Багровый луч надежды

Кухня вдруг показалась слишком тесной, воздух — слишком густым. Драко двинулся на нее, как хищник, загоняющий жертву, и Пэнси инстинктивно попятилась, пока не уперлась в маленький столик у стены. — Что на тебя нашло? Ты спятил! — прошипела она. Голос дрогнул, но она отчаянно пыталась скрыть страх. — Нет. Я в абсолютном здравом уме. Он замер посреди комнаты. Его взгляд — холодный, расчетливый — пригвоздил ее к месту. Время тянулось, как расплавленный свинец. Наконец, она не выдержала. — Чего ты от меня хочешь? Тишина в ответ была пыткой. — Я заберу ребенка, — наконец произнес он. — А ты сделаешь вид, что меня здесь никогда не было. Глаза Пэнси расширились. — Хочешь забрать ее? Прекрасно. Приходи в мой кабинет, оформим… Лицо Драко исказилось. Одним движением он схватил ее за пальто, блокируя любой путь к отступлению. — Кажется, я выразился недостаточно ясно, — прошептал он ей на ухо, и от этого шепота по коже поползли мурашки. — Я сказал: я забираю ее. Сейчас. Пэнси вырвалась, тяжело дыша. — Не смей мной манипулировать! Сухой, лишенный веселья смех сорвался с его губ. — Забавно слышать это от тебя. Думаешь, я не знаю, что ты провернула вместе с моей женой? Она промолчала, но ужас, отразившийся в ее глазах, был красноречивее любых слов. Он улыбнулся, шагнув еще ближе. — Так сильно отчаялась, Пэнси? — его шепот был острым, как осколок льда. Она судорожно сглотнула, мотая головой. — Я не знаю, о чем ты говоришь. Даже загнанная в угол, она продолжала лгать. Он сжал ее руку сильнее. — Думаю, прекрасно знаешь. Я ненавижу, когда мной манипулируют, Паркинсон. — Я не манипулировала! — в ее глазах вспыхнула ненависть. — Я дала тебе выбор! Его челюсть дрогнула. — Ты играла со мной с самого начала. А я позволял. Хватит. Я предупреждал тебя о последствиях. — Ты получишь этого ребенка только через мой труп! — ее лицо исказила яростная ухмылка. — Она моя! Резкий рывок — и она вырвалась из его хватки с неожиданной, змеиной грацией. Прежде чем он успел осознать, что произошло, ее палочка уже была в руке. — Экспеллиармус! — прошипела она. Драко отлетел в сторону, ударившись плечом об угол стола. Боль обожгла, но его палочка уже смотрела на нее. — Инкарцеро! Пэнси взвизгнула. Веревки обвились вокруг нее, пригвоздив к стулу. — Ты идиот! — выплюнула она, яростно извиваясь и едва не опрокидывая стул. Краска залила ее лицо, черные волосы упали на глаза. — Развяжи меня! Он молча наблюдал за ее бессильной борьбой, холодно ожидая, когда она выдохнется. Наконец, ее тело обмякло. Она затихла, и только глаза, полные ненависти, следили за ним, как за охотником, подошедшим к капкану. Драко опустился перед ней на колени, вырывая палочку из ее ослабевших пальцев. — Твои игры стоили Блейзу Забини его работы, — медленно начал он, давая каждому слову впитаться в ее сознание. Пэнси лишь презрительно фыркнула. — Я оказала тебе услугу, — прошипела она, и яд сочился в каждом слове. — Разве можно называть его человеком после того, как он так тебя предал? Драко снисходительно улыбнулся. Медленная, хищная улыбка, потому что он знал — наконец-то у него в руках был козырь. Тот, которого не было больше ни у кого. И он собирался использовать его со всей жестокостью. — А теперь и ты потеряешь работу. Ее глаза расширились, зрачки сузились до точек. — Нет. — Посмотрим, что скажет Беллатриса, когда я поведаю ей о том, что ты сделала. Пэнси снова задергалась в веревках, но на этот раз ее движения были слабее, отчаяннее. — И что она сделает? Это не будет иметь