Багровый луч надежды

В этом искалеченном мире мимолетные радости стали отголоском прошлого. Счастье, надежда, отчаяние — все эти чувства давно погребены под гнетом безысходности, что душила каждого, кто еще цеплялся за жизнь. Гермиона застыла. Ее пронзил шок. Воздух застрял в легких, тело отказалось повиноваться. Радость настигала ее так редко, что, обрушившись сейчас, сбила с толку, лишила опоры. Пэнси опаздывала. Минуты растягивались в полчаса, полчаса — в час. С каждой секундой в израненном сердце Гермионы нарастало смятение, а пальцы, вцепившиеся в подлокотники стула, заледенели от напряжения. Она уже готовилась к худшему, когда в коридоре появилась Лили Поттер. К такому повороту Гермиона не была готова. Сердце пропустило удар, а глаза заволокло слезами — слезами неверия и счастья. С губ сорвался тихий, сдавленный всхлип. Лили! Голос, казалось, покинул её. Она не могла найти в себе силы даже прошептать имя девочки. Её словно парализовало. Гермиона могла лишь наблюдать, как Джинни рухнула на колени на грязный пол возле кабинета Пэнси Паркинсон. По её щекам текли слёзы, а губы растянулись в сияющей улыбке. — Лили, о, моя милая! — Мама! Это воссоединение стало первым глотком чистой, незамутненной радости с того самого лета, когда Джинни с детьми вернулась в Отчуждение. Это чувство не имело ничего общего ни с пьянящим ощущением безопасности в объятиях Драко, ни с тусклой благодарностью за то, что она все еще жива и рядом с близкими. Нет, эта радость была родом из другого, давно утраченного мира. Она напоминала о временах Хогвартса, о юности, о том, как Гермиона смотрела в глаза Рону в день их свадьбы. Та же дурманящая эйфория от обретения семьи, что согревала их, когда они скрывались от Волан-де-Морта и Пожирателей Смерти. Это была радость, не омрачённая страхом. О, Лили, теперь ты в безопасности! Хотелось верить, что теперь все будет хорошо. Лили выглядела невредимой: она не хромала, не морщилась от боли, когда бросилась к матери. Пэнси не причинила ей вреда. Гермиона гнала от себя эту хрупкую надежду, боясь нового разочарования. И все же, если Бог — существовал он или нет — и впрямь есть, он наверняка присмотрел за дочерью Гарри и Джинни, пока та была в лапах этой женщины. И вот она, эта малышка. — Миона! Сладкий голосок вырвал Гермиону из оцепенения. Лед, сковавший ее, растаял. Опустившись на колени, она притянула девочку к себе, и ее собственные слезы хлынули из глаз. Лили была цела, невредима, и тот доверчивый, чистый взгляд, каким умеют смотреть только дети, остался прежним. Все в порядке, поняла Гермиона, прижимая ее к груди и чувствуя, как под ее ладонью бьется крошечное сердечко. Она целовала макушку Лили, едва сдерживая рыдания. Да, это было реально. Это была настоящая, подлинная радость. То, чего Министерство и все его приспешники никогда не смогли бы у нее отнять. — Лили, я так рада, что ты в безопасности, — прошептала Гермиона дрожащим, надрывным от счастья голосом. Когда Лили отстранилась, Гермиона снова заглянула ей в глаза. — Она… не причинила тебе вреда, ведь так? И в тот же миг Гермиона возненавидела себя за то, что позволила страху и сомнению отравить этот идеальный момент. Лили покачала головой, хотя ее взгляд на долю секунды потемнел. — Нет, Миона. Но ты ведь не заставишь меня вернуться к ней? Я хочу остаться здесь. Джинни и Гермиона вместе обняли девочку, утирая друг другу слезы, смешанные с дождем и грязью. — Нет, малышка, никто не заставит тебя вернуться, — твердо произнесла Гермиона, и челюсти ее непроизвольно сжались. Она нежно пригладила волосы Лили. — Теперь ты с нами. Обещаю, мы тебя больше не отпустим. Лили тут же уткнулась лицом в изгиб шеи Джинни, ища спасения в материнском тепле. Гермиона подняла взгляд на подругу — ее лицо светилось чистым, незамутненным восторгом. Все страдания стоили одной этой минуты. Я буду помнить. Помнить, потому что они захотят, чтобы я забыла. Я не буду бояться. Я справлюсь. Однако одна только мысль о