Багровый луч надежды

Паддингтон, Лондон, Англия

Холодный гнев осени обрушился на Лондон пронизывающим ветром. Блейз, плотнее запахивая воротник длинного черного пальто, спешил по оживленной улице, стараясь держаться в потоке людей. Он мог бы аппарировать — так было бы быстрее, но в последнее время он все чаще находил странное, горькое утешение в том, чтобы сливаться с маггловским Лондоном. Министерство назвало бы это трусостью, презренным приспособленчеством. Но Блейз знал: эта суетливая, простая жизнь становилась для него все более привлекательной, чем та проклятая альтернатива, которую предлагал его собственный мир. Новый порыв ветра едва не сорвал с него шляпу. Он придержал ее, и в этот самый миг увидел, как маленький бело-красный головной убор, сорванный с головы пробегавшей мимо девочки, закружился в диком танце по тротуару. Он смотрел, как шляпка кувыркается, подгоняемая ветром, и наклонился, чтобы подхватить ее с земли, когда маленькая хозяйка подбежала к нему. — Могу я забрать свою шляпу, сэр? Ее голос был тонким и вежливым. Несмотря на скверное настроение, Блейз невольно улыбнулся и присел, чтобы лучше рассмотреть ее. Ребенок, словно сошедший со страниц старинной сказки: румяные щеки, сияющие голубые глаза и копна светлых кудрей, выбившихся из-под ленты. — Конечно, — ответил он и бережно водрузил шляпку на ее ангельскую головку. Подошедшая мать благодарно улыбнулась. — Спасибо. Сегодня ужасно ветрено, не правда ли? — И в самом деле, — ответил Блейз, вставая и даря женщине ответную улыбку. Он смотрел им вслед, пока они не растворились в толпе. На мгновение ветер стих, из-за туч выглянуло солнце, и улица наполнилась обыденной, мирной суетой. Именно эта простота, эта незамысловатая картина нормальной жизни и ударила по нему больнее всего. Сердце тоскливо сжалось. Маленькая незнакомка напомнила ему Дейзи. Каждая мысль о собственной дочери раскалывала его надвое, на радость и отчаяние. Иногда радость была такой всепоглощающей, таким ярким потоком света, что у него перехватывало дыхание. А в другие дни, вдали от нее, отчаяние становилось хищником, который терзал, насмехался и ломал его изнутри. Эта двойная жизнь стала его реальностью задолго до того, как на свет появилась его дочь. С того самого дня, как Волан-де-Морт захватил власть, и после всего, что за этим последовало, Блейз осознал, что живет в уродливой пародии на жизнь, которая вызывала у него лишь омерзение. Ничто больше не имело смысла. Вначале он верил. Верил в идею, в чистоту крови, в необходимость сильной руки, способной объединить волшебный мир. Эта вера казалась ему правильной, единственно верной. Но чистая идея была слишком быстро погребена под грязью жадности и фанатизма. Блестящее будущее, которое они рисовали в своем воображении, обернулось гниющим настоящим, где надежду отбирали вместе с жизнью, а несогласных выбрасывали на обочину, как мусор. В этом новом мире, построенном на костях, не осталось места ни для сочувствия, ни для иного мнения. Да, Блейз считал себя лучше многих, его кровь давала ему это право. Но даже в его циничной душе теплилась вера в то, что каждый, будь то волшебник или маггл, заслуживает шанса. Простого человеческого права на жизнь. Эти мысли знобили похуже осеннего ветра. Нахмурившись, Блейз плотнее укутался в пальто и нырнул в узкий переулок, зажатый между двумя ветхими кирпичными зданиями. В этом мире, лишенном смысла, у него остался единственный маяк — Лаванда Браун. Принять этот факт было гораздо проще, чем пытаться его понять или объяснить. Боже, как же она его раздражала в школе! Поверхностная, легкомысленная гриффиндорка, чей мир вращался вокруг мальчиков, моды и прочей чепухи из «Ведьминого досуга». Ее