значения, когда она узнает, что натворил Забини! Что он заделал ребенка грязнокровке! Она будет на моей стороне! Драко задумчиво склонил голову, словно взвешивая ее слова. — Не будь так в этом уверена. Беллатрисе не нужны внутренние распри, верно? Она не обрадуется, узнав, на что ты пошла. Особенно за ее спиной. Пэнси судорожно втянула воздух, так яростно, будто легкие отказывались работать. Дыхание сбилось, в глазах потемнело. Она не сразу поняла, что по щекам текут слезы. Все мысли были об одном — работа. Ее работа была единственной константой в этом рушащемся мире. Единственным, чем она по-настоящему дорожила. Ужас ледяными иглами впился в тело, закручивая ее в бушующий циклон паники. А Драко продолжал говорить, его спокойный голос безжалостно разрезал тишину. — Эта война, начатая Министерством много лет назад, все еще идет, Паркинсон. Беллатриса может сколько угодно презирать идею брака с грязнокровкой, но она позволяет этим связям существовать, не так ли? Она предпочтет, чтобы ее псы грызлись между собой за ее спиной, пока на публике все хранят верность. А значит, мы должны объединять силы, чтобы отразить то, что грядет. Или ты забыла, что у любой волны есть сопротивление? Оно уже поднимается. ВЕРА идет по нашему следу после того, что случилось у Забини. В хаосе всегда есть две стороны, Пэнси. И мне кажется, Волан-де-Морт попросту забыл, что в его идеальном мире остались те, кто готов дать ему отпор. Ее лицо побагровело от натуги, пока она пыталась вырваться. — В конце концов, он все равно победит! Мы уже победили! Это не война! И я не потеряю работу! — выкрикнула она, отчаянно цепляясь за эту мысль. Голос ее звучал вызывающе, но Драко услышал в нем то, чего не ожидал — тонкую, как леска, ноту паники. Возможно, ее уверенность была не так крепка, как ей хотелось верить. Впрочем, одному Мерлину известно, кто в этом новом мире мог быть в чем-то уверен на все сто. Война продолжалась, хотели они в это верить или нет. А их лидеру никогда не было дела до жизней своих последователей. — Возможно, сейчас — да, — его голос был обманчиво мягок, вкрадчив. — Но так будет не всегда. Пошевели мозгами, Паркинсон. Я знаю, что они у тебя есть. Ты всегда была умной. Ты всегда была рядом. Все видела. Но сейчас ты даже не понимаешь, что происходит. Ты боишься потерять работу? Потому что знаешь, что случится, если твой маленький секрет выплывет наружу. Он сделал паузу, и его губы скривились в жестокой ухмылке. — А он выплыл. Я узнал. Воздух в комнате, казалось, звенел от напряжения. Они смотрели друг на друга, и в этой тишине чувствовался надвигающийся раскат грома. Пэнси показалось, что каждый вдох обжигает легкие. Злость и животный страх смешались в один отчаянный вопль. — Министерство должно благодарить меня! Я сорвала маску с предателя! Хриплый, уродливый смех сорвался с губ Драко. — Я бы понял, если бы дело было только в предательстве. Но это не так, ведь правда? Ты сделала это, потому что Забини встал у тебя на пути. Краска схлынула с ее лица. Драко продолжил, и каждое его слово было ударом: — Твои дружки перетрахали всех грязнокровок в округе, и ты прекрасно это знаешь! Если бы тебя так волновала чистота рядов, почему ты не сдала их? Сивого? Мальсибера? Руквуда? Макнейра? Чем они лучше? Он скрыл отвращение за холодной ухмылкой. — Ты действительно считаешь меня таким идиотом, Паркинсон? — Ты заблуждаешься! — ее крик эхом отразился от стен. Драко лишь покачал головой, его кулаки сжались до побелевших костяшек. — Тогда объясни мне. Ты хотела