Багровый луч надежды

Таким Драко она не видела никогда. Маска спала, и под ней оказалось лицо, искажённое первобытным ужасом. Ещё до того, как он произнёс хоть слово, она увидела в серебре его глаз панику — настоящую, животную. Губы его дрогнули, когда он, задыхаясь, наконец заговорил: — Пэнси… она забрала Лили. Это месть. За то, что я остановил её тогда, во дворе. Одно лишь воспоминание о том дне опалило Гермиону изнутри, заставив шумно сглотнуть ледяной ком в горле. Драко дёрнул кадыком, болезненно морщась, словно сами слова царапали ему горло. — Я знаю её. Знаю, на что она способна, когда одержима… когда хочет то, чего не может иметь. Мысль о том, что я женился на Астории, сломала её. Она ненавидит меня за холодность, но всё ещё цепляется за безумную веру, что мы должны быть вместе. И как бы отвратительно это ни было, она… она знает меня. Слишком хорошо. Его рука в отчаянной мольбе потянулась к ней. Она тотчас сжала его ледяные пальцы, чувствуя, как дрожь передаётся ей. — Она догадалась. О нас. Думаю, она поняла всё раньше, чем я сам посмел себе признаться. Он уставился на их переплетённые руки, словно это был единственный якорь в рушащемся мире. Его сердце отбивало глухой, панический ритм. Когда он наконец поднял на неё глаза, в них больше не было стали — лишь расколотый, уязвимый хрусталь. — Гермиона… я дорожу тобой. Я не любил Асторию, я и не думал, что… что способен на это. Ты ведь знаешь, правда?.. Ты должна знать, что я… Он замер, оборвав фразу на полуслове. Произнести эти слова вслух — значило сделать их реальными, необратимыми. А реальность могла оказаться как спасением, так и полным крахом. Если она не чувствовала того же… мысль была невыносимой. Сделав глубокий, рваный вдох, он заставил себя продолжить: — В тот день, когда Паркинсон забрала Лили, я нашёл её. Умолял вернуть девочку. Она отказалась. Но… предложила сделку. — Он говорил тихо, словно боялся, что слова обожгут воздух. — Лили в обмен на тебя. Она знала, что это единственный способ отнять тебя у меня. Единственный способ по-настоящему ударить. Мир качнулся. Воздух в её лёгких обратился в стекло, а сердце заколотилось где-то у самого горла, мешая дышать. Гермиона смотрела на него, и в её взгляде смешались ужас и неверие. — Ты ничего не сказал, — её собственный голос прозвучал глухо, как будто чужой. — Ты лишил меня выбора! Его лицо исказилось от боли. — Я боялся, — выдохнул он. — Боялся, что ты согласишься. Что выберешь её. А я… — он отчаянно сжал её руку. — Я не мог тебя потерять, Гермиона. Не мог. Я знаю, это эгоизм. Безумие. Но, пожалуйста, пойми… Она вырвала руку из его хватки, отшатываясь, словно от огня. — Ты мог всё исправить! Ты всё знал! Я доверилась тебе, Драко! Я пошла против всего, во что верила, я отдала тебе всё, что у меня было — гордость, имя, себя… За что? Слёзы застилали ей глаза, обжигая щёки. Драко шагнул к ней, вскинув руки в умоляющем, отчаянном жесте. — Я же сказал, почему! Я не мог тебя потерять! — Не мог потерять? — выплюнула она. — Значит, ты месяцами рисковал жизнью маленькой девочки из-за своих желаний? Её слова впивались в него, как раскалённые кинжалы. Он снова потянулся к ней, но она отшатнулась. Одна мысль о его прикосновении вызывала тошноту. Голова закружилась, и, не разбирая дороги, она шагнула с тротуара прямо под потоки ледяного дождя. Драко дёрнул её назад, но она с яростью оттолкнула его. — Не смей, — прошипела Гермиона. — Не прикасайся ко мне. Перестань притворяться, что тебе не всё равно! Каждое слово — как удар. Его сердце сковало ледяным обручем. — Это неправда! Мне не всё равно! Он чувствовал, как земля уходит из-под ног, когда она снова оттолкнула его. Её лицо