глупый смех, пухлые щеки, эта копна золотистых волос — все в ней вызывало у него лишь снисходительное презрение. Он и близко не хотел подходить ни к ней, ни к ее писклявой стайке подружек. И лишь сейчас, оглядываясь назад, он с удивлением понимал, как часто эта пустоголовая, на его тогдашний взгляд, гриффиндорка занимала его мысли. А потом была та ночь. Вечер, когда его повысили. Вечер, когда в ближайшем пабе было выпито слишком много огневиски, а она стояла перед ним — и та же, и совсем другая. Исхудавшая, с глубоко запавшими глазами, в которых больше не было девичьей наивности, лишь отблески пережитых ужасов. Она больше не смеялась своим дурацким смехом — ее шепот у его уха обжигал, как яд. Она крутилась возле Малфоя, заигрывала с Флинтом, но смотрела только на него. В этот вечер она показалась ему необыкновенной. До этого момента Блейз никогда не встречал настолько дерзкой, настолько несгибаемой женщины. Жизнь отобрала у нее все, что можно было отнять, но не сломила ее. Лаванда просто достала из рукава другие карты. И использовала его, Блейза, для своего выживания. Он думал, что это будет лишь на одну ночь. Как же он ошибался. Он влюбился. Она была невыносима. Упрямая, раздражительная, плаксивая. Но за этой колючей броней он разглядел другую женщину. Умную, стойкую, способную выдержать любой удар. Он познал ее коварство, ее настойчивость, а потом — ее доброту и нежность. Она родила ему дочь. Подарок, за который он никогда не сможет ей отплатить. Дейзи. Его единственная радость в этом проклятом мире. Он остановился перед глухой кирпичной стеной, зажатой между двумя зданиями. Вынул палочку, четыре раза коснулся определенного кирпича, прошептал заклинание. Стена беззвучно разошлась, открывая узкий лестничный пролет. Блейз скользнул внутрь и поспешил наверх. Он вспомнил одну из первых их ночей, когда Лаванда прошептала ему, что он ее спаситель. Тогда он поверил. Теперь он знал правду. В этом безумном мире, который несся в бездну, ломая всех, кто проявлял слабость, это она спасла его. Блейз замер перед дверью. Мгновение он просто стоял, собираясь с духом, прежде чем толкнуть ее.

***

Кенсингтон, Лондон, Англия Ее разбудил настойчивый шепот ветра, прокравшегося в спальню сквозь щели в оконной раме. За окном бушевала осень, срывая с деревьев последние, отчаянно цеплявшиеся за жизнь листья. Но здесь, в его постели, под тяжелым одеялом, было тепло. Тепло его тела, оставшееся на коже, грело сильнее любых одеял, а воспоминания о прошедшей ночи отзывались сладкой истомой. Ее ищут. А он прячет ее. Заботится. Эта мысль вызвала легкую, неуверенную улыбку. Она пошевелилась, и ее бедра коснулось его бедро. Он был здесь. Он остался. Не как раньше, когда он отстранялся почти сразу, словно стыдясь случившегося, оставляя ее одну дрожать от холода — или от унижения. Она повернула голову, утопая в мягкости подушек, и позволила себе просто смотреть. Драко спал на спине, закинув одну руку на лоб, словно защищаясь от дневного света. Другая покоилась на ее бедре, и даже во сне его пальцы, казалось, источали тепло. Она приподнялась на локте, любуясь им в утренней тишине. В этом мужчине уживались сотни противоречий. Сильный и смелый, он в то же время был резок и груб, скрывая за ледяной маской отстраненности ту же боль и неуверенность, что терзали и ее саму. Но она знала, что под этой броней скрывается нежность. Она знала мужчину, который заставлял ее чувствовать тысячу вещей одновременно, который знал, как заставить ее тело отзываться тысячей разных способов. Она не знала, как назвать то, что происходило между ними. Да это и не имело значения. Важно было лишь одно: здесь, рядом с ним, она была в безопасности. Она осторожно коснулась