использовать ребенка, чтобы манипулировать мной? Какова была конечная цель? Чего ты добиваешься, Пэнси? И почему ты испытываешь такую отчаянную, больную потребность контролировать меня и… Гермиону Грейнджер? И как только это имя сорвалось с его губ, ее лицо изменилось. То, что пришло на смену ярости, встревожило Драко до глубины души. Он знал ее слишком давно. Видел те грани ее натуры, что были скрыты от других. В школе она была упрямой, своевольной, тщеславной. Обидчивой и бескомпромиссной. Она никогда не была утонченной, никогда не выставляла слабость напоказ. Сильная, жесткая девчонка, которая дружила с мальчишками, а потом стала женщиной, вцепившейся во власть. Он никогда не думал о ней в романтическом ключе. Она была лишь досадным препятствием, часто грубая и агрессивная. Хитрая, склонная к манипуляциям, движимая исключительно собственным эгоизмом. Никогда, за все годы их знакомства, она не казалась ему женщиной, способной довольствоваться малым. И никогда он не задумывался, что скрывается за этой вечной жаждой. Пэнси Паркинсон была какой угодно — приятной, отвратительной, невыносимой — но только не слабой. Пожалуй, единственное, что Драко всегда неохотно в ней признавал, была ее сила. Мир вокруг них рушился годами, перемалывая и уничтожая тех, кто не мог противостоять переменам. Но Паркинсон… она процветала в этом хаосе. Выжила и вцепилась зубами в свое место под новым, кровавым солнцем. Но сейчас, в этот самый миг, он увидел то, что всегда оставалось за кадром. За стальной броней прятался человек. И этому человеку было больно. Он видел это в том, как потух ее взгляд, в слезах, которые она тщетно пыталась сдержать, в дрожащих губах. В конце концов, она была просто женщиной. Он ненавидел ее за то, что она сделала, за то, во что превратилась, но что-то в выражении ее лица заставило его замереть. Ее голос сорвался, дрогнул: — Ты хоть раз подумал, через что я прошла? Ты когда-нибудь задумывался о моих чувствах? Неужели ты не видишь, что дело не в Гермионе Грейнджер? Дело во мне, Драко! Во мне! Мне пришлось смотреть, как ты женишься на другой! Как у тебя рождается сын от другой! И ты обращался со мной как с последним ничтожеством, пока я ждала… надеялась, что ты… Она опустила голову, пряча лицо. Слишком гордая, чтобы плакать перед ним. — И потом… то, что случилось между тобой и этим грязнокровным отродьем… Она снова замолчала, но Драко почти физически ощутил волну ярости, захлестнувшую ее. Веревки, сковывающие ее, задрожали вместе с ней. — Может быть, ты никогда не поймешь, каково это, — ее голос стал тихим, сдавленным, — смотреть на того, кого ты хочешь до боли, до судорог, зная, что он никогда не будет твоим. Ты не замечал меня в школе! Ты сбежал и женился на первой же чистокровной кукле, которую подсунули тебе родители! Почему ты не подумал обо мне? Почему не подумал, что мы могли бы быть счастливы? Мы прошли через все это вместе, и что, все зря? Весь этот мир не имеет смысла, Драко! Ты правда думаешь, я живу этой жизнью и не задаюсь вопросом, что будет завтра? Она снова рванулась в своих оковах. — Я напугана так же, как и все остальные! Но я должна быть сильной, потому что это все, что у меня есть! Ничто не имело для меня смысла, кроме тебя! Ты и я, наша жизнь, наше будущее. Это имело смысл! Мне пришлось смотреть, как ты живешь чужой жизнью. Не заставляй меня проходить через это снова! Когда она подняла на него заплаканные глаза, его на мгновение окатила волна чего-то похожего на жалость. Но правда заключалась в том, что он не