сам — сплошная загадка? Лицо Драко утратило последние краски. Гермиона видела, как он отчаянно пытается подобрать слова, но не может. И эта пауза, эта его растерянность, лишь развязала ей язык. — Шесть лет я жила в страхе перед такими, как ты! — ее голос дрожал от ярости, а по лицу уже катились горячие, злые слезы. — Министерство охотилось за мной, как за животным! Они выжгли дотла все, что я любила! А потом, когда отнимать стало уже нечего, меня загнали в это Отчуждение и заклеймили, как ничтожество! Драко оборвал ее резким взмахом руки. Его лицо превратилось в безжизненную маску, но Гермиона видела, как за этим показным безразличием он отчаянно борется с самим собой. Он снова возводил стену, и, несмотря на свой гнев, она отчаянно этого не хотела. — Ты мне это уже рассказывала, — процедил он сквозь зубы. — Я знаю. В его голосе было столько сдерживаемой боли, что это походило на презрение. Она сглотнула горечь, чувствуя, как по телу разливается ледяная тревога. — Если бы ты знал и понимал, ты бы даже не спрашивал, что творится у меня в голове! Он метнулся через комнату, как обезумевший бык, и замер в дверном проеме, словно зверь в клетке. Гермиона смотрела на него, и ее собственная ярость начала утихать, вытесняемая беспомощностью и страхом. — Я и не думал, что для тебя это будет легко! — выкрикнул он, и его голос сорвался. — Я знаю, что происходило. Я был, черт возьми, частью этого. И ты была права, Грейнджер! Я трус! Может, поэтому мы оба и оказались в этом проклятом дерьме. Он дрожал, и в его глазах блестели непролитые слезы. — Я видел все… все, что они делали с грязнокр… с такими, как ты, — выдавил он из себя. — Я так боялся пойти против них, против Волан-де-Морта… что через какое-то время… смерть просто перестала казаться такой уж страшной, понимаешь? Гермиона потрясено смотрела на него. Ярость схлынула, оставив после себя лишь ледяное оцепенение, которое высосало из нее все силы. Она безвольно опустилась на пол. Ее шокировал не только смысл его слов, но и то, как он сознательно оборвал себя, не произнеся то самое слово. Тяжело вздохнув, она покачала головой. Печаль и усталость затопили ее, не оставив места для благодарности. — Нет, — прошептала она. — Не понимаю. Повисло тяжелое, густое молчание. — Неважно, сколько смертей я видела, — продолжила она, глядя в пустоту. — Для меня это никогда не станет привычным. Это всегда будет… противоестественно. Отвратительно. Ужасно. Каждое слово падало в тишину, как камень. Он опустил голову, и его плечи ссутулились, словно под непосильной ношей. Ответа не последовало. — Но вина — плохой поводырь, Грейнджер, — наконец сказал он, не поднимая глаз. — Страх — куда сильнее. Я не всегда хотел делать то, что они приказывали. Но я боялся их больше, чем ненавидел себя за это. — Страх управляет тобой, только если ты ему позволяешь. Он медленно поднял на нее глаза. Тишина звенела. — Какое лицемерное дерьмо, Грейнджер. Тебе самой не смешно? — его голос стал громче, срываясь от ярости. — А что насчет Флинта? То, что ты была вынуждена делать... То, о чем ты так боишься говорить... Разве не страх заставлял тебя это делать? Его слова ударили ее, как пощечина. Возражения застыли на губах. — Ты чистокровный! — выкрикнула она. — У тебя был выбор! Они не могли заставить тебя! А у меня не было этой роскоши. Он бы меня убил. На его губах появилась уродливая, безрадостная усмешка. — А ты не думаешь, что они бы убили меня, если бы я отказался? — прошипел он. — Я считал тебя умнее, Грейнджер. Она моргнула, проглотив жгучий комок в горле. Она никогда не думала об этом. О том, что для режима нет разницы, кого ломать. Драко горько усмехнулся. — Как ты думаешь, почему Блейз спрятал своего ребенка? Потому что для моей тетушки Беллатрисы этот ребенок — всего лишь грязное пятно на