его лба, убирая шелковистые пряди платиновых волос. От ее прикосновения Драко что-то пробормотал во сне и пошевелился, но не проснулся. Она позволила себе эту маленькую вольность: скользнула подушечкой пальца по линии его носа, очертила скулы. Его профиль был слишком идеальным, почти нереальным. Ее пальцы коснулись его губ, таких мягких на вид, и спустились к подбородку. Возможно, это была слепота, порожденная отчаянием, но сейчас, в этот самый миг, он казался ей прекрасным. Холодный, неуверенный, временами испуганный, но все равно прекрасный — и внутри, и снаружи. Стоило ей отпрянуть, как его рука метнулась, перехватывая ее запястье. Драко поднес ее ладонь к своим губам. — Развлекаешься, Грейнджер? — его голос, хриплый ото сна, заставил ее вздрогнуть. — Я… я просто думала. Он повернул голову, и его серые глаза, еще затуманенные сном, внимательно осмотрели ее. Она поняла, что может утонуть в этой серебристой глубине, забыв обо всем на свете. — И о чем же? Его пальцы, освободившись от ее запястья, зарылись в ее волосы, перебирая спутанные кудри. — О завтраке, — солгала она, не готовая делиться своими мыслями. К тому же, его прикосновения отвлекали. Очень. — И чего бы тебе хотелось? Она подумала об овсянке с маслом и медом, которую он всегда ел по утрам. О пирожных со сладким кремом. О… Его губы накрыли ее, и все мысли о еде мгновенно испарились. Втянув воздух, она растаяла в его руках. Его тело прижалось к ней, и вдоль позвоночника пробежала волна мурашек, а внутри разгорелось пламя желания. Она протяжно застонала и подалась ему навстречу. Она почувствовала, как он улыбнулся ей в губы. — Хм-м… может, это и не совсем то, чего я хочу? Его пальцы заскользили по ее обнаженной коже, и мир сузился до его прикосновений. — Моей маленькой гувернантке нужно что-то совершенно конкретное? — промурлыкал он, и она открыла глаза ровно в тот миг, когда его губы тронула ленивая, всезнающая улыбка. — О, да, — выдохнула она, снова закрывая глаза. Ее голос был сдавленным шепотом, почти стоном. Именно это он с ней и делал. Превращал ее мир в это маленькое, хрупкое убежище, сотканное из тепла его тела и нежности прикосновений. Какими бы короткими ни были эти украденные у реальности мгновения, они были единственным спасением. Здесь, в его руках, не имело значения, кем она была там, за стенами этой комнаты. Неважно, что она была грязнокровкой. Неважно, что в любой другой, правильной жизни они бы ненавидели друг друга. Когда он прикасался к ней, она просто отдавалась этому. Кто мог ее осудить? Жизнь давно перестала быть праздником, и Гермиона отчаянно цеплялась за сострадание, заботу и забвение там, где их еще можно было найти. И, по злой иронии судьбы, она нашла все это в Драко Малфое. — Прошу тебя. Он знал, что ей нужно. И вскоре внешний мир растворился, сжавшись до единственной точки — его губ, его рук, его запаха.

***

Воздух в переулке еще, казалось, вибрировал от магии, оставленной Забини всего несколько мгновений назад. — Хитро, — змеиным шипением сорвалось с губ Антонина Долохова. Две тени отделились от стен, материализуясь в фигуры Рабастана Лестрейнджа и Фенрира Сивого. — Идём, босс? — прорычал Сивый. Его вечный, животный голод делал его нетерпеливым. На губах Долохова мелькнула кривая, хищная усмешка. — Ребенок — наша главная цель. Но если представится случай… сломайте Забини. Любого, кто встанет на пути, — уничтожить. Он поднял палочку и, следуя инструкциям, что час назад дала ему Паркинсон, коснулся кончиком нужного кирпича, шепча заклинание. Стена беззвучно поползла в сторону, открывая черную пасть лестничного пролета. — Вперед, — приказал Долохов, и его голос не оставлял сомнений в том, что сейчас прольется кровь.

