Багровый луч надежды

Холод, не имевший ничего общего с промозглой сыростью подземелий, заставил Маркуса вздрогнуть. Досада обожгла нутро: сколько бы часов он ни проводил среди этих проклятых тварей, они по-прежнему вызывали в нем первобытный ужас. Мрачные, парящие в воздухе саваны выстроились вдоль нижнего этажа Министерства, став живым воплощением безнадежности. Каменные своды давили, а воздух казался густым и тяжелым. Ничто не могло подготовить к той волне ледяного отчаяния, что накрывала с головой при виде такого их скопления. Он заставил себя выпрямиться, машинально откинул с глаз прядь темных волос. Сухой скрежет в горле — тщетная попытка проглотить липкий страх. Они питались им, выцеживая ужас прямо из вен, стоило им лишь учуять его сладковатый запах. Такова была их природа, и именно за это их ценило Министерство — за абсолютный контроль и неотвратимое уничтожение. Десятый уровень кишел ими. С каждым визитом Маркусу казалось, что их становится все больше, и эта мысль скреблась под кожей. И все же, в этом была извращенная прелесть. Работа ему нравилась. Он был хорош в этом — одно из немногих занятий, помимо квиддича, где он чего-то стоил. Гримаса исказила его губы, когда он вгляделся в черную пасть длинного коридора, ведущего к залам суда. Тишина звенела, и только клокочущее, хриплое дыхание сотен глоток нарушало ее. Он ведь научился с ними справляться. Кто еще мог этим похвастаться? Никчемная гадкая мамаша, пожалуй, гордилась бы. Хотя сомнительно, что умение повелевать самыми омерзительными созданиями на свете — достойный повод для гордости. Маркус тяжело вздохнул, замирая на полпути. Нет. Даже будь он правой рукой самого Волан-де-Морта, эта женщина не нашла бы в себе и капли тепла. Он осекся. Почему он вообще о ней вспомнил? Озарение было внезапным и уродливым: она и сама походила на дементора — высасывала из всего живого радость, оставляя лишь пустую, звенящую оболочку. Новая дрожь, более глубокая, пробежала по спине. Взгляд метнулся к черным теням, что с нечеловеческой грацией скользили вдоль стен. Стоило сфокусироваться, и он разглядел их покрытые струпьями руки, длинные пальцы, тянущиеся из рваных балахонов в вечном поиске добычи. Они тебя не тронут, Маркус. Просто иди. Ты знаешь, как заставить их повиноваться. Он с силой прикусил щеку. Страх обратился инеем на костях. Он ненавидел это чувство — вязкое, как болотная трясина, ощущение собственного бессилия. Закрыв на мгновение глаза, Маркус нащупал пальцами гладкое дерево палочки и шагнул вперед, к массивным дверям, которые теперь казались недостижимо далекими. Он пытался уцепиться за светлые мысли, выудить из памяти хоть что-то, что могло бы стать щитом. Патронус ему не давался, и этот стыд был отдельным видом пытки; единственный раз, когда из палочки вырвался серебристый всполох, он тут же истаял. Поэтому Маркус нашел свои методы. Новообретенных проклятий, отточенных в Азкабане, обычно хватало, чтобы отогнать тварей и вернуть себе контроль. Но иногда помогали только воспоминания. Вот только тайники памяти, где хранились крупицы света, пустели с каждым днем, и вспомнить что-то становилось все труднее. Закрыв глаза, он позволил себе провалиться в прошлое, отчаянно цепляясь за призрак тепла. Сладкий пар овсянки, сдобренной густыми сливками. Добрая, полная женщина, чьи руки были такими мягкими, а голос — тихим и ласковым. Она была полной противоположностью его родителям — жестокому, вечно пьяному отцу и слабой, пустой матери. Минуты, проведенные с няней, были единственной передышкой в боли, которой была вся его жизнь. Затем сознание подкинуло другой образ — стены Хогвартса. Письмо о зачислении стало его освобождением. Он сбежал и больше никогда не возвращался домой без крайней нужды, оставаясь в замке на все каникулы. Уроки отвлекали от гнетущей пустоты, а квиддич стал первой настоящей победой, первым делом, в котором он был не просто хорош — он был лучшим. А потом появилась она. Пэнси Паркинсон. Ее красота была не в мягкости линий или девичьем румянце. Она таилась в остром, насмешливом изгибе губ, в живом блеске умных глаз, в той уверенной решимости, что сквозила в каждом жесте. Он помнил, как впервые в жизни терял дар речи в присутствии девушки, как боялся сморозить глупость. Ярче всего в памяти отпечатался вечер в библиотеке, когда она, будучи младше его, терпеливо объясняла ему тонкости сложного заклинания. Хоть она и не была его девушкой — он и не смел на такое надеяться, — но рядом с ней он впервые в жизни чувствовал себя… целым. Тепло воспоминания испарилось в одно мгновение. Маркус открыл глаза. Тьма над головой сгустилась. Дементоры парили в своем безмолвном, кошмарном хороводе. Он рванулся вперед, спасаясь от ледяных когтей прошлого и настоящего. — Мистер Флинт? — Голос, острый как осколок стекла, пронзил тишину. Тени отпрянули, разорванные серебряным светом. Над головой, переливаясь, застыла волчица — яростная, хищная. Ее Патронус. — Д-да, мэм. Беллатриса впилась в него взглядом. — Вам бы и впрямь стоило попрактиковаться, Флинт. Негоже высокопоставленному чиновнику прятаться за чужим Патронусом, — ее слова сочились ядовитой насмешкой, а на полных губах расцвела ухмылка. Та самая ухмылка, которую Маркусу отчаянно хотелось стереть с ее лица. Злость обожгла горло. — Да, мэм. Она коротко кивнула, довольная произведенным эффектом. — Как бы то ни было, нас ждут. Беллатриса пошла вперед, и ее сияющий зверь расчищал им путь. Маркус последовал за ней, стараясь держаться рядом. В ее презрительном взгляде на мгновение промелькнуло другое лицо — лицо матери. Тот же холод, то же брезгливое равнодушие к нему, сломанной игрушке, не оправдавшей ожиданий. Зал суда встречал могильным холодом. Это место было спроектировано, чтобы давить и сокрушать. Высокие каменные стены смыкались над головой, превращая зал в огромный колодец, на дне которого мерцали редкие факелы, выхватывая из темноты лишь обрывки реальности. Он прошел в центр, заставляя себя дышать ровно. Сев, он поднял взгляд на балкон судей. Беллатриса, устроившаяся рядом с мужем, словно королева на троне. Несколько следователей в ядовито-желтых мантиях. Маркус также отметил неподвижную фигуру Антонина Долохова, чье застывшее лицо было страшнее любой гримасы. Это дурной знак. В груди неприятно похолодело. Маркуса не собирались судить, формально это было лишь служебное разбирательство. Но он провел слишком много лет бок о бок с садистом, чтобы не узнать его повадки. В Долохове было что-то от его отца — та же хищная пустота во взгляде и едва заметное предвкушение чужой боли. К несчастью для Министерства, старший Флинт давно был мертв. А ведь какой бы из него получился чиновник... идеальное дополнение к действующему составу. Беллатриса что-то шепнула мужу. Родольфус едва заметно кивнул Долохову, передавая ему слово. — Мистер Флинт, — голос