Багровый луч надежды

Невозможно. Это было невозможно. Пульсация в висках отбивала бешеный ритм, вторя ударам сердца. Дни, а может, и недели, она дрейфовала в вязкой темноте, лишь изредка выныривая на поверхность, чтобы различить размытое лицо или почувствовать чьё-то прикосновение. Ничто в этом туманном полусне — ни зелья, ни обрывки фраз — не готовило её к той жестокой реальности, которую сейчас обрушил на неё Драко. Нет. Он лжёт. Этого не может быть. Её взгляд метнулся к собственному животу — в отчаянной, безумной попытке отыскать там то, чего уже не было. Ладони сами собой сжались в кулаки. У нас с Роном не получалось. Никогда. Дети — это дар, которого мне не дали. — Нет! — голос сорвался, пропитанный яростным отрицанием. Её затравленный взгляд метнулся к Драко. Он стоял в нерешительности, не зная, подойти или сбежать. И его лицо — бледное, почти прозрачное — было зеркалом той тьмы, что сгущалась в её собственном сердце. Во рту пересохло. Гермиона сглотнула и заставила себя улыбнуться, натянув на лицо маску безразличия. — Нет. У нас с Роном никогда не получалось. Это невозможно, — слова давались с трудом. — Можешь говорить что угодно, но никакого ребёнка не было. Её челюсть задрожала. У нас с Роном не было детей. Дети были у Джинни. Ей повезло… Обрывки мыслей не складывались в единую картину, но лихорадочный разум цеплялся за любую из них — за что угодно — лишь бы не смотреть в лицо правде. Правда была в том, что Маркус Флинт убил зародившуюся в ней жизнь. Но признать это было равносильно смерти. В глазах защипало. — Я хочу побыть одна, — прохрипела она, снова уставившись на свой плоский живот. Он был таким же, как и всегда. Слабость, потеря крови — это могло быть что угодно. Падение. Проклятие. Что угодно. Но только не ребёнок. Она цеплялась за это отрицание, как утопающий за соломинку, чувствуя, как холодные щупальца безумия уже тянутся к ней. Осторожно, почти благоговейно, она положила руки на живот. — Видишь? — прошептала она, не отрывая рук. — Здесь ничего нет, Драко. Не было никакого ребёнка! — воскликнула она, вскинув на него полный слёз и безумия взгляд. Драко видел, как рушится её мир, и мог лишь молиться, чтобы они смогли пережить это вместе. Не было ничего труднее, чем держать на лице маску бесстрастия, когда внутри всё разрывалось на части. — Гермиона, — прошептал он, и его собственное сердце разбилось вдребезги при виде её дрожащих губ и отчаянной попытки удержаться за спасительное отрицание. Он потянулся к ней, но она оттолкнула его с неожиданной яростью. — Нет, — выплюнула она. — Не смей лгать мне. Её глаза опасно сверкнули. — Гермиона, ты была права в одном. Целитель сказал, что ты потеряла много крови и… Внезапно его голос прервался, а глаза обожгло слезами. Он попытался быстро смахнуть их, но она заметила. И эта секундная слабость привела её в ярость. — Ты лжёшь! — закричала она, вскакивая с кровати. — Ты лжец, и я не обязана тебе верить! Не было никакого ребёнка! Её щёки пылали. Его слова, его слёзы — всё это пробивало брешь в её хрупкой защите, и мир вокруг терял смысл. — Я тебе не верю! Не было никакого ребёнка, Драко! И я убью тебя, если ты посмеешь ещё раз заикнуться об этом! Она сделала шаг и пошатнулась, перед глазами всё поплыло. Сквозь туман донёсся его голос, а в следующий миг она уже падала в его объятия. Прижавшись к нему, она зарыдала — сухими, рваными всхлипами. Он держал её, заставляя себя не плакать. Он должен был быть сильным. Он готов был стоять так вечность, если бы это могло хоть что-то исправить. — Гермиона… Больше он ничего не успел сказать. Она вдруг напряглась в его руках, рыдания сменились тихими всхлипами, а затем её пальцы впились в собственный живот. Сначала с разочарованием, потом — с нарастающим, слепым гневом. Она царапала плоть, оставляя на коже красные полосы, будто пытаясь выскрести из себя пустоту. — Прекрати, — прошептал