Багровый луч надежды

Она ушла. Воздух, где она только что стояла, казался разреженным и холодным. Нелепо. Абсурдно. Не суметь удержать то единственное, чем он жил и дышал. Ты не любишь меня? Слова — тупые, жалкие — бились о череп изнутри, оставляя кровоточащие ссадины на изнанке его разума. Он гнал их, выжигал магией, но они возвращались, цепкие, как сорняки, прорастая издевательским шепотом в каждом темном уголке его сознания. Напоминали о том, каким он был слепцом. Или, может, он просто солгал себе? Затмил чувствами реальность, выстроил хрустальный замок там, где была лишь выжженная земля. Что, если ее желание было лишь игрой тела, а не души? Похоть и любовь — два разных полюса, несовместимых, как лед и пламя. Она хотела его. Но хороший секс… Хороший секс был разменной монетой, которую Драко мог бросить на стойку в любом кабаке. Он сунул руки в карманы мантии, ощущая холод дорогой ткани. Шаги гулко отдавались в тишине. Огни Отчуждения остались позади, но их призрачное сияние горело под веками, отпечатавшись на сетчатке болезненным клеймом. Дом. Мысль о нем была омерзительна. Был ли у него теперь дом? Пусть Астория подавится этой квартирой, этим склепом их брака. Деньги — прах, он построит себе новую крепость, где угодно. Но увидеть ее лицо сейчас — означало бы вывернуть наизнанку собственный желудок. Нет. Нельзя. Не раньше, чем схлынет с глаз эта красная пелена, а пальцы перестанут сводить судорогой от жгучего желания сомкнуться на ее шее. Предательница. Слово было горьким, как яд на языке. И это не имело бы значения, не влюбись ты по уши в грязнокровку, — прошипел его внутренний демон, и в этой правде было больше яда, чем в предательстве жены. Злость на Гермиону была спасительным плотом в этом шторме. Он позволил себе уцепиться за нее, погрузиться в обжигающую обиду. Желание сделать ей больно, увидеть ее страдания — это было низко, губительно, и он знал, что это ее не вернет. Она сделала свой выбор. Он остался за бортом. Да и что бы это изменило? Даже если бы любила — выбрала бы Лили. Всегда. Еще одна истина, от которой хотелось выть. Смог бы он сам, любя Асторию по-настоящему, смотреть, как его сын гибнет от ее руки? Или то, что он когда-то к ней чувствовал, было лишь блеклой привычкой, оттого и ненависть теперь давалась так легко? Ответов не было. Лишь пустота. Короткий миг, и хлопок аппарации разорвал тишину. Вестминстер. Даже в этот поздний час, залитый неоном и холодным дождем, город ревел, как дикий зверь. Драко искал именно этого — шума, который заглушит его собственный внутренний крик. Одиночество убьет его, разорвет и без того израненное сердце на куски. Ему нужно было забыться. Стереть ее имя из памяти, хотя бы на несколько часов. Алкоголь никогда не помогал. Мысли о ней просачивались даже сквозь самый густой дурман. Но сегодня он был готов утонуть в огневиски, лишь бы не думать. Ненастье распугало прохожих, но пабы гудели, как растревоженные ульи. Волшебники и маглы, плечом к плечу. Новое общество, новая мораль. От этого лицемерия сводило скулы. Он нашел то, что искал — просторный паб на углу Пикадилли. Длинная, отполированная локтями стойка, столики, вжавшиеся в стены, и густой, тяжелый воздух, пропитанный теплом, дымом и чужими разговорами. Здесь он бросит якорь. Он будет пить, пока мир не потеряет очертания, пока огни города не смажутся в одну сплошную полосу. Чтобы выползти на улицу лишь с первыми лучами солнца, пьяным, опустошенным и, быть может, на один короткий миг — свободным от нее. Тяжелая