репутации рода Забини. Пятно, которое она сотрет, не моргнув глазом. А если Блейз посмеет воспротивиться — сотрет и его. Делай, что говорят, и, может быть, доживешь до завтра. Вот единственное правило. Чувства — непозволительная роскошь, Грейнджер. Эмоции — это слабость, за которую убивают. Ты думаешь, ты одна здесь в тюрьме? Мы все в ней. — Как ты мог подумать, что я тебя не боюсь, Драко? Она смотрела на него упрямо, но в ее голосе прозвучала предательская дрожь. Он откашлялся, и когда заговорил снова, его голос был тихим, почти неуверенным. — Ты знала, кем я был, — его взгляд метнулся в сторону. — Знала, что я делал. И все же… ты сказала, что я другой. И я… у меня появилась надежда. Слова застыли у него на языке. Он не мог их произнести, глядя в ее огромные, завораживающие глаза. Она тяжело вздохнула. — Даже зная, что ты другой, я боялась тебя, Драко. Она говорила шепотом, но ее действие было оглушительно громким. Протянув руку, она закатала рукав его рубашки. Ее пальцы легко, почти невесомо, коснулись уродливого клейма на его предплечье. Чернильно-черный череп и змея. Символ всего, что она ненавидела. Всего, чего боялась. Предупреждения Джинни гулким эхом отдавались в голове. Насмешки Флинта все еще звенели в ушах. Она вздрогнула, и ее глаза снова наполнились слезами. — Разве ты можешь меня за это винить? Он вздохнул и отвернулся, но не отстранился. Его взгляд был прикован к темному окну, и Гермиона видела, как напряглись его желваки. — Значит, ты никогда не хотела меня? — этот вопрос был пропитан болью. — Я нуждалась в тебе. А ты хотел меня, — тихо поправила она. Его плечи напряглись. Он почувствовал ее дрожь, но заставил себя не смотреть на нее. — Значит, солгала. Он был ошеломлен собственной глупостью — он же знал правду! Но слова сами сорвались с языка, потому что ему было больно, и он хотел, чтобы ей тоже было больно. Ты знала, на что идешь. Гермиона не произнесла этого вслух, но он прочел это в ее глазах. Больно? Отлично. Так тебе и надо, — злорадно подумал он. Но эта мысль тут же сменилась волной омерзения к себе. Он резко отстранился, оттолкнув ее руку. Что со мной не так? Она не заслужила этого. Я просто ублюдок. Повисло долгое, тяжелое молчание. Наконец, Драко обрел голос. — Я никогда не винил тебя за твои чувства, — произнес он ровно, почти безжизненно. — Я не могу даже представить… А им… им просто плевать. Гермиона смотрела, как его красивые длинные пальцы сжимаются в кулаки. — Я не такой, как они, — на этот раз его голос надломился, превратившись в отчаянный шепот. — Но я знаю, что ты видишь, когда смотришь на меня. Только Пожирателя Смерти. Так что нет. Я не виню тебя. У тебя есть все причины меня ненавидеть. Он обернулся, и в его взгляде была странная, пугающая смесь ненависти к себе и любопытства. Морщины на его лице казались глубже, выдавая истинное, глубокое раскаяние. Она шагнула к нему, снова протягивая руку. Он отшатнулся, как от огня. Она снова вздохнула. — Я не ненавижу тебя, — тихо сказала она. — И я знаю, что ты не такой, как они. Это было единственное, что она могла ему предложить. Она взяла его за руку, не встретив сопротивления. — Я поняла это давно. В тот момент, на башне, когда ты не смог убить Дамблдора. Я много думала об этом потом. И обо всем, что ты сделал с тех пор. Для меня. Для Джинни и Лили. Я знаю, что ты не… что ты никогда не смог бы стать таким, как они. Признавать это трудно, потому что ненавидеть тебя было проще. А теперь… я понимаю, что ошибалась. Его плечи дрогнули. Он отвернулся, чувствуя, как к горлу подступает унизительный, горячий комок. — Я был трусом, — слова прозвучали так тихо, что она едва их расслышала. — Волан-де-Морт дал мне одно задание, а я даже с ним не справился. Разве это не главное доказательство? — Нет! — ее голос был по-прежнему