Драко, перехватывая её руки и прижимая их к её бокам. Она подняла на него глаза, и от этого безумного, пустого взгляда у него внутри всё оборвалось. Свет, тот самый яркий свет её души, за который он цеплялся в самые тёмные моменты своей жизни, погас. Оставив его тонуть во мраке. Она боролась, рыча от страха и отчаяния, вырываясь из его хватки. — Остановись! — его голос прозвучал строже. В ответ она стала биться лишь сильнее, молча глядя на него снизу вверх. Её глаза потемнели от ярости. Он сжал её крепче. И следом она плюнула ему в лицо. — Отпусти меня! — Прекрати, — прошипел он в ответ, пытаясь удержать её. — Я знаю, тебе больно, Гермиона, но ты должна… Она посмотрела на него с безудержным отчаянием в глазах и дико рассмеялась. — Нет, ты не понимаешь! — прорычала она. — Ты ничего не понимаешь! Посмотри, что они сделали со мной! Посмотри, что они отняли у всех, кого я любила! Слова оборвались, утонув в рваном всхлипе. — Я хочу умереть! Что это за жизнь, Драко? Они оскверняют всё чистое, что есть в этом мире! Они убили моего ребёнка! Моего ребёнка! На последнем слове она сломалась. Отрицание испарилось, оставив после себя лишь выжженную пустоту отчаяния. Она рухнула в его объятия, и её тело забилось в конвульсиях. Драко прижал её к себе так крепко, словно одним этим объятием мог вытянуть из неё боль, мог защитить от всего мира. Вина была ядом, что разливался по его венам. Вина за то, что он не смог, не сделал, не предотвратил. Он знал, что есть вещи страшнее смерти. И мог лишь догадываться, каково ей сейчас: потеря ребёнка, о существовании которого она даже не знала, наложилась на потерю семьи, друзей, на весь пережитый ужас. И я стою здесь, беспомощный и ничтожный. И всё же, она по-прежнему любит меня. Она всхлипнула, снова и снова повторяя его имя. Он чувствовал, как промокает его рубашка от её слёз, и что-то шептал ей в волосы — бессмысленные, пустые слова утешения, которые она всё равно не слышала. Он вдруг понял, что она больше не сопротивляется. Её пальцы обхватили его предплечья, а затем впились в плечи и шею, будто она пыталась удержаться за единственное, что осталось в её разрушенном мире. Её тело всё ещё сотрясалось от рыданий, и она теснее прижималась к нему, произнося его имя — снова, и снова, и снова. Этот звук был наполнен таким опустошением, что его собственные слёзы смешались с её. Время остановилось. Они стояли так целую вечность, пока она наконец не пошевелилась и не подняла к нему лицо. Она больше не боролась, безвольно обмякнув в его руках. — Он убил ребёнка, — прошептала она в тишину. Драко осторожно провёл пальцами по её щеке, убирая мокрые от слёз волосы. — Я знаю. Её губы едва шевельнулись, задавая вопрос, на который не было ответа: — За что? Это был простой вопрос. Но он резанул по нему без ножа, и Драко почувствовал, как что-то внутри него окончательно умерло. Его взгляд скользнул по лицу Гермионы, проследив за единственной блестящей слезой, скатившейся по её щеке. Больше слёз не было. Как и их ребёнка. Он исчез, забрав с собой ту часть её души, о существовании которой она даже не подозревала, и оборвав тончайшую нить, что-то незримо связывавшую их. — Никто не знает, за что. Как он мог объяснить ей эту боль? Этот призрак потери, который он уже знал слишком хорошо, который вернулся, чтобы снова пронзить его душу, как в тот день, когда умер его первый ребёнок? Драко осторожно наклонился и прижался губами к её прохладному лбу, почувствовав, как она едва заметно вздохнула. От неё пахло мятой и травами — запахом зелий, которыми целитель поил её все эти дни. Её лицо было непроницаемым, а взгляд — совершенно пустым. — Драко, это ведь всего лишь ребёнок. Невинная жизнь. Да. Невинная жизнь. Он вдруг с острой ясностью понял — ведь именно это и хотело уничтожить Министерство Волан-де-Морта. Красоту. Невинность. Надежду. Саму возможность