Пэнси и о том, что должно было произойти, вернула ледяной страх. Он подполз незаметно, парализуя волю, замораживая едва оттаявшие чувства. — Поттер, тебе нужно уйти. Холодный голос пронзил хрупкую тишину, напоминая, что любая радость скоротечна. Гермиона оторвала взгляд от девочки и увидела его. Драко Малфой стоял в дверном проеме. Платиновые волосы падали на глаза, скрывая выражение лица, но не жесткую линию губ. Сердце болезненно сжалось. И в этот миг Гермиона возненавидела себя. За то, что позволила ему войти в ее жизнь. За то, что доверилась. За то, что когда-либо прикасалась к нему. Она крепко зажмурилась, пытаясь отгородиться от нахлынувших воспоминаний. Сердце столько раз предавало ее, когда дело касалось Драко Малфоя. Не в этот раз. Я не позволю. А в голове, как наваждение, звучал его вопрос: «Ты не любишь меня?» Она до боли закусила губу, словно пытаясь физической болью развеять чары, которые он, должно быть, наложил на нее. Упрямо сверля взглядом потертый пол, она боролась с желанием поднять глаза и утонуть в его взгляде. Она услышала тихий шепот Лили, и Джинни помогла дочери подняться. — Миона, ты идешь? Гермиона коснулась руки Лили. — Я не могу, малышка. Мне нужно остаться, — поднять на нее глаза стоило неимоверных усилий, но Гермиона заставила себя. — Я скоро приду. Во взгляде Джинни читалась тревога. — Гермиона, все в порядке? — Я должна дождаться Пэнси. — Но я… — Пожалуйста, Джинни. Однако Джинни проигнорировала ее мольбу. Она отвернулась от Гермионы и посмотрела прямо на Драко. — Что здесь происходит? — голос ее дрожал. — Не задавай лишних вопросов, Поттер, — голос Драко был резок, как сталь. — Я не хочу привлекать внимание. Все скоро вернутся с ужина. Бери свою дочь и уходи. Чем быстрее вы исчезнете, тем меньше будет сплетен. Резкие, грубые слова. Но за этой ледяной маской Гермиона видела то, что приводило ее в тихое бешенство: он их защищал. Защищал Лили. Защищал ее. И от этого становилось только хуже. Почему он не мог быть просто честен? В этом мире, где ложь стоила жизней, как она могла снова поверить ему? Как могла забыть о его скрытых мотивах и поддаться этой унизительной слабости, что охватывала ее каждый раз, стоило ему оказаться рядом? Глаза защипало от непрошеных горячих слез. Гермиона сделала судорожный вдох и сжала руку Джинни, ища в этом прикосновении опору. — Со мной все будет в порядке, — прошептала она. Но Джинни не поверила — ее взгляд тревожно метался от Гермионы к неподвижной фигуре Драко. — Тогда увидимся позже. Гермиона лишь кивнула, провожая взглядом удаляющиеся спины Джинни и Лили. Она молилась, чтобы они никогда не узнали, на что ей пришлось пойти ради этой минуты счастья. Когда их шаги затихли, тяжелая и гнетущая тишина обрушилась на них. Гермиона заставила себя не смотреть на него. Она снова опустилась на стул, отвернувшись, и каждое движение отдавалось болью в груди, где сердце билось о ребра, как пойманная птица. Теперь оставалось только ждать Пэнси. Гермиона вздрогнула. Я поступила правильно, — твердила она себе. Я вытерплю боль. Боль давно стала моей спутницей. Я справлюсь. Со всем, что приготовила для меня Пэнси. Я смогу. — Грейнджер. Она вздрогнула от звука его голоса, произнесшего ее фамилию. В горле встал ком, дыхание перехватило. — Пожалуйста, посмотри на меня. Его просьба прозвучала почти как мольба. Искушение было почти невыносимым. Нет. Не посмотрю. Оставь меня в покое. Она услышала его шаги по каменному полу — тихие, размеренные — и вот он уже оказался рядом. Так близко, что она почти чувствовала его тепло. Гермиона отчаянно хотела прижаться к нему, вдохнуть знакомый запах и позволить себе раствориться в его руках. — Где Пэнси? — ее собственный голос прозвучал чужеродно, надломленно. Она упрямо смотрела в стену. — Она не придет. Слова ударили под дых. Комок в горле, давивший ее последние несколько часов, растворился, уступив место рваному, мучительному кашлю. Гермиона согнулась пополам, задыхаясь. Когда Малфой шагнул к ней, протягивая руку, она отшатнулась, как от огня, и замотала головой. — Почему? — прошептала она, когда смогла наконец вдохнуть. Она заставила себя поднять голову. Когда их взгляды встретились, мир сузился до пространства между ними. В его серых глазах плескалась буря. — Я убедил ее, что вернуть Лили — в ее же интересах. Слова казались бессмысленным набором звуков. Логика, ее верная спутница, кричала, что это обман. Его взгляд проникал в самую душу, и в его глубине она разглядела то, чего боялась увидеть больше всего: жалость, понимание… и слабую, трепетную надежду. Слезы снова навернулись на глаза. — Ты думаешь, один хороший поступок все исправит? — выплюнула она, вкладывая в слова всю свою боль и недоверие. Она развернулась, чтобы уйти, но его пальцы сомкнулись на ее запястье. Крепко, но не грубо. Его взгляд был отчаянной, безмолвной мольбой. — Просто перестань! — ее голос сорвался на крик. — Перестань так на меня смотреть! Перестань пытаться заставить меня поверить в то, чего нет, Драко! Он сглотнул, не разжимая пальцев. — Я сделал это ради тебя. — Мне все равно! Ее крик, полный отчаяния и лжи, эхом ударился о стены коридора. И в тот же миг двери в конце холла распахнулись, впуская группу чиновников в черных мантиях. У Гермионы было лишь мгновение, чтобы увидеть, как в его глазах мелькнула тень подлинной печали. Лишь мгновение, чтобы осознать, что ее последние слова были самой горькой ложью. — Эй, Босс. Взгляд серебристых глаз мгновенно стал ледяным. Маска безупречного безразличия вернулась на лицо. — Мальсибер. — Все в порядке? — Как обычно, — бросил он через плечо. А затем снова повернулся к Гермионе. Она чуть не задохнулась от боли, увидев эту резкую перемену. Он смотрел на нее, но будто сквозь нее. — Ты ошиблась зданием, грязнокровка. Мне указать тебе на дверь или сама найдешь выход? Каждое слово было ударом. Она молча кивнула, не видя ничего из-за пелены слез. Боль, растерянность, ярость — все смешалось в один тугой узел. Не теряя ни секунды, она развернулась и бросилась прочь, сдерживая рыдания, грозившие вырваться наружу. Она бежала по ступеням, ведущим во внутренний двор, не разбирая дороги. В тот день у нее было дежурство на кухне. Опаздывать нельзя. Холодный осенний воздух обжигал влажные дорожки на щеках, но Гермионе было все равно. Эта физическая боль была ничем по сравнению с той, что разрывала грудь на части. Это не могло продолжаться. Не должно было. Так лучше. Так правильно. Нельзя было верить, что они… Пожиратель Смерти и грязнокровка. Жестокая, бесчеловечная реальность настигла ее, сбила с ног. И в этот миг унизительного осознания она поняла: она стала Лавандой Браун, слепо верящей в то, чему не суждено было сбыться. О, Мерлин, Лаванда… Гермиона зажала рот руками, чтобы заглушить рвущийся наружу крик, и сползла по холодной стене, сотрясаясь от беззвучных рыданий. Его слова, сказанные когда-то в тишине их комнаты, теперь звучали как приговор. Никогда не забывай, кто я. И кто ты. Не называй меня Драко. Называй меня тем, кто я есть. Пожирателем Смерти. Мы не можем забывать… что за пределами этой комнаты, мои обязанности... Сил двигаться не осталось, но она заставила себя встать. Опустив голову, прикрыв лицо волосами, она пересекла внутренний двор. Тело содрогалось от рыданий, но ноги несли ее вперед, прочь от него, от себя. Эти отношения, эти воспоминания — все было невозможно. Его последние слова лишь подтвердили это. И даже если она не любила его… Нет. Нельзя думать об этом. Нельзя. Посреди двора она остановилась, хватая ртом воздух. А в голове продолжал звучать его голос — другой, тихий, проникновенный. Голос из той, другой реальности, что существовала лишь в пределах четырех стен. Прямо сейчас. В этой комнате я — просто Драко. А ты — просто Гермиона. Нет никакого Отчуждения, нет нового Министерства. Есть только мы. Ты можешь сделать это для меня? И она сделала. Она позволила себе быть просто Гермионой. И она влюбилась в него.