тихим, но твердым, как сталь. — Поступить так, как он хотел, — вот что было бы трусостью. А ты не смог. Ты поступил правильно. Ее слова стали для него спасением. Хоть кто-то в этом проклятом мире не считал его трусом за то, чего он не сделал в ту роковую ночь. Она была другой. Все было по-другому. Он почувствовал, как она прижалась к его спине, и ее тепло было единственным, что казалось реальным. — Я ошибалась насчет тебя, — прошептала она ему в спину, и от ее голоса по коже пробежали мурашки. — Ты не трус, Драко. Ты никогда им не был. Он медленно повернулся, не выпуская ее руки. Теперь было легко притянуть ее к себе, обнять за талию. Она заглянула ему в глаза, пытаясь прочесть бурю эмоций, что бушевала в их серебряной глубине. — Всю свою жизнь я делал то, чего не хотел, — сказал он, и его голос дрогнул. — Я клялся в верности тем, кого презирал, и учился ненавидеть то, чего не понимал. Я находил оправдания тому, чему нет оправдания, и снова и снова глушил вину, обвиняя других. Был жестоким. Непреклонным. Закрывал глаза на мир, который теперь рушится вокруг меня. И все ради чего? Чтобы заслужить одобрение человека, которого я звал отцом, и выслужиться перед Волан-де-Мортом. Она смотрела, затаив дыхание, как его прекрасные глаза блестят от непролитых слез. Он боролся с чем-то огромным, неподъемным. Ей хотелось обнять его, утешить, но выражение его лица парализовало ее. Он медленно поднял руку и коснулся ее щеки. Она вздрогнула от его грубых пальцев, хотя прикосновение было донельзя нежным. Он уже подчинил ее своей магии, и она могла лишь сдаться. — Но если бы я и захотел измениться, это бы ничего не значило, верно? — его голос снова стал жестким. — Ты ведь так легко поверила, что я такой же, как Флинт. Она отпрянула, словно от удара. — Ты только что сказал, что не винишь меня в этом! — Не виню! Но это не отменяет того факта, что ты поверила ему, а не мне, не так ли? Мягкость в его глазах исчезла, уступив место прежней боли и отчуждению. Гермиона отчаянно пыталась понять его, уследить за этими резкими переменами. — Что это значит? Его лицо исказила гримаса боли и горечи. — Этот мир и все его предрассудки, Грейнджер! Ты считаешь, что Министерство фанатично? А вы? Маглорожденные? Разве вы не судите всех нас под одну гребенку? — Не могу поверить, что ты это говоришь! — ее карие глаза вспыхнули от возмущения. — После всего, через что они заставили нас пройти, ты считаешь, у нас нет права на ненависть? Они выжгли мою жизнь дотла! Отняли мою семью! Я говорю, что они — зло, и я имею на это полное право! В его глазах полыхнула ярость. — Но это был не я! — закричал он, и его голос гулким эхом разнесся по комнате, заставив ее вздрогнуть. — А ты продолжаешь ставить меня в один ряд с ними, да? Он боялся признаться, даже самому себе, насколько это было больно. Он резко отвернулся, опасаясь, что слезы, так предательски подступившие к глазам, все-таки победят. — Я знаю, что ты… был другим, — ее голос прозвучал тихо, почти неуверенно. — Ты защищал меня. От Пэнси. От Маркуса. Рисковал ради меня. Я… я так часто спрашивала себя, почему. — Я не знаю, почему, — его тон был резким, сбивающимся, полным отчаяния. — Я не знаю, почему я делал то, что делал, когда дело касалось тебя, Грейнджер! Поверь, я потратил на это слишком много бессонных ночей, и я, черт возьми, до сих пор не понимаю! Она затаила дыхание. — Ты… Драко, ты тогда говорил серьезно? Когда сказал, что… я могу быть тебе небезразлична? Ее голос дрожал. Он посмотрел на нее, и на одно мгновение в мире не осталось ничего, кроме надежды, что светилась в ее глазах. — А это имеет значение? — спросил он тихо, почти смиренно. Ее истерзанное сердце пропустило удар. — Я пыталась убедить себя, что все это… ничего не значит, — одинокая слеза скатилась по ее щеке. — Что я делаю