чувствовал почти ничего. — Я любила тебя, — прошептала она. — Все это время. И я бы хотела перестать. Я не могу вынести мысли о тебе и этой грязнокровке… Она в третий раз замолчала, захлебнувшись собственными словами. Он стоял напротив женщины, которую знал всю свою жизнь. И пока он смотрел на нее, на ту, кого он никогда не рассматривал как нечто большее, чем досадную помеху, внутри него зародился странный, холодный гнев, направленный на самого себя. Почему не она? Он никогда не задавал себе этого вопроса. Просто принимал как данность. Почему я никогда не любил ее? Глядя в ее глаза, полные отчаянной, искаженной искренности, он вынужден был признать: полюбить Пэнси Паркинсон было бы проще. Он женился на Астории не по любви. И если одна чистокровная волшебница была достаточно хороша для брачного контракта, то почему не другая? И самая страшная ирония заключалась в том, что, несмотря на все отвращение к ее поступкам, он не мог заставить себя по-настоящему ее ненавидеть. Она права. По большому счету, в этом был бы смысл. Их союз. Любовь никогда не была для него значимой переменной, и сейчас он впервые задумался: каково это — быть с женщиной, которая действительно его любит? А не с холодной фарфоровой куклой, чья безупречная красота лишь скрывала внутреннюю гниль. Паркинсон, по крайней мере, не притворялась. Он знал ее. Знал, какая она на самом деле. И все же. В конце концов, я бы никогда не смог. Почему? Иногда ответы просто не находились. Ее слезы коснулись чего-то внутри него, хотя он этого не хотел. Странное, неуместное чувство. Он сглотнул, злясь на себя, на нее, на Гермиону. Я женат на женщине, которую ненавижу, и слишком труслив, чтобы уйти. Я мог бы быть с той, что любит меня, но был слишком глуп, чтобы это увидеть. А теперь я влюблен в Гермиону, и… Он знал. Ничто уже не будет как прежде. Он узнал, каково это — любить. И теперь он не мог от этого отказаться. Потерять Гермиону… было ли это похоже на то, что сейчас переживала Пэнси? Может быть. Все это время он стоял, отвернувшись, но сейчас снова опустился на колени рядом с ней. — Я всегда знал, что ты чувствуешь. У тебя отвратительно получалось это скрывать, Пэнси. Твоя одержимость всегда была написана у тебя на лице. Она смотрела на него, ее глаза остекленели. Сдавленный всхлип сорвался с губ, и первая слеза, мерцающая, как осколок стекла, медленно покатилась по щеке. — Ты должна понимать, я не буду извиняться за то, чего не чувствую. И ребенок как рычаг давления ничего не изменит. Я не позволю тебе терроризировать ее. Не позволю убить Грейнджер только потому, что в твоей голове мы должны быть вместе. Ее тело напряглось, челюсти сжались. — Как я могу не делать того, что кажется мне правильным? — прошептала она сломленным голосом. На этот вопрос у него не было ответа. Он знал, что этот хрупкий момент скоро разобьется. Сейчас она была слаба, но унижение переплавится в ярость. — Я не знаю, — тихо сказал он. — Но преследование Грейнджер ничего не изменит. Он сглотнул, встречая ее взгляд. Когда она заговорила снова, в ее голосе не осталось и следа надлома. Он стал низким, ровным и смертельно спокойным. — Я знаю тебя, Драко. Ты полюбил ее. Ведь так? Это было затишье перед бурей. Драко понял: Гермионе грозит смертельная опасность. — Нет, — ложь, холодная и твердая, как сталь. Взгляд его ожесточился. Нельзя колебаться. Один неверный шаг, один проблеск слабости — и она получит то, что ищет. Она увидит правду. — Она — просто очередная грязнокровка. Слова были как битое стекло во рту. Он