***

Коридор наполнился приглушенным бормотанием чиновников, но для Драко он был оглушительно пуст. Она ушла. На одно короткое мгновение он смог заглянуть в ее глаза — и этого хватило, чтобы утолить мучительную жажду. Он прикрыл веки, закрепляя в памяти каждую деталь: оттенок горького шоколада, золотые искорки гнева, влажный блеск непролитых слез. Это воспоминание придется беречь. Оно понадобится ему в долгие ночи, когда одиночество станет невыносимым. Он сделал это ради нее. Лгал Пэнси, рисковал всем, что имел. И в ответ услышал лишь это. Мне все равно! Слова, брошенные с такой яростью, что они до сих пор звенели в ушах, были хуже пощечины. Это была насмешка. — Босс? — голос Мальсибера прозвучал слишком близко. — Не трогай меня, — прошипел Драко, даже не удостоив его взглядом. Не оборачиваясь, он прошел по коридору к своему кабинету. За закрытой дверью он тяжело опустился в кресло. Пальцы сами нащупали в кармане холодный гладкий кружок золота. Монета Блейза, переданная ему в ночь перед Кенсингтоном. Драко трижды коснулся ее кончиком палочки. Золото на мгновение потеплело, и его гладкая поверхность пошла рябью, словно водная гладь. А затем из мерцающего металла проступили четкие буквы, сложившись в адрес. Номер дома. Название улицы.