***

Южная часть Лондона, Англия Тишина в квартире была оглушительной. Единственным звуком был стук ее собственного сердца, отчаянно бьющегося о ребра. Пэнси смотрела на свое отражение в зеркале, висевшем на голой стене ванной, и не узнавала себя. Квартира, как и ее душа, была пуста. Ни единой безделушки, ни одной лишней детали. Лишь холод и пустота. И тихий, маленький призрак в чулане. Девочка. Она почти не издавала звуков. Не плакала, не хныкала, не просила. Просто ела то, что ей давали, и молча смотрела на мир глазами, которые казались слишком старыми для ее маленького тела. Пэнси на мгновение задумалась, сколько ей лет, но тут же отогнала эту мысль. Неважно. Она снова посмотрела в зеркало. С той стороны на нее глядела испуганная женщина с бледным, осунувшимся лицом. На переносице и на лбу выступил блеск пота, а глаза лихорадочно горели на фоне серой кожи. Она облизала пересохшие губы. Что я здесь делаю? Почему я не с Долоховым? Мысли о том, что сейчас происходит в Паддингтоне, терзали ее, смешиваясь с презрением к собственной трусости. Она должна была быть там. Наблюдать. Контролировать. Я трусиха… или я властная стерва, как Беллатриса? Горячие слезы стыда выступили на глазах. Пэнси опустила голову, виски стучали, как барабаны. Трусиха. Она могла остаться. Но сбежала. Трусиха. Но если бы Забини узнал, что это я… он бы побежал к Драко, и тогда… Рациональные доводы звучали жалко. Она пыталась убедить себя, что это стратегический ход. Чтобы заполучить Драко, нужно уничтожить Блейза, а для этого самой лучше оставаться в тени. Но в глубине души, в той темной и честной ее части, она знала правду. Она просто струсила. И эта мысль была ей отвратительна. Тихий скрип за спиной. Пэнси резко обернулась. Девочка стояла в дверном проеме. Она не произнесла ни звука, ее бледное лицо, обрамленное спутанными рыжевато-каштановыми волосами, было абсолютно бесстрастным. Она просто смотрела. Пэнси сдерживала горячие слёзы, изо всех сил пытаясь сохранять спокойствие. Глаза девочки — точь‑в‑точь как у отца. Странно, как некоторые вещи никогда не выветриваются из памяти. — Вернись в свой чулан, — приказала Пэнси, голосом, перехваченным слезами. Маленькая девочка только моргнула, но не шевельнулась. Пэнси хотелось проклясть её, поднять палочку и наказать так же, как она наказала Гермиону Грейнджер. Она хотела, но не могла. Трусиха. — Я сказала: вернись… Входная дверь её квартиры распахнулась и с громким хлопком захлопнулась. — Ой, Пэнс, я думал, что… Маркус резко застыл, увидев Пэнси, уставившуюся вниз на милую девочку, застывшую в дверном проёме ванной. — О, у нас вечеринка? — он посмотрел сперва на Пэнси, потом вновь на девочку. Ухмыльнувшись, присел рядом с ребёнком. — Слышал, тебя отправят в Азкабан. Там очень весело, — расхохотался он. Маленькая девочка едва заметно вздрогнула, но ни слезинки не проронила. Она смотрела прямо перед собой; дрожала челюсть. Пэнси в который раз удивилась: откуда у такого крошечного ребёнка столько выдержки? Глупый ребёнок! Эта мысль раздражала Пэнси: ей ведь должно было быть наплевать, не так ли? Девочка была для неё всего лишь средством достижения желаемого! Маркус потянулся грязными толстыми пальцами убрать прядь, упавшую девочке на лоб. Выражение его лица вызывало отвращение, и Пэнси внезапно не сдержалась: — Не прикасайся к ней, — прошипела она, быстро приблизившись и оттолкнув Маркуса. Он неуклюже попятился; чёрные глаза округлились. — Что за… Пэнси, стиснув зубы, направила палочку ему в лицо. — Отойди от девочки, — грубо шикнула она, и серьёзность в её голосе не оставляла сомнений: она готова сражаться. Маркус приподнял бровь. — С тобой сегодня что-то не так, — прокомментировал он, и Пэнси вдавила кончик палочки ему в грудь, заставив отступить ещё дальше. Стоя между ним и ребёнком, Пэнси дёрнула девочку за плечо. — Живо. В свой. Чулан, — слова прозвучали холодно и отчётливо, и, всхлипнув, крошечная девочка попятилась в чулан; Пэнси захлопнула дверь. Затем, с громко колотящимся сердцем, она повернулась к Маркусу. — Ты отвратителен! Её глаза сузились до сверкающих точек, палочка по-прежнему была поднята. — Я почти к ней не прикоснулся! — Ты мерзавец! Кем ты её считаешь? Она маленькая девочка, чёрт возьми! Ты больной ублюдок! — Расслабься, Пэнс! Это вообще не то, о чём ты подумала! Я ничего не собирался с ней делать! Он громко расхохотался, и Пэнси чуть не вывернуло. — Убирайся