мантия соскользнула с плеч. Перекинув ее через руку, Драко решительно двинулся к бару, рассекая толпу с отточенной, почти хищной грацией. Едва ледяной стакан коснулся его пальцев, он обернулся. Взгляд скользнул по залу в поисках спасительной тени — маленького столика в укромном, темном углу. Но удача сегодня отвернулась от него. Прямо по центру зала, в ореоле самого яркого света, гоготала компания во главе с Маркусом Флинтом. Чиновники из Министерства. Драко на мгновение замер. Первая мысль — ошибка, нужно было найти место тише, безлюднее. Он уже почти развернулся, чтобы раствориться в ночи, когда его настиг оклик. — Глядите-ка! Сам король Министерства пожаловал! За столом разразился липкий, подобострастный смех. Флинт, качнувшись, выпрямился, с напускной важностью поднял свой бокал и кивнул в сторону Драко. — Тост! — проревел он, забрызгивая слюной стол. — За нашего бесстрашного босса! Мерзавца с неотразимым золотым членом! Горькая ирония обожгла Драко сильнее, чем виски. Женщина, которую он желал каждой клеткой своего существа, с легкостью устояла и перед его очарованием, и, видимо, перед этим самым золотым членом. Он заставил себя подойти. Натянув на лицо маску холодного безразличия, Драко понимал: любая попытка к бегству вызовет подозрения. А это означало бы допросы, участие и часы потраченного времени в компании, от которой его физически мутило. — О чем ты, Флинт? — Голос прозвучал ровно. Большой глоток виски обжег горло, даруя мнимое спокойствие. Флинт лишь отмахнулся и, спотыкаясь, побрел к стойке, чтобы наполнить опустевший после своего же дурацкого тоста бокал. Мальсибер рядом пошло ухмыльнулся, вытирая пивную пену с подбородка. — Не бери в голову, босс. Он просто зол на Пэнси. Драко изогнул бровь. — На Паркинсон? — Похоже, работа совсем тебя поглотила, да? Сказал, она его сегодня вышвырнула. Из квартиры, со всеми пожитками. Из груди Драко вырвался короткий, лающий смешок. Мысль о том, что даже такие, как Флинт и Паркинсон, способны на разрыв, показалась дико нелепой. Он прикусил язык, снова глотнув виски. В этот момент вернулся Флинт. Он покачивался, как маятник, громко рыгнул, а затем залпом осушил половину свежего эля. Зрелище было отвратительным в своем великолепии. — Ни слова об этой мегере, — пробурчал он, плюхаясь на свое место и едва не свалив Руквуда. — Ни единого, блядь, слова. Драко с трудом подавил желание закатить глаза от пошлости Флинта. — С этой «мегерой», Флинт, ты делил постель много лет. Глаза Маркуса, мутные от алкоголя и ненависти, впились в Драко. Осунувшееся, лоснящееся от пота лицо исказила гримаса. — Защищаешь ее, да? — прошипел он. — Ей бы это польстило. Глупая шлюха до сих пор по тебе сохнет! Внутри все похолодело. Драко почувствовал, как беседа сворачивает на опасную тропу, а пьяное веселье Флинта сменяется злобой. Последнее, что ему было нужно, — это драка в магловском пабе и неизбежный выговор от тети за «неподобающее поведение» чиновника его ранга. — Я ее не защищаю, — он намеренно понизил голос, пытаясь сбить градус напряжения. Лучше бы она была одержима тобой, а не путалась у меня под ногами. — Тупая сука, не знает своего счастья, — буркнул Флинт и снова приложился к кружке, заливая рубашку элем. — Она и правда не в себе, — вставил Руквуд, покачав головой. Затем его взгляд — трезвый и изучающий — остановился на Драко. — Слышал про рейд в Паддингтоне? Оказывается, наш Забини и впрямь трахал грязнокровку. Даже ребенка ей заделал. Драко медленно отпил виски, позволив