заставил себя встретить ее взгляд, чувствуя, как сводит челюсти. — Может, у тебя и правда не осталось совести. Мерлин, я знаю тебя слишком хорошо. Мы все прошли через ад. И каждый из нас выбрался из него по-своему. Это была правда. Одни сломались. Другие, как он, пытались найти новый путь. А Пэнси… Пэнси просто вырезала из себя все человеческое, чтобы выжить и вскарабкаться наверх в этой новой, уродливой иерархии. Она выпустила на волю своих худших демонов, решил Драко. И какая-то темная, извращенная часть его души невольно восхищалась этой беспощадной волей к жизни. Он нахмурился. — Но во мне еще осталась совесть. И я не потерплю бессмысленной жестокости. Лили Поттер — ребенок. А Гермиона Грейнджер ничем не отличается от сотен других в Отчуждении. И я не позволю тебе сделать ее своей личной игрушкой лишь потому, что тебе кажется, будто она мне небезразлична. Ее глаза опасно сузились. — Мне не кажется, — тихо, но с абсолютной уверенностью произнесла она. — Да. Потому что ты хочешь верить, что между нами что-то есть, — он встал, тяжело сглотнув. Ложь была единственным оружием, которое у него осталось. — Хочешь знать правду? Пэнси смотрела на него снизу вверх, не двигаясь. — Правда в том, что я знаю, каково тебе. Тишина, накрывшая их, была плотной, как саван. Она глушила все звуки, кроме биения их сердец. — Я тебе не верю. Ни на мгновение, — ее голос был резок, как удар хлыста. — Ты не похож на того Драко Малфоя, которого я знала. Ты провел всю свою жизнь, ни разу не задумавшись о чувствах других. Он не мог этого отрицать. — Все изменилось, когда в моей жизни появилась Астория. Выражение ее лица исказилось от изумления. — Я знаю, что ты чувствуешь, Пэнси, — его взгляд был пуст, а голос лишен всяких эмоций. — Потому что последние шесть лет я живу с женщиной, которую люблю. И которая не любит меня. — Я тебе не верю, — прошептала она, и в ее глазах сверкнуло прежнее недоверие. — Тебе и не нужно, — ответил он, глядя сквозь нее. — Но это правда. Лицо Паркинсон исказилось от брезгливости. — Ты хочешь, чтобы я в это поверила? После того, как ты годами ее унижал? Называл глупой, пустой, бесчувственной куклой? — ее голос сочился ядом. — А что мне оставалось?! — в его голосе прорезался надрыв, которого она никогда раньше не слышала. — Я дал ей все. Сделал все, что мог, чтобы она полюбила меня так, как мне было нужно. Но все было напрасно. Я не мог… я не мог просто выйти и признаться всему миру, что я безразличен собственной жене! Что это безответное чувство сжирает меня изо дня в день! Я не собирался унижаться еще больше! Он молился всем богам, в которых никогда не верил, чтобы это прозвучало убедительно. Молился ради себя. Ради Гермионы. Презрение на лице Пэнси дрогнуло, сменившись тенью сомнения. Я могу ее убедить. Я знаю, что могу. Я должен. Должен. — Я знаю, что ты чувствуешь, — продолжил он, вкладывая в голос всю ту боль, что разрывала его на части по совершенно другой причине. — Знаю, что ты ненавидишь ее. Весь мир, кажется, ее ненавидит. Но я знаю ее другой. И я… я не могу это объяснить. Я просто знаю, что люблю ее. Она — моя единственная. Он сделал паузу, давая словам впитаться в тишину комнаты. — Как я могу объяснить то, чего и сам не понимаю, Пэнси? Ее имя, произнесенное им так доверительно, стало последним толчком. Ее губы шевельнулись, но вместо слов с них сорвался лишь тихий вздох. Слезы, которые она так отчаянно сдерживала, наконец хлынули, сверкая на бледных щеках. — Как ты можешь объяснить… — эхом повторила она, и мир