из моей чёртовой квартиры! — О, да ладно! Ты слишком остро реагируешь. — Пошёл вон! Маркус фыркнул, его тон пропитался сарказмом: — Ты прикидываешься высокомерной и всемогущей? Думаешь, ты лучше меня, раз у тебя нашлись зачатки морали? Насколько помню, это ты заставила невинного ребёнка жить в чулане и месяцами его игнорировала, чтобы воплотить свою больную фантазию о завоевании Малфоя. И что в нём вообще такого? У него золотой член, или что, раз каждая шлюха, которая попадается мне на улице, норовит раздвинуть перед ним ноги? Пэнси вдруг ощутила отвращение не только к Маркусу, но и к самой себе. — Экспеллиармус! Палочка Маркуса вылетела из его ладони и, гулко стукнув, отлетела на истёртый деревянный пол. — Ты тупая сука! — Пошёл вон из моей квартиры! Пэнси ринулась на него. Пусть она была меньше и не так грозна на вид, сейчас в ней пробудилась сила, с которой стоило считаться. Маркус попятился; его глаза округлились от ужаса, когда Пэнси, не разбирая дороги, двинулась вперёд. Едва увернувшись от летевшего в голову стула, он развернулся и бросился к двери, отчаянно пытаясь спастись. — Релашио! Луч света пронёсся мимо него, срикошетив от голой стены. Флинт вслепую нащупал ручку, распахнул дверь, вывалился в коридор и кубарем скатился по лестнице. — И не возвращайся, мерзкий ублюдок! Тишина, оглушившая после его ухода, отозвалась головной болью. Палочку всё ещё сжимала похолодевшая рука; тело обмякло от внезапной слабости. Пэнси пошатнулась и схватилась за перила, чтобы не упасть. Трусиха. Слово набатом гудело в голове, вскрывая ту боль, которую Пэнси привыкла держать под замком. Она была одинока. Она была трусиха. Пэнси обернулась, закрыла за собой дверь и осталась одна в гулкой тишине квартиры, наедине с беззащитным ребёнком. Ребёнком, который не должен был её бояться. Она этого не хотела. Всё ради мужчины, который её не хотел. Если бы он захотел, всё могло быть иначе! Пэнси ненавидела свою жизнь. Ненавидела мир, в котором жила. Ненавидела то, что творила. Но какой у меня выбор? Правильного ответа не было.

***

Гермиона приготовила кашу, но Драко почти не притронулся к еде. Одно лишь наблюдение за ней отвлекало его от всего на свете. Она двигалась по его кухне так, словно была здесь хозяйкой, и от этой обманчивой естественности у него сводило скулы. На ней была одна из его накрахмаленных рубашек — синяя, потому что, как она сказала, ей нравился этот цвет. Еда была восхитительной — густая каша, сдобренная каплей тягучего мёда. Это мимолётное утро, вырванное из реальности, дарило обманчивое забвение, и Драко знал: так чувствовать себя — опасно. За окном висело свинцовое небо; на улице, должно быть, стоял пронизывающий холод. Но не здесь, в тепле его кухни, где единственной реальностью была Грейнджер. Её растрёпанные кудри, изгиб шеи, видневшийся над воротником его рубашки, — всё это отвлекало, заслоняло собой то, о чём он был обязан думать. Министерство. Лили Поттер. Отчуждения. И, что хуже всего, эти запретные, немыслимые отношения с женщиной, которая сейчас ставила тарелки на его кухонный стол. Ничто не укладывалось в голове. Мир утратил всякую логику с той самой ночи, когда Гермиона Грейнджер попала в Отчуждение. Если кто-нибудь узнает, его ждут неприятности. А её… о её судьбе он не смел даже думать. Мысли давили, душили. Вместо того чтобы поддаться им, Драко сосредоточился на женщине, которая беззаботно устроилась у него на коленях и улыбнулась. Рядом с ней этот мир с его угрозами просто переставал существовать. И Драко поцеловал Гермиону. По крайней мере, этот миг принадлежал ему. И следующий. И все, что будут после, — не так ли? Он мог бы целовать её снова и снова, мог бы держать в объятиях. В мире, что тонул во мраке и страхе, ему отчаянно хотелось удержаться за что-то живое, дарующее тепло и надежду. И это желание было почти невыносимым в своей силе. Наклонившись, он поднёс ложку к её губам и замер, наблюдая, как она, чуть прикрыв глаза, пробует кашу и кончиком языка слизывает с губ каплю мёда. Драко с трудом сглотнул. А после Гермиона забрала у него ложку и точно так же накормила его. Этот простой жест — ложка каши, её взгляд — оказался интимнее любого прикосновения. Он потянулся к ней, зарываясь пальцами в шёлк её волос, притягивая ближе. — Спасибо, — выдохнул он, прежде чем вновь коснуться её губ поцелуем. Сердце затопило волной нежности, такой острой, что на миг перехватило дыхание.