стакану скрыть его лицо. Он надеялся, что в полумраке паба никто из этих пьяных ублюдков не заметит, как дрогнули его пальцы. — Нет. Какой идиот. Что там стряслось? Флинт снова нетвердо поднялся на ноги, моргая так, словно пытался сфокусировать зрение на невидимой точке. — Я тебе расскажу, что стряслось! — пробормотал он. — Но сначала… сначала мне надо выпить. Что-то ледяное коснулось сердца Драко. Он получит эту информацию, даже если придется провести остаток ночи в этом вертепе. Если бы он не продал душу Темному Лорду много лет назад, то продал бы ее дьяволу прямо сейчас — лишь бы узнать, как именно во всем этом замешана его жена. Он резко шагнул вперед, его рука мертвой хваткой вцепилась в рубашку Флинта. Тот испуганно вскрикнул. — Эй, руки убрал. — Тебе больше не стоит пить, Флинт, — голос Драко был тихим, но от него веяло могильным холодом. — Я знаю, что Забини сдала моя жена. Говори, почему. Флинт напрягся, чувствуя, как пальцы Драко сжимаются на его груди. — Жена?.. Твоя жена? — прохрипел он. — О, она просто слила информацию! Это все Пэнси! Эта сука взбесилась, потому что Забини увел у нее грязнокровку! И не просто увел — они отняли у нее Лили Поттер! Слышал о такой? Драко сглотнул. Резкий, ледяной спазм скрутил ему живот. Мерлин, я сейчас упаду. Мир качнулся. Он выбросил руку вперед, пальцы вцепились в липкую, мокрую поверхность барной стойки, чтобы удержать равновесие. Волна тошноты подкатила к горлу, но он заставил ее отступить. — Я… кажется, что-то слышал. Ложь. Он ничего не знал, не получал ни одной совы, не слышал ни единого слуха. Но сейчас это не имело значения. Флинт попытался сфокусировать на нем взгляд, но глаза его уже не слушались. — Руквуд скинул мне весточку на днях… Как только я узнал про ребенка, тут же шепнул Пэнси, что дело швах. Она аж побагровела от злости, что ничего не может поделать, — он одарил Драко гнусной ухмылкой. — И тут, как по волшебству, является твоя женушка. Сомневаюсь, что это совпадение. Костяшки пальцев Драко побелели. Он смотрел на Флинта, но видел не его пьяную физиономию. Нет, это не было совпадением. Астория была столь же безжалостна, сколь и красива. В ярости она была беспощадна. И хитра. Раз смогла проникнуть в мой же кабинет. Драко мысленно проклял себя за неосторожность. Зачем он вообще упоминал о делах Министерства в разговоре с женой, которая никогда не проявляла к ним ни малейшего интереса? Вспышки воспоминаний: ужины в гнетущей тишине, пустая светская болтовня, чтобы хоть как-то заполнить пространство. Он не помнил, что именно говорил ей — незначительные детали, обрывки фраз, которые, как ему казалось, пролетали мимо ее ушей. Она ведь и сама часто отмахивалась, говорила, что у нее нет ни времени, ни терпения на его «ужасную работу». Он недооценил ее. Как он мог так ее недооценить? Она слушала. Впитывала каждое слово. Она вспомнила имя Забини. И она нанесла удар. Но зачем? И почему вместе с Пэнси? Драко не тешил себя иллюзиями насчет привязанности Астории, даже после семи лет брака. Но он точно знал одно: его жена и Пэнси Паркинсон ненавидели друг друга. Ненависть Пэнси была проста и понятна — она хотела его, а получила его Астория. Мотивы же Астории всегда были туманны, скрыты за вуалью эгоизма и собственничества. Что же они задумали? Мысль о том, что его собственная жена плетет заговор за его спиной, заставила кровь застыть в жилах. Неужели увлечение Грейнджер настолько его ослепило? Неужели эта одержимость стала его ахиллесовой пятой, сделала его глухим и