будущего, смеха и радости. — Мне так жаль, — выдохнул он. Она подняла на него взгляд, а затем подалась вперёд и прижалась губами к его губам. Драко закрыл глаза, на долю секунды утонув в бархатной мягкости её поцелуя, отчаянно пытаясь представить, что они где-то далеко, в другом мире. Но это было невозможно. — Он был и твоим, — её голос дрожал, но это был уже не шёпот. — Нашим. Драко лишь кивнул, и в следующий миг почувствовал, как она опустила голову ему на грудь. — Ты не должен извиняться, — тихо сказала она. Именно эти слова окончательно разбили его. — Я виноват, — его голос был хриплым от неописуемого чувства вины. — Я обещал защищать тебя, а вместо этого лишь причинял боль. Я сожалею не только о ребёнке, Гермиона. Я сожалею обо всём. О том, что они с тобой сделали, и о том, где ты оказалась из-за меня. Его пальцы осторожно коснулись её подбородка, заставляя её заплаканные, прекрасные глаза встретиться с его. — Я не могу объяснить, что я чувствую к тебе. Даже если бы попытался. Моя жизнь ничего не значила, пока в ней не появилась ты. Всё, что у меня было, лишь прах, пока ты не коснулась меня. Ты вернула мне смысл, — он с трудом перевёл дыхание. — И я не могу выразить словами, как много это для меня значит. Она молчала, глядя на опустошение, исказившее его черты. Ей отчаянно хотелось протянуть руку, разгладить морщинки на его лбу, хотя бы на миг облегчить его боль. Хотелось воскресить в памяти те немногие, драгоценные мгновения, когда он улыбался ей — как в то утро, когда она проснулась в его объятиях… — Драко… Но реальность была бесконечно жестокой. — И что я сделал, чтобы заслужить тебя? — с горечью спросил он. — Мне стыдно за каждое слово, за каждый поступок. Я — слабак, который не может защитить тебя от тех, кто хочет причинить тебе боль. Его руки сжались в кулаки. — Я смотреть на себя не могу без отвращения, — яростно прошипел он. — Я позволил нашему ребёнку умереть. Я снова и снова причиняю тебе боль. Я ничего не могу сделать и чувствую себя… таким ничтожеством, Гермиона! Всё, к чему я прикасаюсь, обращается в прах, разве ты не видишь? Я не смог защитить тебя! Я не смог защитить даже своего… Он подавился словами, захлебнувшись ненавистью к самому себе. Драко больше не мог смотреть ей в глаза. Он отодвинулся, чувствуя, как безнадёжность ледяной рукой сжимает его горло. Образ улыбающегося сына с выцветшей фотографии вспыхнул в памяти, и он тихо, сдавленно вздохнул. Раны, которые, казалось, давно затянулись, снова закровоточили. — Я не могу защитить никого, кого люблю. Повисло долгое молчание. Горе утраты было таким острым, что Гермиона ощущала его с каждым вздохом, с каждым ударом сердца. — Ты защитил Лили. Ты защитил меня, — тихо сказала она. — Ты мог забыть, но я — нет. Драко лишь горько усмехнулся. — Я был эгоистом. Лили оказалась в безопасности лишь потому, что ты могла занять её место. — И ты убедил Пэнси оставить меня, — прошептала она. — Я боялся потерять тебя. — Потому что любишь меня, — это был не вопрос, а констатация. В её глазах блеснули слёзы. — Я одна в этом мире, — с трудом выговорила она, — и мне трудно… мне больно каждый раз слышать, что ты меня любишь. Прежде чем он успел ответить, она продолжила, и её голос стал глухим и отстранённым: — И я не боюсь произносить его имя. Весь тот год, когда мы искали крестражи, я не боялась Волан-де-Морта. — Она отвела взгляд. — Я не боялась его, но я до дрожи страшилась мира, который его породил. Зло… мы все на него способны, ты же знаешь. И я думаю, он это знал. Поэтому в некотором смысле у него всегда было преимущество. Говорят, добро всегда побеждает, но правда в том, что мир так падок на зло… Иногда всё, что нужно, — это слабая воля большинства, одна сильная личность, и… Драко лишь кивнул. — Волан-де-Морт обрел не только это, — хрипло ответил он. Сам, по злой иронии, боялся произнести это имя куда