это ради Лили. Что ты — отвратительный, ненавистный мне человек, и я никогда не смогу ничего к тебе почувствовать. Я так отчаянно в это верила, потому что только это имело хоть какой-то смысл, — она глубоко вздохнула, пытаясь облечь хаос мыслей в слова. — Но потом ты ушел, и я… — она беспомощно покачала головой, но, собравшись с силами, посмотрела ему прямо в глаза. — Я тогда не солгала, Драко. Я хочу попробовать снова. Не уходи от меня. Ты важен для меня. Она не отрывала от него взгляда, и на мгновение он потерял дар речи, ослепленный ее светом. Не колеблясь, она шагнула к нему и обняла его. И он, не задумываясь, подался ей навстречу, потому что это казалось… единственно правильным. Гермиона подняла голову, встречаясь с ним взглядом. Он неотрывно следил за ней. Ее ладонь медленно скользнула по его груди, вверх, к плечу, и обвила шею. Он ощущал ее тепло всем своим существом. Драко закрыл глаза и подался вперед, их лбы соприкоснулись. Его руки сами легли ей на спину, нежно поглаживая, прижимая ее как можно ближе. Только сейчас, в это мгновение, он осознал, как отчаянно этого хотел. Как сильно нуждался в еще одном воспоминании о ней, такой близкой, в его руках. Ее пальцы зарылись в волосы на его затылке, и Драко позволил себе сдаться, уронив голову ей на плечо. Он уткнулся лицом в изгиб ее шеи, вдыхая знакомый, успокаивающий аромат ее кожи, ее волос. В мире больше не было ничего, кроме этого тепла, этого запаха, этих чувств. Его хватка на ее талии невольно усилилась. Он коснулся носом ее шелковистой щеки, снова закрывая глаза. Гермиона чуть пошевелилась, и Драко почувствовал, как ее губы начали свое робкое, но настойчивое путешествие вдоль его подбородка, по линии челюсти, дразня, пробуждая, обещая. Его сердце забилось быстрее, тело напряглось в мучительном ожидании. Повинуясь инстинкту, который был сильнее воли, его губы двинулись навстречу. И когда в этот невероятный момент они наконец встретились, его пальцы коснулись ее челюсти, он сдвинулся, вжимая ее в свое тело. Драко целовал ее так, словно это был первый и последний раз. Словно в этом поцелуе заключалась целая вечность, принадлежавшая только им двоим. Их губы соприкасались снова и снова, то нежно, то жадно, и она притянула его еще ближе, пока он путал пальцы в ее мягких, непослушных волосах. Он осознавал все: каждое ее движение, каждый вздох, ее вкус на своих губах. Когда они наконец отстранились друг от друга, это было лишь для того, чтобы он мог заглянуть ей в глаза. Она улыбнулась ему — той самой улыбкой из его снов. Увидеть ее такой было равносильно прощению всех грехов. — Так значит ли это, что ты хочешь попробовать снова? — выдохнула она ему в губы, и он вздрогнул, словно очнувшись. — Трудно сказать «нет», когда ты так меня целуешь, Грейнджер. Он услышал ее смех — тихий, мелодичный, и лишь наполовину осознал, как сильно ему нравится этот звук. — Ты так и не ответил, — пробормотала она, уютно устраивая голову у него на плече, и на миг показалось, что все их проблемы остались где-то далеко позади. На одно короткое мгновение Драко позволил себе эту сладкую фантазию: они вместе, пытаются выжить, пока мир вокруг них горит. — Это безумие, правда? — прошептал он. — Грейнджер и Малфой. Никогда бы не подумал. Она снова тихо рассмеялась. — Неужели? Даже после того, как я так блестяще тебе врезала на третьем курсе? Драко закрыл глаза и улыбнулся, уткнувшись лицом в ее волосы. Воспоминание было таким далеким, почти из другой жизни. — Впечатляюще, Грейнджер. Хотя язык бы у меня отсох признаться в этом вслух. — Конечно. В конце концов, Грейнджер смогла превзойти Малфоя. Он усмехнулся и притянул ее еще ближе. Наступали ранние сумерки, и Драко мимолетно подумал, куда запропастилась Астория и собирается ли она вообще возвращаться. И, к своему