качнулся. Тошнота подступила к горлу. Как он мог любить ту, кто так ужасно с ним обращался? Ты можешь задать себе тот же вопрос. Истина не опустилась на нее. Она рухнула. Тяжелым, уродливым камнем, выбивая воздух из легких. Она отвела взгляд от Драко. Ее дыхание стало частым, прерывистым. — Освободи меня, — прохрипела она, слабо дернувшись в веревках. Он смотрел на нее сверху вниз, и странная, неуместная смесь сочувствия и понимания шевельнулась в его душе. Ему это не нравилось. Совсем не нравилось. — Только если до тебя дошло. Ты не можешь держать здесь этого ребенка. Ничего не изменится. Я не могу выключить свои чувства. Так же, как и ты. Они смотрели друг на друга. Целую вечность. — Тебе было когда-нибудь не все равно, Драко? Странный, тихий вопрос. Он нахмурился. — Не так, как ты этого хотела, — он сглотнул. — Но да. Она издала долгий, дрожащий вздох и, наконец, отвела взгляд. Поражение было полным. — Развяжи меня. Я сделаю, как ты просишь, — произнесла она глухо. — Я оформлю перевод из моего Отчуждения, как только смогу. Наступила тишина. Тяжелая, гнетущая. Победа, которой не хотелось. Гермиона будет в безопасности. Это все, что имело значение. Так почему же на вкус эта победа была как пепел? Дело было не в ее молчании. Не в том, что она не ответила на его признание. Так в чем же? Он поднял палочку. Безмолвное заклинание, и веревки, сковывающие Пэнси, истлели, обратившись в пыль. Она поднялась, пошатываясь. Колени дрожали так сильно, что ей пришлось опереться на стол, чтобы не упасть. — Я уверена в одном… — прошептала она, и голос ее был чужим, надтреснутым. — Ты переживаешь обо всем гораздо сильнее, чем кто-либо твоего положения. Кажется, давным-давно… я тоже так умела. И я все еще могу… Ее ладонь легла на грудь, туда, где отчаянно билось сердце. — Я все еще помню это чувство, — отчаяние, захлестнувшее ее, было почти осязаемым. — Если тебе когда-нибудь было не все равно… если ты хоть что-то чувствовал… прошу тебя. Драко смотрел на нее, пытаясь разгадать этот ребус. Ее молчание, ее обрывочные фразы бесили своей неопределенностью. Это не пугало. Но беспокоило. Однако Пэнси больше не боролась. Она просто стояла, сломленная. — Ладно, — сухо бросил он. — Я решу этот вопрос, как только уляжется шум вокруг Забини. Тебе больше не придется иметь с этим дело. Никому. Она медленно кивнула. — И ты… ты ничего не скажешь о том, что я сделала? Я хочу сохранить свою должность. В ее голосе все еще дрожала паника. — Не скажу. Если ты выполнишь свою часть сделки. Ребенок мой. И ты оставишь Гермиону Грейнджер в покое. Он не знал, можно ли ей верить. Но сейчас это было неважно. Лили будет в безопасности. Обещание, данное Грейнджер, он сдержал. Даже сейчас, когда между ними все было кончено. Это все еще имело значение. Нам не суждено быть вместе. Глупец. И вот где я оказался. Слов не осталось. Он неловко кивнул, собираясь уйти. Все, что осталось между ними невысказанным, так и должно было там остаться. К лучшему. Он повернулся к двери. И тишину прорезал ее шепот: — Ты слишком хорош для нее, Драко. Может быть, когда-нибудь ты сможешь вырваться из этих оков. На мгновение он подумал, что должен обернуться, бросить в ответ что-то едкое, поставить ее на место. Но не стал. Он просто вышел. Лили Поттер стояла у шкафа. Когда она подняла на него взгляд, его пронзили глаза ее отца. — Пойдем, — голос был сухим и безжизненным. Девочка не шелохнулась. Из-за двери, где осталась Пэнси, не доносилось ни звука. Тишина давила, становилась почти осязаемой. — Я отведу тебя