***

Сердце Блейза переполняли чувства. Когда он крепко прижал к себе дочь, она улыбнулась ему в ответ — той самой чистой, детской улыбкой, не омрачённой ни болью, ни страданием. В этот миг, в его объятиях, она была просто счастлива, и её улыбка согревала душу. Его затопила волна благодарности к сёстрам-близнецам, что приютили его девочку. Но тут же эту благодарность сменила острая, жгучая ненависть к несправедливости мира, где мать разлучена с ребёнком, а Дейзи вынуждена звать матерью другую. Блейз делал всё, что было в его силах, чтобы защитить дочь и однажды воссоединить семью, но порой руки опускались от безысходности. Казалось, именно такой и будет жизнь Дейзи, а Лаванда… Нет, он гнал эти мысли прочь. Он не мог позволить отчаянию затуманить разум. — Она сегодня беспокойная, — тихо проговорила одна из сестёр, бережно поправляя на Дейзи одеяло, пока Блейз снова наклонялся к дочке, чтобы поцеловать её. Он провёл рукой по её мягким, как пух, волосам. — Она прекрасна, — выдохнул он. — Деньги на столе, — кивком он указал на оставленный кошель. Женщины согласно склонили головы. Блейз вновь обернулся к дочери, и его губ коснулась нежная улыбка. — Моя малышка. Он потянулся к ней, чтобы обнять ещё крепче, вдохнуть родной запах. И в этот миг за его спиной прогремел взрыв. Женщин отбросило в сторону, и Блейз лишь мысленно поблагодарил Мерлина за то, что дочь была в его руках, в безопасности. Время загустело, растянувшись в одно бесконечное мгновение. — Депримо! Фенрир. Блейз узнал бы этот низкий, гортанный рык из тысячи. Следом за ним в дверном проёме выросли две фигуры в чёрных масках. — Забери ребёнка, — приказал один из них, и Блейз, помедлив лишь долю секунды, бросился вперёд, стараясь не испугать Дейзи, прижавшуюся к его груди. — Быстрее! — выкрикнул он женщинам, в чьих глазах плескался животный ужас. Трое Пожирателей Смерти заблокировали выход. Время застыло, а в следующее мгновение тесное пространство прошили алые росчерки заклятий. Одна из сестёр метнула в нападавших сглаз, но Пожиратель лишь увернулся, и его глухой смех отразился от стен. У Блейза было одно, может, два мгновения, чтобы принять решение. Решение, от которого зависела жизнь его дочери. И он, чёрт возьми, не имел права на ошибку. Он быстро передал Дейзи подбежавшей женщине. — Беги, — прошипел он ей в самое ухо. — И не оборачивайся. Просто беги! Пожиратели подались вперёд, за ведьмой с ребёнком на руках, и Блейз, заслоняя им путь, выкрикнул: — Остолбеней! Пожиратель в маске рухнул на пол; двое других, споткнувшись о его тело, замешкались. Этого хватило. Блейз метнулся за дверной косяк, прикрывая отход женщин и двух волшебников, что бились с ним плечом к плечу. — Бегом! — рявкнул он, удерживая позицию в коридоре, пока за его спиной топот ног удалялся вниз по лестнице. Комнату позади затопило слепящим светом. Блейз увидел, как заклятие Дина разбилось о щит, а в следующий миг крик боли разорвал воздух — Томасу оторвало левую руку. По стенам брызнула кровь. Чёрт! Крик «Авада Кедавра!» эхом заметался между стенами, и Блейз, реагируя инстинктивно, выставил щит: — Протего! Смертоносный луч ударился о магическую преграду и, отрикошетив, омыл лестничный пролёт мертвенно-зелёным светом. Один из Пожирателей перемахнул через перила, сокращая путь. Снова — «Авада Кедавра!». Блейз