Долохова, лишенный всяких интонаций, ударил, словно плеть. Маркус невольно напрягся. — Мы, члены дисциплинарного комитета Министерства магии, пришли к выводу, что вы не до конца осознаете серьезность инцидента в Отчуждении. Кадык дернулся. Маркус смог лишь молча кивнуть. Ума хватало по крайней мере на то, чтобы понимать: сейчас любое слово будет лишним. — Упомянутое Отчуждение будет расформировано завтра к вечеру. Об оставшихся грязнокровках позаботятся. У дементоров будет много работы, — безразлично подумал Маркус. — Настоящий пир. Жаль, конечно, что не удастся на это посмотреть. — Мы не можем игнорировать тот факт, что побега двухнедельной давности можно было избежать. Вы, мисс Паркинсон и мистер Малфой несли за это ответственность. И мы хотим услышать ваши версии, чтобы решить, достойны ли вы продолжать службу. Нашему делу нужны лучшие, мистер Флинт. Самые преданные. Тишина с балкона давила. Он физически ощущал на себе тяжесть их взглядов. — Я понимаю, сэр. Долохов откинулся на спинку стула. Взял со стола небольшую пачку бумаг и принялся ровнять ее, постукивая краем о дерево. Мерный, выверенный стук отдавался в гулкой тишине зала. — Что ж. Тогда поведайте нам свою версию событий той ночи. — Я никогда бы не посмел проявить неуважение к вам или Темному Лорду, сэр, — начал он, тщательно контролируя голос, придавая ему нотки оскорбленной невинности. — Но какой от нас прок Министерству, если нашу преданность ставят под сомнение? Кустистая бровь Долохова поползла вверх, а в глазах мелькнул опасный огонек. — Это интересный вопрос. Мисс Паркинсон, к примеру, свои ошибки усвоила превосходно. — Мои претензии не к мисс Паркинсон, сэр. Из полумрака донесся короткий, похожий на скрежет смешок Беллатрисы. — А, так дело в моем племяннике? Взгляд Маркуса метнулся к ней. Даже в тусклом свете факелов в ее глазах плясало безумие. — Прошу прощения, мэм, но в последнее время его суждения были... омрачены. Я пытался говорить об этом с Пэнси, но… полагаю, у каждого из нас были свои заботы. — Слова прозвучали сухо, казенно, скрывая бушующую внутри ярость. Он ненавидел Малфоя. Ненавидел всегда, сколько себя помнил. А тот факт, что именно этот хорек завладел сердцем Пэнси, превращал ненависть в раскаленный металл, прожигающий нутро. — Мы отдаем себе отчет в том, что мистер Малфой допустил серьезный просчет, а мисс Паркинсон проявила непростительную халатность. Но личные чувства здесь ни при чем, — голос Долохова был холоден и бесстрастен, как у патологоанатома. Казалось, никого на этом балконе не волновали человеческие эмоции. — Уверяю вас, мистер Флинт, мы позаботились о том, чтобы остальные участники в полной мере осознали свои ошибки. И смею предположить, что вы также понимаете меру ответственности. Этот инцидент обошелся нам слишком дорого. Объект, на восстановление которого уйдут месяцы. И почти два десятка чиновников, погибших в огне и в стычках с так называемым Единением! Впервые в голосе Долохова прорезались живые нотки — кислые, полные отвращения, с едва уловимым оттенком паники. Он подался вперед, и его черные глаза впились в Маркуса. — Мы не можем позволить себе такие дорогостоящие ошибки. Что-то в этой интонации, в этом с трудом сдерживаемом бешенстве, до боли напомнило Маркусу отца. То же самое выражение лица, когда ситуация выходила из-под контроля. Странная тяжесть навалилась на плечи, сдавливая грудь. Воздуха стало не хватать, а в