сильнее, чем она. Гермиона молча смотрела в маленькое окно в другом конце комнаты. Небо было серым. — Пока мы были в бегах, я начала забывать, каково это — быть любимой, — прошептала она. — Я знала, что они любят меня, но мир стал другим, и страх вытесняет всё остальное. А когда он умер… — повисло долгое, тягостное молчание. — Я видела, как умирал Рон, а потом и Гарри… И видела смерть Джастина в ту ночь… Её тело пронзила дрожь. Из глаз снова хлынули слёзы, которые, как ей казалось, давно иссякли. Воспоминания нахлынули с новой силой — беспомощность, ужас, отчаянные крики Джинни, пытавшейся вытащить её из Отчуждения. — Я не хотела оставлять его, — прошептала она. — Не хотела, чтобы Джастин… Драко крепче прижал к себе её хрупкое, дрожащее тело, ненавидя себя за то, что не мог ничего сделать, чтобы забрать её боль. — Никто не хочет умирать. Его дыхание коснулось её щеки. Она подняла на него глаза и увидела лицо, полное безнадёжности. — Когда я оказалась здесь, я думала, что больше никогда не встречу сострадания. Думала, что больше никогда не буду… живой. — Её дрожащие пальцы коснулись его бледной, покрытой синяками кожи. — Но появился ты. Ты полюбил меня, вопреки всему, чему тебя учили. Ты показал мне, что даже посреди этого хаоса любовь всё ещё существует. — Она прижалась дрожащими губами к его щеке, закрыв глаза. — И я люблю тебя, — прошептала она. — Несмотря ни на что. Всегда буду любить. Открыв глаза, она увидела, что его были полны слёз. — И мне больно видеть, как ты плачешь, — прошептала она, и её пальцы невесомо коснулись его щеки, стирая влагу. — Я здесь, Драко. Позволь мне быть твоей надеждой. Он уткнулся лицом ей в шею, и его тело сотряслось от беззвучных рыданий. — Ты всегда была ей, — простонал он. — Всегда. Они стояли так целую вечность. Гермиона почувствовала, как его пальцы медленно скользнули вниз и замерли на её животе. — Я никогда не хотел, чтобы это произошло, — прошептал он ей на ухо, и эти слова, хоть и казались бессмысленными, были ему отчаянно необходимы. — Я знаю, — тихо ответила она. — Это был не ты. Его пальцы нежно коснулись её волос. — У меня был сын, — его голос был хриплым, сломанным. Гермиона замерла, перестав дышать. Она почувствовала, как его пальцы крепче сжали её плечо. — В этом году ему исполнилось бы пять. Гермиона знала, что такое горе. Знала эту пустоту, эту отчаянную беспомощность перед лицом необратимого. Но она никогда не думала, что они — те, с другой стороны — могут чувствовать то же самое. В её мире они были победителями. Властью. Теми, кто носил Метки и брал, что хотел, не зная ни потерь, ни боли. Но сейчас, глядя в его бледное, сломленное лицо, она видела не Пожирателя Смерти. Она видела человека, раздавленного той же потерей. Человека, который делал выбор не по своей воле и который… Какой же идиоткой я была. — Драко, мне так… — Не надо, — процедил он сквозь стиснутые зубы, отводя взгляд. — Скарлатина, — сказали целители. А я? Я утонул в работе, в этом проклятом Министерстве, и был слеп к собственному сыну! — его голос сорвался на жалобный стон. — Я был молод, растерян, разрывался на части. Жена, которой нужна была вечная забота, отец, жаждущий власти, работа, что вытеснила всё… — он задрожал. — Я должен был быть с ним. Но я… — он сломленным взглядом посмотрел на неё. — Я правда любил его, — прошептал он. — Я так любил своего мальчика. Он был моей единственной настоящей жизнью. Единственным светом в этом беспросветном мраке. Никто из нас, в Министерстве, на самом деле не верил… Он замолчал, будто слова потеряли всякий смысл. — Лишь немногим нравилось то, что они делали. То, что Волан-де-Морт заставлял нас делать. Гермиона внимательно смотрела на него, но ничего не сказала. — Я ненавидел, что не контролирую свою жизнь, но убеждал себя, что так надо. Что этого от меня ждут. А потом… появился Скорпиус. Имя сына сорвалось с его