было смертельно бледным, а в глазах плескалось отчаяние. — Разве ты не видишь? Всё изменилось в ту ночь, когда тебя привезли в Отчуждение! Всё, что имело для меня значение! Всё! Поэтому Пэнси была так одержима, она разглядела то, чего я сам не видел… Мои чувства, Гермиона. И теперь… теперь и я знаю, что чувствую. Она яростно замотала головой, отгораживаясь от его слов. Нет. Надежда была ядом, и она не позволит себе снова его выпить. Он уже однажды обратил её веру в пепел. — Нет! Ты не понимаешь! Что ты вообще знаешь о чувствах? О верности? Откуда в тебе взяться заботе, если сердца у тебя нет? Её слова сочились горечью предательства. Ледяной обруч на его сердце сжался до хруста, волна паники подкатила к горлу. Она стояла перед ним, смертельно бледная, и в её потемневших, безумных глазах он тонул. Такой он её ещё не видел. — Ты думал только о себе! О Лили ты не подумал ни на секунду! Ты даже не попытался остановить её! Она задыхалась от слёз, но сквозь них её глаза метали молнии. А его едва живое сердце отчаянно забилось, пытаясь разломить ледяные тиски. — Моя близость была для тебя лишь жалким утешением! Поэтому ты молчал! Это подло, Драко! Ты предал всё. И я… я не могу поверить, что поверила тебе. Улица опустела. Проливной дождь и тьма поглотили город, оставив их одних в этом крошечном аду. Он беспомощно смотрел, как она срывает с плеч его пальто и бросает на мокрый асфальт. Словно сбрасывала с себя его самого. — Я ненавижу тебя. Не хочу тебя видеть. Она отвернулась. Внутри него столкнулись ненависть, ярость и отчаяние. Сердце сжалось до предела, а потом что-то сломалось. Ледяные тиски лопнули, и на их место хлынуло нечто иное — обжигающая смесь боли, любви и отвращения к самому себе. Этого было слишком много. Он не справлялся. Никогда не справлялся. Из его горла вырвался чужой, ядовитый голос: — Беги, грязнокровка! Посмотрим, как долго ты проживешь без меня! Маркус тебя заждался, да? А может, Фенрир? Это ведь всё, на что ты годишься. Так иди к ним. Она открыла рот, но звук умер, не родившись. Боль была не просто невыносимой — она была всепоглощающей. Драко не просто хотел сделать ей больно. Он хотел её уничтожить. Это была уже не ссора. Это была война. Его слова, словно яд, окончательно раскололи её и без того измученное сердце. Он не мог поверить, что выпустил это из себя. Его накрыло волной жгучего отвращения. Он так боялся её потерять, что собственными руками стирал в пыль тот хрупкий, едва родившийся мир, что возник между ними. Сквозь пелену боли Гермиона заставила себя дышать. Ледяные струи дождя смешивались со слезами, тёмные кудри прилипли к пылающей коже, а тело сотрясала крупная дрожь. Он прав. Одна я — ничто. В этом мире. Но плевать на себя. Важна только жизнь Лили. Я люблю её, Господи, люблю, как собственную дочь. И я спасу её. Сама. Какая же я была идиотка. Поверить ему. Поверить Пожирателю смерти! Она сделала один рваный вдох и подняла на него глаза. Вода стекала по лицу, и она глотала её вместе со слезами и горечью. — Я вернусь в Отчуждение, — голос её звучал ровно и мёртво. — А завтра пойду к Пэнси. Расскажу ей, что произошло. И займу место Лили. Он хотел бы счесть это бредом, истерикой, но в её взгляде была сталь. Она сделает это. — Гермиона… Она посмотрела ему прямо в глаза, и он увидел в них лишь выжженную пустыню. — Не смей, — прошипела она, отчеканивая каждое слово. — Называть. Меня. По имени. — Ты должна меня выслушать! — Я ничего тебе не должна. Она выставила руку, останавливая его. Голос её, когда она заговорила снова, был хриплым и безжизненным: — Этого не должно было случиться. Ничего из этого. Я должна была умереть. Лили не должна была пострадать. Я