висках застучало. Он невольно вздрогнул. — Вы предельно ясно это донесли, сэр, — прохрипел он, с трудом проталкивая слова сквозь спазм в горле. — По крайней мере, до меня. Беллатриса изогнула бровь. — Хочешь сказать, до остальных мы донести не сумели? Что мы, члены правления, плохо справляемся со своими обязанностями? Маркус вскинул голову, его взгляд метнулся к балкону. Контроль, который он так старательно удерживал, треснул. — Я не это имел в виду! — вырвалось у него. — Я говорю, что вы совершаете ошибку, доверяя руководство Драко Малфою и Пэнси Паркинсон! Лицо Беллатрисы окаменело. — А теперь ты смеешь ставить под сомнение мои решения? Маркус сглотнул, ощущая ледяное прикосновение собственной гибели. — С Малфоем что-то не так! — прошипел он, подавшись вперед. — В ночь пожара, с той грязнокровкой, которую он трахал… — Не смей! — Голос Беллатрисы треснул, как хлыст. — Я говорил Пэнси! — выкрикнул Маркус, уже не в силах сдерживаться. Его возмущало, что они, слепцы, не видели очевидного. — В ту ночь, перед самым пожаром, я пытался ей все объяснить! Она им ослеплена! Вы все им ослеплены! — Разум кричал, что это звучит мелочно и жалко, но внутри что-то прорвало, и поток уже было не остановить. — Почему вы уверены, что он тут ни при чем? Зачем сваливаете вину на нас, когда очевидно, что он уже несколько месяцев нянчится с этой грязнокровкой, защищая ее от всех?! Выражение лица Беллатрисы на мгновение застыло в недоумении, но затем по нему медленно расползлось откровенное презрение. Она закатила глаза и фыркнула. — Мы держим ее в живых для допросов, Флинт. Разве ты сам не допрашивал одну из них? Ту, что нашли вместе с Малфоем? — Только потому, что он защищает ее от вас! — бросил он, понимая, что переходит последнюю черту. С шелестом дорогой ткани Беллатриса поднялась во весь рост, ее фигура в длинном черно-фиолетовом платье казалась изваянием самой ночи. — Это не имеет значения. Она уже покойница. Когда мы закончим зачистку Отчуждения, в живых не останется никого. Ледяная пустота в ее голосе заставила Маркуса похолодеть. — Что… что вы имеете в виду? — Очевидно, это тебя не касается, — отрезала она. — Мы передали это дело Палачам. Так что можешь не беспокоиться. Отвлекающий маневр, о котором ты так печешься, будет устранен.

***

Она бежала. Прочь из этого каменного склепа, к лифтам, что обещали спасение из темных недр Министерства. — Экспекто Патронум! — заклинание сорвалось с губ скомканным, отчаянным всхлипом. Этот щит света всегда был ее проклятием, ее слабостью. Но сейчас, подгоняемый ужасом, из палочки вырвался серебряный скакун, сияющий ослепительным, почти болезненным светом. Он мчался впереди, раскидывая призрачную нечисть, расчищая ей путь. В груди закололо так остро, что перехватило дыхание. Мы передали это дело Палачам… Мысли метались, обжигая паникой. Что, если Драко окажется под перекрестным огнем? Что, если он попытается ее спасти? Мерлин, я бы все за него отдала. Но если он любит ее... У решетки лифта осознание накрыло ее ледяной волной, и горячие слезы обожгли глаза. Он любит ее. Мерлин, помоги ему. Помоги и ей. Через несколько мгновений она уже неслась по улице, и отчаянный стук каблуков об асфальт был единственным звуком в ее мире. Никто не обращал внимания на миниатюрную темноволосую женщину, вынырнувшую из неприметного переулка в людской поток лондонских улиц. Она бежала, не разбирая дороги, в сторону Отчуждения.