***

Штаб-квартира Волшебного Единения за Равенство и Автономию

центр Лондона

Голос Поппи Помфри, как всегда, был теплым и успокаивающим, что совершенно не вязалось с ее словами. — Будет немного больно. Блейз вздрогнул и отвернулся. — Все нормально, — процедил он сквозь стиснутые зубы. В комнате царила почти полная тишина, привычная для этого места. Большинство членов Волшебного Единения за Равенство и Автономию постоянно были «в поле»: на встречах, расследованиях, в вечной подготовке к следующему удару. Здесь, в заброшенном лондонском особняке, оставались те, кто готовил, убирал и присматривал за детьми. Поппи латала раненых, а Филиус Флитвик, чьи боевые вылазки остались позади, дни напролет плел вокруг убежища сложнейшие защитные чары. Это место было одновременно и штабом, и укрытием, и чаще всего оно пустовало. Блейз привык к этому ритму. У каждого здесь была своя роль, своя задача, подчиненная главной цели — защитить тех, за кем охотилось Министерство. Вторым пунктом шло освобождение узников Отчуждения. И третьим, как считал сам Блейз, было нечто более хрупкое, но не менее важное — дать людям надежду, объединить их. Хотя бы попытаться. В конце концов, Министерство ведь тоже объединяло, не так ли? Просто знамя у них было другого цвета. Так почему сопротивление не могло стать символом настоящего единства? Этим измученным людям надежда была нужна как воздух. Кончик палочки Поппи коснулся рваных ран на его плече. Его пронзила острая, но очищающая боль. Блейз застонал, прикрыв веки. В этот момент дверь тихо скрипнула. Вошел Симус, держа на руках Дейзи. — Финниган, дай ее сюда! При виде дочери боль мгновенно отступила. Казалось, эта маленькая девочка была единственным источником света в вечных сумерках их убежища с той самой ночи, как Падма принесла ее сюда, крепко прижимая к груди. — Она просто прелесть, Забини, — улыбнулся Симус, осторожно передавая ребенка. — Минерва сегодня с ней весь день возилась. Блейз позволил себе слабую улыбку, глядя на свою дочь. Симус опустился на потертый диван, а Дейзи тут же поползла к отцу. — Иди к папочке! — Па-па! Когда он взял ее на руки, не осталось ни боли, ни горечи. Лишь тепло крошечного тельца, доверчиво прижавшегося к его груди. И за одну только эту возможность он был благодарен Единению. Устроив Дейзи поудобнее, он снова поднял глаза на Симуса. — Были сложности? — А ты что-то слышал? — Сложности есть всегда, не держи меня за идиота. Томас говорил об этом. Как он? — Выкарабкается, — помрачнел Симус. — Но эти ублюдки… они были сильны. Блейз молча кивнул. — Томас сказал, мы не были готовы. Он прав? — К сожалению, — тихо ответил Симус. Тяжелая тишина повисла в комнате, нарушаемая лишь тихим лепетом Дейзи. — Я не буду давить, — наконец произнес Блейз. — Я доверяю вам. Доверяю ВЕРА и тому, что вы с Джорданом построили из пепла. Но я… сожалею. Тоска исказила его черты, и он опустил взгляд на дочь. Имя Парвати Патил горело клеймом на его совести. Дин Томас едва выжил. Блейз и представить не мог, что когда-нибудь будет переживать за гриффиндорцев, но за семь лет войны мир перевернулся с ног на голову. — Падма справится, — глухо сказал Симус. — У нее есть цель. У всех нас. Они обменялись короткими, понимающими взглядами. — Нам не хватает людей, я знаю. Сердце Блейза болезненно сжалось. Он знал. И отчаянно желал, чтобы рядом сейчас была Лаванда. — У тебя есть палочка? — спросил Симус. Блейз кивнул. — Я не буду ее использовать. Не хочу, чтобы они выследили меня, а только Мерлин знает, на что они способны. Мне опасно здесь находиться. Я не задержусь. Я просто… — он нежно погладил светлые кудряшки дочери, — …хотел убедиться, что она в порядке. Симус покачал головой. — Ты спятил. Мы хотим, чтобы ты остался. Но Блейз не мог. Вина давила невыносимым грузом. Он заставил их пойти на этот риск. Я толкаю их всех на смерть, чтобы спасти ее, — билось в голове. Но не спасти Лаванду он не мог. Если придется, он пойдет один. Дверь снова открылась. На пороге стояла Минерва Макгонагалл. Лицо ее было бледным, губы плотно сжаты в тонкую линию. — Мистер Забини. К вам гость. Он настаивает, что адрес получил от вас, — ее голос был холоден как сталь, но в нем слышались нотки страха. — Я очень надеюсь, что это правда. В противном случае мы все серьезно скомпрометированы. Она отошла в сторону. Сердце Блейза рухнуло в пропасть. Он перестал дышать. И лишь когда увидел того, кто стоял за ее спиной, смог снова сделать вдох. — Малфой. Драко сглотнул, его взгляд метался от Симуса к Блейзу. На мгновение он, казалось, потерял дар речи. — Ты сказал мне выбрать сторону. От этих слов перехватило дыхание. — Да, — выдохнул Блейз. На его лице мелькнула тень надежды. Он шагнул вперед, протягивая руку, но Драко застыл на месте. Его глаза были пусты. — Времени нет. Лаванда в списке. Я помогу тебе. А ты поможешь мне.

***

Две недели спустя

Холод пробирал до костей. Гермиона не помнила, когда в последний раз он был таким всепроникающим, таким безжалостным. Дрожа, она плотнее запахнула тонкую рубашку и натянула рукава на ледяные пальцы, тщетно пытаясь их согреть. Внутри бараков было ненамного теплее, но там, по крайней мере, были Джинни, Джастин и Лили. И десятки других, сбившихся в кучу ради иллюзии тепла. Еще на подходе к двери она услышала надсадный кашель и хриплое сопение — предвестники зимы, которая еще даже не началась. Эта зима унесет многих. Сомнений не было. Мысль, холодная и острая, как лезвие, вонзалась в сознание. Кто о них позаботится? Лекарств не хватало. Единственный целитель, измученный и бледный, разрывался на части, но не мог помочь всем. Вся тяжесть жизни в Отчуждении обрушилась на нее именно в эти две недели. Две недели после того дня у кабинета Пэнси. Саму Паркинсон она больше не видела, что, впрочем, не приносило облегчения. Отсутствие Пэнси означало лишь одно — конец той тайной жизни, что связывала ее с Драко. И как бы она ни хотела себе в этом признаться, она скучала. Ненависть и тоска сплелись в тугой, удушающий узел. Она ненавидела себя за то, что позволила себе полюбить его. Боги, как же больно. Но ведь так лучше. Мантра, которую она повторяла без всякой веры. Высоко в безоблачном небе висела безразличная луна. Гермиона подняла на нее взгляд, но тут же опустила. Холод небесного светила был невыносим. Пора возвращаться.