лишь краем глаза увидел, как одна из сестёр безвольной куклой рухнула на ступени. — Быстрее! Шевелитесь! — его крик был отчаянным приказом. Потери неизбежны. Эта мысль обожгла холодом. Нельзя было ничего изменить. Оставив Дина сдерживать врага наверху, Блейз бросился вниз по лестнице, преследуя главную цель — Пожирателя, что почти настиг… Падму? Или Парвати? Он не успел разобрать. — Импедимента! Заклятие-помеха лишь на миг замедлило Пожирателя, но не остановило. Он был уже в двух шагах от Дейзи. Пожиратель резко обернулся. Из его палочки сорвался красный луч, который впился Блейзу в грудь. Боль взорвалась огненным шаром, парализуя тело. Он рухнул на колени, не в силах даже вскрикнуть. Всё тело — сплошной пожар. И сквозь пелену агонии донёсся чей-то выкрик: — Остолбеней! Заклятие Блейза ударило точно в цель. Пожиратель в маске безвольно опрокинулся назад и, кубарем скатившись по ступеням, замер у самого выхода на улицу. Тишину разорвал истошный крик Дейзи. — П-Парвати… — голос Падмы сорвался, потонув в рыданиях. Она баюкала кричащего ребёнка, а её собственный мир только что рухнул. Слёзы бежали по щекам, смешиваясь с грязью. Сзади послышался стон. Из темноты дверного проёма, пошатываясь, вышел Дин. Его плечо было залито кровью. Блейз обернулся, морщась от боли, пронзившей его собственное тело, — левая сторона ныла, напоминая о проклятии. — Нам нужна помощь, — выдавил он. — В штаб-квартиру… ВЕРЫ… — дыхание Дина было прерывистым, взгляд расфокусировался, и он начал оседать по кирпичной стене на грязную землю. Блейз опустился рядом, на ходу срывая с себя пальто. — Эпискей, — прошептал он, очищая рану. За спиной крик Дейзи сменился тихими, судорожными всхлипами. Блейз туго перетянул рану Дина оторванным рукавом, молясь, чтобы это остановило кровь. Рядом глухо стонал Томас, его лицо стало пепельно-серым. Блейз поднял взгляд на Падму. — Позаботишься о ней? — в его голосе звучал приказ, а не вопрос. Падма лишь молча кивнула, крепче прижимая к себе девочку. Она была в шоке, и Блейз понимал, что на слова она сейчас не способна. Он поднялся; кровь раненых товарищей стекала по его рукам. — Тогда беги. Забери её и спасайся, — сказал он, в последний раз взглянув на дочь и легко коснувшись её щеки губами. — Я должен остаться. Зачистить всё. Убедиться, что они ничего не вспомнят. Если я пойду с вами, то приведу их прямо к вам. Они ищут меня, Падма. Это моё бремя, не твоё. Она снова кивнула, слёзы вновь хлынули из глаз. Протянув руку, она коснулась плеча Дина. Громкий хлопок аппарации — и они исчезли, оставив Блейза в оглушающей тишине переулка. Он повернулся к неподвижному телу у выхода. Взмах палочки. — Обливиэйт. Когда разум последнего из нападавших был вычищен, Блейз, не мешкая, покинул переулок. У кирпичной стены он остановился лишь на миг. — Эванеско. Заклинание беззвучно стёрло следы бойни — кровь и обломки испарились, словно их никогда и не было. Натянув капюшон ниже на глаза и сжав в кулак раненую руку, Блейз растворился в тенях. Он знал — скоро о нём доложат. Министерство начнёт охоту. Можно выжечь память о случившемся, но не намерения, что привели их сюда. Намерение уничтожать всех, кто не встал под их знамёна. Отныне он враг. Цель была одна. Шаг за шагом, уходя всё дальше в ночь, Блейз двинулся на север, в сторону Кенсингтона.