всё исправлю, Малфой. Раз уж ты не смог. Она смотрела сквозь него, и он видел, что внутри неё остались лишь руины. И в этот миг до него дошло. Осознание обрушилось на него всей своей тяжестью — одновременно освобождая и проклиная. — Грейнджер, ты идиотка! — взорвался он. — Всё, что было между нами… неужели ты не видишь, что теперь это всё обрело смысл? Думаешь, я этого хотел? Хоть раз подумай! Всё, что я делал… всё это было из-за тебя! Она молчала, и это молчание было страшнее крика. Драко шагнул к ней, всё ещё отчаянно надеясь, что она поймёт. — Да, ничего этого не должно было быть! Но, чёрт возьми, это произошло! И ты не можешь это отменить! Не можешь! В ответ она лишь зарыдала — громко, отчаянно, с надрывными всхлипами, сотрясавшими всё её тело. — Лучше бы я умерла! — выкрикнула она сквозь слёзы. — Умерла в ту ночь вместе с Роном! Джинни умоляла меня… она говорила, не доверяй им! А я не послушала! Я поверила тебе! Ты был моей надеждой. Моим светом. Какая же я дура. Промокшая, обессиленная, она безвольно осела на холодный бордюр. Мокрая ткань облепила её тело, а плечи ссутулились под тяжестью рыданий. В нём всё кричало о том, чтобы обнять её, заслонить от всего мира и забрать эту боль себе. В её позе было что-то от затравленного, раненого зверя, и при виде этого его сердце болезненно сжалось. Неужели всё свелось к этому? К этому непреодолимому, сводящему с ума желанию защитить её? Долг, Министерство, вся его прежняя жизнь — всё обратилось в прах в тот миг, когда она появилась и взорвала его серый, упорядоченный мир. Он вспомнил свою жизнь до неё — пустую, бесцветную. Она принесла с собой свет, и теперь, когда этот свет грозил погаснуть, он понял, что задыхается в кромешной тьме. Драко отчаянно нуждался в ней. — Грейнджер, — её имя сорвалось с его губ стоном. Он боялся шагнуть, но ещё больше боялся оставаться на месте. Пусть он уйдёт. Господи, пусть он просто уйдёт. Или пусть я умру. Прямо сейчас. Без боли. Оказаться бы в объятиях Рона… или просто проснуться. Пусть всё это будет сном. Тот обыск, Отчуждение, его руки, его ночи… ничего этого не было. Вот что имело бы смысл. А не это… не эта боль, не эти проклятые, невозможные чувства… Но кошмар не мог быть таким реальным. Она знала это, когда почувствовала, как его руки легли ей на плечи, а его тело оказалось слишком близко, отгораживая от мира. На фоне ледяного холода его прикосновение обожгло огнём. Он коснулся её, и она на мгновение забыла, что насквозь промокла, забыла обо всём, кроме этого тепла. Его шёпот прорвался сквозь шум дождя, отчаянный и сломленный: — Гермиона… Силы иссякли. Сопротивление угасло. Гермиона больше не могла ни бороться, ни говорить. Когда он прошептал её имя, её тело пронзила дрожь, не имевшая ничего общего с холодом. Она подняла на него глаза, и серая глубина его взгляда поглотила её. Там, в этом серебристом омуте, плескались отчаянная нежность и та самая искренность, в которую она так боялась поверить. Дыхание перехватило, сердце забилось в горле, и мир сузился до его лица. Он и сам слышал, как гулко колотится его собственное сердце, когда он коснулся губами её мокрых волос, вдыхая запах дождя и чего-то невыразимо сладкого — её запах. Он прижал её к себе, пытаясь укрыть, согреть, слиться с ней воедино, стать её бронёй. — Прости, — бормотал он, утыкаясь губами в её волосы, словно это была молитва. — Прости за слова. За то, что допустил всё это. Мне так жаль. Чертовски жаль. Она почти не слышала его сквозь шум дождя, но чувствовала. Чувствовала, как его пальцы стирают с её кожи холодные капли, как его тепло проникает под кожу, пытаясь отогнать леденящий ужас. Хрупкая, предательская надежда снова