слепым к тому, что происходит в его собственном доме? — Эй, ты, идиот! Ты меня вообще слушаешь? — голос Флинта вырвал его из мыслей. Маркус стоял перед ним, держа в руке новую кружку эля. Его глаза окончательно остекленели. Драко медленно улыбнулся. — Да, прости, — улыбка Драко была ледяной, но на пьяного Флинта это должно было подействовать. — Ты прав, моя жена бывает… решительной. Так что нет, не думаю, что это было совпадение. Ну же. Давай, Флинт. Скажи мне, почему. Будь хорошим пьяным идиотом и выложи все. Он не мог спросить напрямую. Оставалось лишь молиться, чтобы алкоголь развязал Флинту язык. И впервые за этот проклятый вечер удача ему улыбнулась. — Так она же и заставила Пэнси следить за тобой, приятель! — Флинт разразился хриплым, булькающим хохотом. — Классика! Ревнивая женушка, а? Что, может, ты ее недостаточно трахал? Лицо Драко превратилось в маску. Губы скривились в подобии усмешки. — Что ты несешь? Флинт захохотал еще громче, расплескивая эль на затоптанный пол. — Ты что, совсем идиот, Малфой? Астория ревнует! Это даже слепой заметит. Я тебя не понимаю! Каждая сука в этом городе готова на все ради тебя. Так в чем твой чертов секрет, а? Драко обвел взглядом тусклый зал, но ничего не видел. Слова Флинта гудели в ушах, как набатный колокол. Ревность. Он ждал чего угодно — заговора, борьбы за власть, финансовой выгоды. Но не этого. Она заключила сделку с Паркинсон, чтобы следить за мной? Она… ревнует? Все это время? Он покачал головой, отгоняя абсурдную мысль. Хотя на миг в этом бреду ему почудилась возможность, пьянящее чувство контроля над ситуацией. Но оно испарилось так же быстро, как и появилось. — Она не ревнует, тупица, — отрезал он. — Ты думаешь, что знаешь ее? Для нее важна репутация. Фасад. Вещи. Но не я. Флинт допил свой эль и сонно моргнул, уставившись на Драко. — Может быть. Но она хочет знать, спишь ли ты с грязнокровкой. Драко сглотнул. — Бред, — ложь сорвалась с языка так легко, что его самого прошиб холодный ужас. Флинт закатил глаза. — Вообще-то, — он икнул, — если подумать, они обе хотят это знать. Драко качнулся к нему. — С чего мне верить хоть единому твоему слову? — прошипел он. Флинт снова расхохотался ему в лицо. — Расплата — та еще сука, приятель. Каждый получит по заслугам. Драко молча кивнул, отстраняясь. В этом, по крайней мере, Флинт был абсолютно прав. Что ж, этот вечер все-таки не прошел даром.

***

Две девушки сидели плечом к плечу, их руки были сцеплены в замок. Жесткие пластиковые стулья в приемной Пэнси Паркинсон казались не просто неудобными — они были орудием пытки. Продуманной, намеренной. Гермионе показалось, что Пэнси упивалась этим: любой, кто приходил к ней, должен был страдать с порога. Сознание тонуло в вязком, ватном тумане. Все утро звуки и голоса доносились до нее как будто издалека, теряя смысл. Она знала, что Джинни что-то говорила, пыталась достучаться, но слова рассыпались, не достигая цели. В памяти не осталось ничего, кроме тревоги в глазах подруги. Страх был физическим. Он зародился ледяным комком в животе и расползся по телу, превратив ее руки и ноги в ледышки. Скудный завтрак не удержался внутри. К лучшему — она уже успела забыть, каким убогим было это месиво, которое здесь называли едой. Утром она проснулась от холода в пальцах ног и увидела пустые койки. Ночью приходили чиновники. Новая партия маглорожденных на замену тем, кого забрали. Сердце сжалось от скорби по безликим теням, чья смерть, она надеялась, была быстрой. Затем всплыл образ Маркуса Флинта, и следом — Пэнси Паркинсон, в чьей власти она теперь оказалась. Но это того стоило. Эта мысль была мантрой, спасательным кругом. Должно было стоить. Я должна быть сильной. Ради Лили. Ради Джинни. Они не заслуживали этого ада. Их доброта была светом в этой многолетней тьме. И вместо того, чтобы рыдать в комковатую подушку, Гермиона заставила себя встать, кутаясь в изношенное одеяло. Джинни встретила ее молча. В ее взгляде не было ни вопросов, ни осуждения — лишь глубокая, всепонимающая тревога. Тепло ее ладони было единственным, что удерживало Гермиону от падения в бездну. Но самым невыносимым был взгляд Лаванды Браун. Все утро она наблюдала за Гермионой. В ее глазах плескалась странная смесь презрения и тоски, которая сводила с ума. Это было узнавание. Глубокое, постыдное. Она знает. Знает, где я была. Знает, что я чувствую… Голубые глаза. Они напомнили ей о других голубых глазах. О том, что она оставила позади. Обо всем, что он сказал ей прошлой ночью. И это было хуже любой пытки. Я люблю тебя, Гермиона. Она зажмурилась, пытаясь укрыться от этих слов, спрятаться в спасительной темноте за собственными веками. Ты не любишь меня? Какое это имело значение? Даже если это была правда. Какое отношение любовь имела к Лили, к той бездне, на краю которой они все стояли? Разве любовь могла смыть Метку с его предплечья? Разве она могла изменить кровь, что текла в венах ее родителей? А то, что было между нами, тоже ничего не значит? Эта мысль была острее любого клинка. Я сделала это, чтобы спасти жизнь. И теперь знаю, что не должна была ему доверять. Это осознание причиняло самую страшную боль. И никакой шепот, никакие признания не могли заглушить горечь предательства. Все, что могло быть, обратилось в прах. Все, что случилось, не должно было ее сломать. Вот и все. Она вздрогнула. Каждый удар сердца отдавался глухой, ноющей болью. Неважно, что я чувствовала. Неважно, на что надеялась. Он сам все разрушил. Легкое прикосновение вырвало ее из оцепенения. Джинни. — Ты в порядке? Гермиона лишь кивнула. — Да. Коридор утопал в тепле, таком неестественном и чужеродном по сравнению с ледяными бараками Отчуждения. От этого лицемерного уюта на языке появился горький привкус. Вот так. Ты проведешь зиму в тепле, пока остальные будут замерзать насмерть. Министерство процветает. Это все, что имеет значение. Джинни тихо вздохнула. — Гермиона, я почти не задавала вопросов… — их взгляды встретились. — Просто скажи, что происходит? Почему мы здесь? Я не хочу ее видеть. Джинни едва заметно содрогнулась, и у Гермионы сдавило грудь. Она облизала пересохшие губы. — Я обещала, что Лили будет в безопасности. И я сдержу слово, — прошептала она, накрывая своей ладонью руку подруги. Она вспомнила прошлую ночь. Как подошла к дежурному, как потребовала встречи с Паркинсон. Та согласилась немедленно. Гермиона была товаром в собственной сделке — одна жизнь в обмен на другую. И она знала, что Пэнси не подарит ей легкой смерти. Это было бы слишком просто. Я не буду об этом думать. Не сейчас. Когда придет время, я… я подумаю о нем. Я буду думать о нем, потому что он любит меня. Он любит меня. А я его оставила. Горячая слеза скатилась по щеке. Джинни на мгновение растерялась, а потом осторожно смахнула ее. — Пожалуйста, поговори со мной. — Я не могу. Тишину нарушали лишь смех из-за закрытых дверей и далекий стук шагов. Гермиона больше не произнесла ни слова, гадая, какой яд Пэнси приготовила для нее на этот раз. Паркинсон преступно опаздывала.