удивлению, не хотел, чтобы она возвращалась. В этот момент он чувствовал себя почти… цельным. Стоя в тихой гостиной с видом на темнеющий сад и держа в объятиях Гермиону Грейнджер. Она же на мгновение задумалась, что именно изменилось между ними. И изменилось ли? Чувствам едва ли было место в том мире, где они существовали, и, несмотря на этот поцелуй, на эту хрупкую нежность, она по-прежнему принадлежала ему. — Я должна приготовить ужин, — тихо сказала она. — На случай, если она скоро вернется. Когда Гермиона отстранилась, в его руках образовалась пустота, которую немедленно захотелось заполнить снова. Его лицо в тусклом свете казалось мрачным, но она уловила лукавый блеск в его глазах. Он шагнул ближе, вопросительно изогнув бровь. — Оставайся. Ты вымотана. Я приготовлю тебе ванну. Она была ошеломлена этой внезапной, немыслимой добротой. — Ванну? — Да, Грейнджер. Ванна, вода. Пена, если ты любишь такие глупости. Уголки его губ дрогнули в усмешке, и она почувствовала, как щеки заливает краска. — Я… я работаю на тебя. Не наоборот! Ты не можешь… готовить ванну для своей служанки! Она что-то бормотала, совершенно сбитая с толку, и он тихо рассмеялся. — Я могу дать своей служанке все, что она захочет, — его голос стал низким и хриплым. — Ей нужно лишь попросить. Его тон, его взгляд — все это пробудило в ней волну сладкого, тягучего желания. Они стояли в коридоре, и Драко включил свет в ванной. Белый мрамор и холодная керамика блеснули в свете ламп. Гермионе пришлось признать: прошло слишком много времени с тех пор, как она в последний раз принимала ванну. Настоящую ванну. Не говоря уже о такой роскошной, как эта, которую она столько раз оттирала до блеска на коленях. — Я… Он улыбнулся ей понимающе, и она утонула в тепле его взгляда, не в силах постичь, как после шести лет непрерывного ужаса жизнь могла подарить ей эту сладкую, невозможную передышку. В его улыбке она увидела признание, которого так жаждала; безопасное убежище, которое так давно искала. — Иди сюда, — прошептал он, распахнув руки, и она охотно шагнула в его объятия. Закрыв глаза, Гермиона уткнулась лицом в его испорченную рубашку. Здесь, в его кольце, она позволила себе полностью расслабиться, утонуть в его тепле до полного ощущения безопасности. Этот мужчина заботился о ней; он не допустит, чтобы с ней что-то случилось. Да, она верила ему. Доверяла. Губы Драко нашли ее собственные, слившись в нежном, бесконечно долгом поцелуе. Когда он на миг отстранился, его сердце бешено колотилось. Он заглянул в ее потемневшие от желания глаза и снова поцеловал, медленно спускаясь по линии шеи к плечам. Но Гермиона не выдержала и снова притянула его к себе, впиваясь в его губы с новой, жадной силой. Из ее груди вырвался тихий стон, и этот звук лишил Драко последнего контроля. Поцелуи стали глубже, их дыхание смешалось. Ее руки смело заскользили по его предплечьям, к талии, к груди, вниз, к последним пуговицам, еще державшим планки рубашки вместе. Он усмехнулся, не отрываясь от ее губ, и она почувствовала эту улыбку своими. Их лбы неловко столкнулись, когда он попытался помочь ей с неподатливыми пуговицами. Оба, запыхавшись, рассмеялись, но смех тут же утонул в новом, страстном поцелуе. Нетерпение взяло верх, и Драко просто разорвал рубашку. Пуговицы брызнули в стороны, а руки Гермионы тут же вцепились в открывшуюся горячую кожу. Он следил за каждым ее движением, и сердце грохотало в груди, словно он делал что-то запретное, то, чего, как он думал, уже никогда не будет. Когда их взгляды встретились, Драко подумал, что если он умрет в этот миг, ему не понадобятся врата рая, чтобы понять, как он выглядит. Ее пальцы скользнули вниз по его торсу, а губы очертили линию челюсти, оставив на коже огненный след. Он простонал ее имя. Разум затуманился от того, что она