шевельнулась в её душе, когда она увидела в его глазах отчаянную мольбу. Он уткнулся лицом в её мокрые волосы, его голос был глухим и сдавленным. — Пожалуйста, поверь. Я пытался спасти тебя. Пытался спасти лучшее, что было в моей проклятой жизни. Я знаю, как это звучит. Я не думал, Гермиона. Я клянусь. Просто действовал, и всё пошло к чертям. Я не хотел делать тебе больно. Никогда. Он ждал, затаив дыхание, что она снова оттолкнёт его. Но она шевельнулась, вжалась в него теснее, и в этот миг он был готов поклясться всеми богами… О, чёртов Мерлин. Гермиона… Он почувствовал, как она замерла в его руках, когда он произнёс это вслух — тихо, но отчётливо, словно приговор: — Я люблю тебя. Эти три слова, произнесённые на выдохе, стали для него и спасением, и приговором. Он уткнулся носом в её щёку, в изгиб её шеи, ища там не столько тепло, сколько убежище. Её сердце замерло. А в следующую секунду ударило так сильно, что гул отдался в висках, в кончиках пальцев, во всём теле. — Н-не говори… не говори того, в чём не уверен. Голос сорвался на шёпот. Она попыталась вырваться из плена его рук, из этого предательского, невозможного тепла. Она ненавидела себя за эту дрожь, за то, что отчаянно, до боли хотела ему верить. Хотела, чтобы это было правдой. Слёзы снова подступили к глазам, обжигая. Он выдохнул ей в волосы: — Боже, я обожаю тебя. Эти слова — проклятие и гипноз. Она забилась в его руках. — Нет! Нет! Дождь хлынул с новой силой, ледяными иглами впиваясь в кожу. — Если бы любил, ты бы не лгал! Ты бы дал мне выбор, потому что ты знаешь, что для меня значит Лили! Отпусти… Пожалуйста, просто отпусти меня! Он разжал руки. На его лице отразилось такое отчаяние, что ей на миг стало страшно. — Я не лгал об этом, — прошептал он, его пальцы непроизвольно дёрнулись, желая коснуться её. Это было почти физической болью — не иметь возможности дотронуться до её руки. — Я без ума от тебя, Гермиона. И снова шёпот. В третий раз. Каждое слово — сладкий яд, от которого её рыдания стали только громче. Собрав последние силы, она поднялась, пошатнулась и, спотыкаясь, бросилась прочь, в никуда. Она бежала не от него — она бежала от этих слов, от тех чувств, которые они в ней пробуждали. Не могу. Я не могу здесь оставаться. Она ждала, что сейчас он снова ударит — привычной насмешкой, ядовитым комментарием о её крови. Но его голос был другим. Он был сломлен. — Всё изменилось! Я знаю! — Оставь меня! — Ты — вся моя жизнь! Всё! — Отвали, Малфой! — Я никогда… ничего подобного не чувствовал! Её разрывало надвое. Одна её часть хотела бежать без оглядки, другая — развернуться, вцепиться в него, умолять, целовать, пока не кончится воздух. — Пожалуйста, не надо, — прозвучал её собственный голос, слабый и умоляющий. — Мы найдём способ помочь Лили. Вместе, Гермиона. Только не уходи от меня. Не сейчас. Она остановилась. — На это нет времени. Я знаю, как ей помочь. И я это сделаю. Прямо сейчас. А если ты действительно меня любишь, — Гермиона произнесла это с ледяным спокойствием, — ты поймёшь. Это был вызов. Драко стиснул зубы, борясь с желанием выкрикнуть в ответ что-то жестокое, непоправимое. Любил. Он, чёрт возьми, любил её, а она просила его стоять и смотреть, как она добровольно идёт на заклание? В этом не было ни капли смысла. — Я люблю тебя, — снова прошептал он, словно это было единственное заклинание, которое он знал. Она не дрогнула. Её тёмные глаза полыхнули холодным огнём. — Тогда не вмешивайся. И верни меня в Отчуждение. Что-то внутри него треснуло, раскололось надвое. Ужасное, тошнотворное чувство. Но он лишь медленно, обречённо кивнул. — Прошу тебя… Ты хоть представляешь, что она с тобой сделает? — его голос