***

Каждый день в Отчуждении теперь был хождением по лезвию ножа. Сотрудничество с Единением требовало нечеловеческой осторожности. Драко стал тенью самого себя. Его обеды в общей зале превратились в молчаливые ритуалы; он никогда не говорил больше, чем требовалось, и не позволял себе ни единого лишнего взгляда. Он научился обходить Маркуса Флинта с его странными, оценивающими ухмылками, а от Пэнси Паркинсон держался как от чумы. Холодный, расчетливый ход — его прошение о переводе Гермионы Грейнджер, на которое Тео Нотт, быстро занявший место Блейза, неожиданно легко согласился. Он избегал встреч с Беллатрисой и другими шишками из Министерства. Драко держался особняком. Думал о Гермионе. Думал о цене провала. Времени на раздумья не было. Лаванда, сама того не зная, была в шаге от смерти — ее имя попало в список Флинта. Нужно было действовать. Надежды на простое решение не осталось. И все же, поздно ночью, когда коридоры пустели и лишь ночная стража брела по своим постам, Драко оставался. Жалкая, унизительная привычка, от которой он не мог избавиться. Он прятался в тенях, наблюдая за ней издалека. Ему не нужно было быть здесь, но он не мог уйти, не убедившись, что она в порядке. Что она дышит. Лишь после этого он отправлялся в свою нору — крошечную квартиру, снятую неподалеку. Письма от жены оставались без ответа. Драко не мог смотреть в глаза Астории. Он не мог справиться с собственным предательством, а теперь, выбрав сторону, встреча с ней была равносильна провалу. Ее адрес знали лишь Блейз и горстка посвященных из Единения. Но сегодня он не уйдет. Сегодня у него была цель. Тень отделилась от стены, и он преградил ей путь за мгновение до того, как она шагнула в спасительную темноту барака. Его пальцы сомкнулись на ее запястье. — Грейнджер. Она резко вскинула голову. В ее глазах на долю секунды вспыхнуло обжигающее пламя — то самое, что он видел в ней с их самых первых встреч. Даже на морозе ее взгляд, казалось, плавил лед, сковавший его душу. — Отпусти меня, — голос ее был сдавленным, почти неузнаваемым. В густом мраке он едва различал черты ее лица. — Это неправильно, Драко. Все, что было. Ты знаешь это. И я знаю. Я ни на миг не забывала, кто ты, — лунный свет поймал блеск слезы, дрожащей на кончиках ресниц. — Пожалуйста… просто отпусти. Ее шепот разорвал его сердце в клочья. — Я тоже знаю, кто я, Гермиона. — Тогда зачем ты здесь? Зачем все это? Я знаю, чем была для тебя. Развлечением. И знаю, что ты думаешь… будто что-то ко мне чувствуешь. Но неужели ты не видишь, насколько это невозможно? Она беспомощно смотрела на него, на его лицо, мертвенно-белое в свете луны на фоне черной мантии. Она больше не боялась его. Она боялась себя. — Все это… невозможно. — Ты не можешь говорить, что ничего не чувствовала. — Мои чувства не имеют значения! Его пальцы коснулись ее щеки, стирая ледяную слезу. Времени не было. Он наклонился так близко, что мог вдохнуть ее запах, и его губы коснулись ее уха. — Я люблю тебя, Гермиона. Помни это. И научись мне верить. Она вздрогнула, но он не дал ей опомниться. Его шепот стал жестким и быстрым. — Они идут. Передай Джастину. Сейчас же. Скажи, чтобы готовился. Ты скоро будешь свободна. Я обещаю. Даже ценой собственной жизни. Она застыла, не в силах дышать. Глаза расширились от шока, сердце колотилось в горле. — Иди, Гермиона. Быстрее. Не говоря ни слова больше, он растворился в ночной мгле так же внезапно, как и появился. Она колебалась лишь долю секунды. А затем, проглотив рвущийся наружу крик, развернулась и бросилась внутрь.