губ, как выдох боли. — И он стал моим миром. Я любил его так, как не думал, что способен любить. Больше жизни. Я бы занял его место, не раздумывая. Он посмотрел на неё сверху вниз, и её сердце сжалось. — Ты однажды спросила, люблю ли я Асторию. Гермиона помнила. Казалось, это было в прошлой жизни. — Я не мог ответить тогда. И сейчас… — он покачал головой. — Я презирал её. Презирал, потому что я так любил нашего сына, а она… она была холодной. Ледяной, — его кулаки сжались. — Мерлин, это был наш сын! А она относилась к нему… как к вещи. Как к аксессуару в своей идеальной жизни. Словно он был помехой. Словно можно было просто завести другого. Он вскинул голову, глядя в потолок, чтобы сдержать слёзы, и в этот миг почувствовал себя невероятно глупо. Глупая мужская гордость, последние её тлеющие угольки, не давали ему сломаться перед единственной женщиной, которая могла его понять. — С каждым днём я ненавидел её всё больше. Все шансы на нормальную жизнь были упущены. Я не… я не жалею об этом. — Он сглотнул. — Я просто скучаю по своему мальчику. Она сказала, что у него… простуда. И я поверил ей. Поверил! — его голос сорвался. — Если бы я только проводил с ним больше времени! Я мог бы это увидеть! Я мог бы помочь ему! Я мог бы… я… Он зарыдал у неё на плече, и в его рыданиях было всё: боль о потерянном сыне, горе о нерождённом ребёнке, которого она носила, ненависть к самому себе. Гермиона вспомнила ту ночь в маггловском отеле, когда он впервые приоткрыл ей свою душу. Тогда она ощутила лишь печаль и потрясение. Теперь я понимаю. Она насмехалась над ним. Не верила, что он может бояться. Что он способен на потери. Она ненавидела его за то, кем он был. Но теперь она поняла. Он был так же потерян, как и она сама. Разбит теми же чувствами. И эта простая истина обрушила на неё лавину осознания. Они не были силой. Силой был Волан-де-Морт. Им казалось, что мир у их ног. Но это были лишь те его остатки, что он бросал им, как кости. И за эти кости они платили своими душами. Он был не просто лидером. Он был хозяином. Хозяином, который отнял у них не только свободу, но и совесть. Уничтожил их способность любить, создавать семьи, надеяться. Они были не Пожирателями Смерти. Они были его помеченными рабами. Гермиона задавалась вопросом: что, если Метка — не знак привилегии, как они сами себя убеждали? Что, если это клеймо раба? Им не отказывали в праве на выбор? Какая ирония. Разве это выбор, когда тебя отрывают от семьи, заставляют убивать и ломают твою душу? Как этот режим мог сломать такого сильного человека, как Драко, и довести его… сюда? В объятия волшебницы, которую он был рождён ненавидеть? Это было нечестно. Всё в этом прогнившем мире было нечестно. И она тоже плакала. О своём нерождённом ребёнке. О его мёртвом сыне. Обо всех, у кого этот режим отнял всё. Она накрыла его руку, лежавшую на её животе, своей ладонью. А затем прижалась губами к его щеке, слизывая солёный вкус его слёз — вкус его боли, его скорби. И жалела лишь о том, что бессильна. Что не может повернуть время вспять. — Ты не один. Слышишь? Я здесь. Она почувствовала, как дрогнула его рука под её ладонью, как он крепче стиснул её кисть. — И мы справимся. Вместе. Они победят, только если отнимут у нас последнюю надежду. Не дай им этого, Драко. Позволь мне быть твоей надеждой. Он отстранился. Её слова, казалось, были самыми невероятными из всех, что он когда-либо слышал. — Как после этого… можно хранить в себе надежду? Гермиона закрыла глаза и прижала его руку к своему сердцу. — Найди её во мне, — прошептала она. — Если больше ничего нет, Драко, найди её во мне. Я буду здесь. Она крепче сжала его руку. — Просто пообещай, что мы попробуем. Вместе. Это всё, о чём я прошу. Он не ответил. Но слова были не нужны. Она увидела всё в его глазах. Любовь, рождённую из пепла их общего горя. Любовь, какой она никогда прежде не знала.