***

Центральный Лондон

Девочка стояла за ее спиной, не смея шелохнуться. Огромные зеленые глаза — точная копия отцовских — наполнились влагой, когда Пэнси ледяным тоном сообщила, что она возвращается домой. Впервые за долгие месяцы на лице ребенка промелькнуло живое чувство. Из горла вырвался странный, сдавленный звук, похожий на всхлип, и у Пэнси зачесалась ладонь от желания влепить ей пощечину. Как же она ненавидела этого ребенка. Какое унижение — возиться с чужим отродьем, терпеть его молчаливое присутствие. И все ради того, чтобы вернуть то, что по праву должно было принадлежать ей с самого начала. И вот, наконец. Сова, которую она ждала. Гермиона Грейнджер. В обмен на Лили Поттер. Черт, как же долго. Пэнси не станет спрашивать, почему. Глупый вопрос. Она просто примет этот дар, а потом позаботится, чтобы грязнокровка больше никогда не увидела дневного света. Все дело было в Драко. В его проклятом браке. Вот что не давало ей покоя, что она ненавидела больше всего на свете. Астория была пустым местом, Пэнси это знала. Драко было на нее плевать. Но грязнокровка… Грязнокровка была чем-то другим. Пэнси не понимала этой связи, а все непонятное рождало в ней животный страх. И этот страх был ее главным двигателем. Нет, убивать ее сразу — слишком рискованно. Министерство засыплет вопросами, а Драко… Драко будет в ярости. Нужно найти другой способ. Несчастный случай. Чужие руки. Варианты были, нужно лишь время. А пока — грязнокровка будет рядом. Под полным, абсолютным контролем. И Драко не посмеет вмешаться. Она резко обернулась к девочке, чей робкий огонек надежды вызывал лишь омерзение. — Шевелись. Мы уходим. Девочка шагнула вперед, и в этот самый миг грубый, настойчивый стук в дверь разорвал тишину. — Какого черта, — прошипела Пэнси. Кто посмел? Кто посмел прервать ее триумф? Ярость исказила ее черты. Она рывком распахнула дверь, готовая испепелить наглеца взглядом. На пороге стоял Драко Малфой. Он выглядел так, словно прошел сквозь бурю. Мокрые платиновые волосы прилипли ко лбу, подол дорогой мантии был забрызган грязью. Но серебро его глаз сверкало угрожающе, а на губах застыла хищная улыбка. — Удивлена, Паркинсон? — его голос был обманчиво мягок. — Я не вовремя? Пэнси сглотнула, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Все ее планы, вся ее ненависть, весь ее расчет — все рассыпалось в прах перед его неожиданным появлением. — Я ухожу, — с трудом выдавила она. — Если ты по делу, обсудим в Отчуждении. Драко шагнул через порог, оставляя на ее безупречном полу грязные разводы. — О, я по делу. И нет, мы поговорим не в Отчуждении. Мы поговорим сейчас. Пэнси заставила себя изобразить презрение, потянувшись за пальто. — И кто это решил? Ты? Думаешь, можешь указывать мне, когда и куда ходить? Извини, Малфой, но я тороплюсь. Она шагнула к выходу, высоко вскинув подбородок, но он преградил ей путь одним резким, плавным движением. — Ты никуда не пойдешь, — его голос был ровным и тихим, и от этого становилось только страшнее. Она попыталась оттолкнуть его, но его тело было как каменная стена. Он даже не шелохнулся. — Уйди с дороги, идиот! Его улыбка стала шире, превратившись в довольный оскал. — Нет, — прошептал он, наклонившись к самому ее уху. — Пока не отдашь мне ребенка. И тут Пэнси улыбнулась в ответ. Холодной, знающей, торжествующей улыбкой. Хищный оскал на лице Драко мгновенно исчез. Его губы сжались в тонкую, бледную линию, а в серебряных глазах мелькнуло откровенное замешательство. — Ты этого хочешь, Драко? — промурлыкала она, и в ее голосе он услышал торжество. Он молчал. Замешательство сменилось яростью. Мгновение назад он упивался ее страхом, а теперь она ухмылялась, наслаждаясь ситуацией. — Дело не в том, чего я хочу, — прорычал он. — А в том, что я получу. Прямо сейчас. Отдай мне ребенка. Пэнси рассмеялась. — Так я уже, — она легко отступила в сторону, открывая ему вид на маленькую фигурку за своей спиной. Лили стояла неподвижно, молча наблюдая за ними. — Я как раз направлялась в Отчуждение, чтобы завершить обмен. Ее улыбка стала шире, превратившись в оскал победителя. — Гермиона Грейнджер теперь моя. Эта обманчивая любезность в ее тоне стала последней каплей. В одно неуловимое движение он рванул ее на себя, затолкал обратно в квартиру и захлопнул дверь. Грохот эхом отдался в наступившей тишине. Он шагнул к ней. Его лицо стало мертвенно-бледным. — Нет, — выдохнул он. — Не твоя. Пэнси снова рассмеялась — гадко, злорадно. — О, неужели? И кто же это решил? Ты? — Поверь мне, Паркинсон, — его голос был тихим и смертельно опасным. — Как только ты узнаешь то, что знаю я, ты сделаешь в точности так, как я скажу. С этими словами он грубо толкнул ее в сторону гостиной, где их разговор не услышат маленькие уши.