к матери. На этот раз она сделала несколько осторожных шагов в его сторону. Когда он шагнул навстречу, она отпрянула, как испуганный зверек. Этот безмолвный страх в ее глазах ударил его под дых острее любого проклятия. Бедняжка. — Пойдем. Он открыл дверь квартиры. Девочка метнулась к выходу, но замерла на пороге, обернувшись и ожидая разрешения. Он кивнул. Она бросилась вниз по лестнице, ни разу не оглянувшись. Вина. Она накатила тяжелой, удушливой волной. За что? За ложь, которую он сплел для Пэнси? За то, что защищал Гермиону ценой этой лжи? Но разве он не делал этого все это время, балансируя на грани? Почему же именно сейчас вкус этой победы был так похож на грязь? Она ждала внизу, маленькая фигурка у подножия огромной парадной двери. Он распахнул ее, и в тишину подъезда ворвался рев вечернего города: шум машин, дробный стук капель по тентам и зонтам, хаос чужой, безразличной жизни. Драко опустился перед ней на корточки. — Закутайся теплее, на улице холодно. Она молча смотрела на него своими огромными зелеными глазами. Он аккуратно поправил на ней одежду, а потом натянул ей на голову капюшон, скрывая ее лицо. На всякий случай. Он взял ее крошечную ладонь в свою. Ладошка была ледяной. Ускорив шаг, он повел ее сквозь толпу, ища спасительную тень переулка, откуда они могли бы исчезнуть. Он надеялся, что ребенок знает, что такое магия. Быть замеченным сейчас означало подписать им обоим смертный приговор. Он нырнул под полосатый красно-белый навес, увлекая ее за собой в узкую щель между двумя кирпичными стенами. Здесь, в относительной безопасности, он снова опустился на колени и вытащил из кармана портключ. — Сейчас мы отправимся к твоей матери, — сказал он так тихо, чтобы его слова не услышал никто, кроме нее. И тогда девочка откинула капюшон. Фарфоровая кожа. И огненное буйство рыжих кудрей. — Спасибо, мистер. Тоненький, почти невесомый голосок разрезал грязную тишину переулка. Ком в горле стал таким тугим, что Драко с трудом сглотнул. Он почувствовал, как предательски защипало в глазах. — Она делала тебе больно? — вопрос сорвался с его губ прежде, чем он успел подумать. — Нет. — Ни разу? — Нет, — она покачала головой, и огненные кудри качнулись в полумраке. — Но я очень соскучилась по маме. — Знаю. Одно это слово было наполнено такой тяжестью, о которой этот ребенок никогда не узнает. Порыв ледяного ветра заставил его вздрогнуть. Золотые часы тускло блеснули на его запястье. — Ты пользовалась портключами? — он увидел любопытство в ее глазах и понял, что она не знает. — Это магия. — Мама показывала мне магию. Она говорила, что я тоже умею колдовать. Он кивнул, и на мгновение ему показалось, что он видит не ее, а кого-то другого, такого же маленького, с такими же светлыми надеждами. — Когда-нибудь ты сможешь. Он протянул ей руку. — Теперь возьми меня за руку. Мы сделаем это вместе. Ее огромные зеленые глаза недоверчиво переместились с его лица на бледную ладонь с длинными, тонкими пальцами. Мгновение она колебалась, а затем ее крошечные пальчики обхватили его ладонь и доверчиво сжались. Она подняла на него взгляд и улыбнулась. Робко, неуверенно. На левой щеке появилась ямочка. — Не отпускай, — прошептал он, другой рукой касаясь старых часов. Мир дернулся, сжался в одну точку, а затем исчез. И в этот момент, в вихре перемещения, Драко больше не сдерживался. Горячая слеза скатилась по его щеке. Потому что перед его внутренним взором вспыхнул образ другого ребенка. Другой улыбки. Улыбка Лили Поттер была точной копией улыбки его сына.