был хриплым шёпотом, последней отчаянной попыткой достучаться. Она скривила губы в ядовитой усмешке. — Ох, бедняжка. Переживаешь за меня? Какая трогательная игра. — Чёрт возьми, Грейнджер! — взорвался он. — Тебе весело? Нравится смотреть, как я перед тобой унижаюсь? — его глаза потемнели, вспыхнув от ярости и боли. — Я только что четыре грёбаных раза сказал, что люблю тебя! А ты смотришь так, будто я лгу! Её ответ был ледяным, как приговор: — А я не верю тебе. Она резко развернулась и, перепрыгнув через лужу, зашагала к тому самому переулку. Её сердце бешено колотилось, адреналин гнал вперёд. Но под этим всем медленно расползался яд сомнения, разрушая её изнутри. А что, если… он не лгал? Любовь. Из-за неё Лаванда оказалась в Отчуждении. Потеряла ребёнка. Потеряла Блейза. К чёрту любовь. Она дошла до переулка и резко обернулась. Он стоял там — тёмный силуэт на фоне тусклого света фонаря. — Сейчас же, — её шёпот прозвучал как приказ. Он достал портключ. Взгляд был прикован к крошечным золотым часам. Потерять её. Отдать Пэнси. Мерлин, что она с ней сделает… Чёрт. Чёрт. Чёрт. — Сделай это, — прошипела она. Он медлил. Тяжело сглотнул. — Нет. — Малфой! — Я не сделаю этого, — его голос был твёрд. — Я не отдам тебя этой садистке. Я не буду снова рисковать твоей жизнью! Кровь закипела в её венах. — Ты не посмеешь! Если бы ты сказал мне правду, ничего бы этого не было! — Ты чёртова психопатка! — А ты эгоистичный, трусливый ублюдок! Она бросилась к нему, пытаясь вырвать портключ, но он оказался быстрее. Железная хватка на запястье, резкий рывок — и вот она уже впечаталась в его тело. — Не смей, — прошипел он ей на ухо. Гермиона забилась в его руках, издавая сдавленные, яростные звуки, но его хватка была несокрушима. — Отпусти! — Ты выслушаешь меня? — Нет! — Тогда мы в тупике. — Его спокойствие на фоне её отчаянной борьбы было невыносимым. — Я ненавижу тебя! — Сомневаюсь. — Не смей говорить, что мне делать или чувствовать Крики утонули в шуме дождя, и переулок поглотила тяжёлая, влажная тишина. Мгновение Драко ещё держал её, чувствуя, как мелко и часто вздымаются её плечи, а затем сопротивление утекло из неё, и она безвольно обмякла в его руках. — Прошу тебя, — прошептала Гермиона голосом, сломленным слезами. — Я не Забини, — выдохнул он ей в волосы, и она вздрогнула от этих слов. — Я не брошу тебя, Гермиона. Мы можем уехать. Из Лондона. Из Англии. Чёрт с ним, с Министерством, как долго они смогут нас преследовать? Его слова были тонкой, хрупкой нитью надежды в кромешной тьме её отчаяния. Но эта надежда была детской, наивной. Он не знал, каково это — бежать. Не знал вкуса страха, когда каждое утро может стать последним. — Ты не понимаешь, о чём говоришь, — прошептала она. — Просто дай мне время! — У меня его нет. Лили… она важнее. Я должна знать, что она в безопасности. Его лицо исказилось. Он яростно замотал головой. — Ты не можешь. — Моя жизнь ничего не стоит, если с ней что-то случится. На этом всё. Он увидел это в её глазах — тот самый свет решимости, который когда-то давал ему надежду, а теперь выносил приговор. «Они просто дети». Она всегда была их спасительницей. Он смеялся над этим, презирал её за это, а на самом деле просто не мог дотянуться до её высоты. В уголках его глаз защипало. Он несколько раз моргнул, сгоняя непрошеные, обжигающие слёзы. Несправедливо. Всё это было до боли несправедливо. Он только-только прикоснулся к свету, и вот его снова бросают во тьму. Он снова будет один. Она была слишком хороша для него. Всегда была. — Это… действительно то, чего ты хочешь? — его голос был пуст. Гермиона вздрогнула, посмотрев на его лицо — бледное, опустошённое. Он больше не