делала с ним. На этот раз, в тенях этого вечера, все было по-другому. Это значило больше. Это должно было значить больше. Ее пальцы уже расстегивали его брюки, но когда она потянулась, чтобы коснуться его, он перехватил ее дрожащие руки. — Пока рано, — хрипло выдохнул он. Одним плавным движением он подхватил ее на руки — легкую, почти невесомую — и понес в спальню, не прерывая огненных поцелуев. Драко бережно опустил ее на кровать и, поймав ее улыбку, склонился над ней — с той же вечной, ненасытной жаждой, которая всегда вспыхивала рядом с ней. Он медленно раздевал ее, упиваясь каждым изгибом ее тела, открывавшимся его взору. Его руки нашли ее ладони, губы коснулись кончиков пальцев, затем запястья, где дико бился пульс. Он целовал ее плечи, шею, и, наконец, налитую, твердую грудь. Он упивался ею, играл, легко покусывал, наслаждаясь каждым стоном, что срывался с ее губ. Когда он заглянул в глубину ее карих глаз, то прочел в них вызов, а губы капризно надулись. — Что такое? — поддразнил он, и это головокружительное осознание власти, того, что только он может дать ей то, в чем она так отчаянно нуждается, почти свело его с ума. — Что-то болит? — его голос стал хриплым, а палец медленно скользнул по ее распухшим губам. — Здесь? — почти невинно спросил он, и она тихо застонала. Он наклонился и поцеловал ее — медленно, глубоко, их языки сплелись в ленивом, дразнящем танце. Он упивался этим мгновением, растягивая его так долго, как только мог, прежде чем отстраниться и снова заглянуть ей в глаза. Она была обнажена до пояса, и его пальцам потребовалось всего мгновение, чтобы найти следующую точку. Он прошептал: — Или здесь? Она что-то всхлипнула, и он снова накрыл ее губы своими. Ее ногти впились в его плечи, из горла вырвался бессвязный вскрик, и у него подогнулись колени. Он понял, что никогда не насытится ею такой — беззащитной и страстной. Он будет дразнить ее, доводить до грани, пока она не начнет умолять. Он снова уткнулся носом в изгиб ее шеи, целуя, оставляя легкие, почти невесомые прикосновения на коже, поднимаясь к мочке уха. — Может, где-нибудь еще? — произнес он дрожащим от сдерживаемого желания голосом, а его пальцы уже скользили вниз, по ее талии, к внутренней стороне бедер. Ее тело напряглось, она непроизвольно подалась ему навстречу и застонала, когда его пальцы прошлись по нежной коже. Он улыбнулся ей в шею и крепче прижал к себе, когда она обмякла в его руках после следующего, самого интимного прикосновения. Она вскрикнула, и в ту же секунду Драко почувствовал острую боль в плече — она укусила его. Остатки его самообладания таяли. Всего несколько мгновений — и она уже на кровати. Его кровати. На той самой, где он лежал с женой, не испытывая и десятой доли того огня, что сжигал его сейчас, рядом с женщиной, которая смотрела на него с беззастенчивым, всепоглощающим желанием. В мире не осталось ничего, кроме нее, ее лихорадочных поцелуев, ее взгляда. Та самая женщина, которую он желал бессонными ночами. — Моя Гермиона, — выдохнул он, отстраняясь ровно на столько, чтобы поймать ее взгляд. Она кивнула и сама потянулась к нему, безмолвно соглашаясь с этой правдой. Она была его. Он прервал поцелуй, взял обе ее руки в свои и завел их ей над головой, переплетая их пальцы со своими. Затем, не отрывая взгляда, он начал двигаться. Медленно, растягивая мгновения, хотя время для него перестало существовать. Он потерялся в ее глазах, в том, как менялось выражение ее лица, как она отдавалась ему — полностью, без остатка. Когда он остановился, он прижался к ней всем телом. Она обвила его плечи и уткнулась лицом в его шею. Он чувствовал ее учащенный пульс, легкую дрожь, жар ее кожи. И впервые в жизни Драко Малфой понял, что значит заниматься любовью. И отчаянно не хотел, чтобы это мгновение заканчивалось.