боролся. Он смирился. Его хватка ослабла, и она отстранилась. Она хотела закричать «нет». Хотела вцепиться в него и никогда не отпускать. — Да, — сказала она, и это была ложь. Самая страшная в её жизни. — Это то, чего я хочу. Спорить было бесполезно. Обречённо кивнув, он опустил золотые часы на землю. Привычный рывок за пупком, и пространство исказилось, закручиваясь в беззвучном водовороте. Когда земля снова стала твёрдой, вдали уже мерцали редкие огни Отчуждения. Её дом. Её тюрьма. Дождь стих. В разрывах иссиня-чёрных туч, как осколки, сверкали далёкие звёзды. Он что-то пробормотал, и по её телу прошла волна сухого тепла. Она повернулась к нему. — Ты как-то сказал, что, если придётся выбирать между мной и Министерством, ты выберешь Министерство. Он сглотнул. Звук получился странным, надтреснутым. — Теперь всё иначе, — прохрипел он. — Тогда я не мог представить… Она прервала его слабую, отчаянную мольбу. — Тогда я подумала: если бы мне пришлось выбирать между тобой и тем, кого я люблю, я бы выбрала их. Сейчас тот самый случай. — Её глаза горели тёмным, гордым огнём. — Я люблю Лили. И я почти не знаю тебя, Драко. Но я знаю, что ты поступил бы так же ради своего ребёнка. На языке вертелся с десяток возражений, но все они были бесполезны. Бессмысленны. Не тогда, когда она так спокойно выносила ему приговор. Не тогда, когда она говорила, что не выбрала бы его. Сглотнув ком в горле, он кивнул. — Ты права. Он до боли, до крови прикусил губу, тщетно надеясь, что физическая боль сможет заглушить ту, что разрывала его изнутри. — Спасибо. За всё. Он опустил голову, не в силах вынести её взгляд, её благодарность. Она резанула по живому. Он не сделал ничего, чтобы её заслужить. — Я ничего не сделал. И это была самая страшная правда из всех. Они стояли на дороге, ведущей к Отчуждению. Впереди возвышались тёмные громады зданий, а в ночном небе медленно кружили безмолвные тени дементоров. — Ты знаешь, что это не так. Ты защищал меня. — Но не смогу защитить сейчас. — Верно. Это то, что я должна сделать сама. — Ты не понимаешь, на что идёшь. Эмоции, которые он так долго сдерживал, прорвались наружу. — Гермиона… — её имя сорвалось с его губ, искажённое слезами. И это одно слово, произнесённое им, прозвучало так мучительно-прекрасно. Искренность в его взгляде, блеск слёз в уголках глаз — она не могла оторваться. Она позволила себе этот последний, крошечный миг счастья — прижалась к его губам, и время остановилось. Мир закружился, чувства вышли из-под контроля, и в этом поцелуе было всё — отчаяние, нежность, прощание. Когда он отстранился, у неё перехватило дыхание. Он запустил пальцы в её волосы, а она смахнула одинокую слезу с его щеки. — Мне пора. — Это было всё, на что её хватило. Он вздрогнул, словно от удара. — Гермиона, — снова прошептал он, и в его голосе была последняя, отчаянная мольба. — Ты… не любишь меня? Она не думала, что разбитое сердце может болеть так физически. От его вопроса стало невозможно дышать. — Я не могу, — выдохнула она и отступила на шаг, когда он снова попытался заговорить. — Не уходи. Она отступала, растворяясь в густых тенях ночи. К счастью, он не последовал за ней. Когда Гермиона обернулась в последний раз, он всё ещё был там — высокая тёмная фигура, застывшая на фоне ночи, словно часовой у руин своей собственной жизни. Он видел этот её последний взгляд. И этот взгляд сломал его окончательно. Слова вырвались сами, хриплым шёпотом, последней отчаянной молитвой: — Я люблю тебя, Гермиона. Она не обернулась. Не позволила себе этой слабости. И пошла вперёд, навстречу своей судьбе. А он смотрел ей вслед, гадая, слышала ли она. И изменило бы это что-нибудь. В другой жизни.