***

Пальцы Гермионы дрогнули, сжимая маленькую металлическую чашку. Горячая жидкость обожгла горло и разлилась теплом по венам, заставив ее поморщиться. Но она послушно пила, чувствуя на себе его неотрывный, требовательный взгляд. Взгляд, которому она не смогла бы отказать, даже если бы захотела. Пока она пила, ее глаза блуждали по комнате и остановились на окне. За ним сгущалась тьма, перекрашивая небо из серого в глубокий, чернильный синий. Беззвездная, глухая темень. Тишина между ними стала плотной, осязаемой. Гермиона отнесла пустую чашку и опустилась на узкую кровать в лазарете, все еще опустошенная недавней потерей и сковывающей тело слабостью. Драко отошел к единственному окну и замер, вглядываясь в пустоту. Она не знала, о чем он думает. Не знала, есть ли у него план, который выведет их отсюда живыми. Но Драко знал одно: оставаться здесь — самоубийство. За ними придут. Скоро. Отчуждение сровняют с землей, будто его никогда и не было. Как и людей, что нашли здесь приют. Отчаянная надежда кольнула сердце: пусть Забини и Лаванда позаботились о сбежавших. Он вспомнил девочку, Лили, и в ее глазах — осколок облика Гарри Поттера. Новый укол боли, острый и глубокий. Где они все? Время застыло. Драко вздрагивал от каждого шороха, не в силах унять дрожь, что билась под кожей. Побелевшие от напряжения пальцы впились в деревянную раму. Он слышал, как стучат собственные зубы, и этот звук в оглушающей тишине казался невыносимо громким. Дрожь, не имевшая ничего общего с холодом. Это память, уродливая и жестокая, терзала его. Память о другом ребенке. О Скорпиусе. Он ходил по лезвию ножа, по самой грани, за которой ждала смерть. И он знал, что нужен им живым. Пока что. Министерство само все сделает, как только поймет, на чьей он стороне на самом деле. Куда бежать? Неужели Забини бросил его здесь, на растерзание судьбе? Он медленно развернулся, боясь, что ноги не удержат. Шаг, другой. Гермиона сидела на кровати, и разметавшиеся по плечам волосы обрамляли ее бледное, измученное, но по-прежнему прекрасное лицо. На несколько мгновений он замер, просто глядя на нее. Разве может судьба быть жестокой, если в ней есть она? Словно почувствовав его взгляд, Гермиона подняла голову. В ее глазах все еще горел тот самый огонь, который один мог согреть его сердце, невзирая на ледяной ужас, сковавший душу. Она была его единственной причиной жить. И он не позволит никому причинить ей боль. Никогда. Ни за что. Драко опустился перед ней на колени, на твердый, пыльный пол. Его руки потянулись к ее. Эти маленькие ладони, что заботились о стольких людях, были благословением. Она была ангелом в его личной тьме. Его спасением. Он поднес ее пальцы к губам и коснулся поцелуем огрубевшей кожи. — Я знаю, надежды почти не осталось, — прошептал он, и в полумраке его глаза горели потусторонним светом. — Но она есть у меня. На нас. На тебя. И я защищу тебя, чего бы мне это ни стоило. Ты заслуживаешь этого, Гермиона. И даже больше. Страх обжег его холодом: а что, если он не сможет? Ее руки сомкнулись на его плечах, притягивая ближе. Он уткнулся лицом в ее волосы, вдыхая их знакомый запах. — Я знаю, что ты сделаешь все, что должен, — прошептала она, невесомо целуя его в макушку. К горлу подступил горячий ком, и он прижался к ней еще крепче, ища спасения в этом объятии. — Обязательно, — выдохнул он. — Я найду место, где мы будем в безопасности. Мы уедем из Лондона. Мерлин, мы уедем из Англии, слышишь? Туда, где нас никто и никогда не найдет. Туда, куда не дотянется тьма. Где они смогут начать все с чистого листа. Гермиона заслуживала этого, а ему… ему самому эта надежда была нужна как воздух. За окном беззвучно рождалось чудо. Из густой синевы посыпались первые в этом сезоне снежинки, медленно вальсируя в свете одинокого фонаря, превращая воздух в россыпь серебряных искр. На глаза Драко навернулись слезы, но даже сквозь их пелену он видел эту хрупкую красоту. На одно короткое мгновение он позволил себе поверить в покой. Позволил ровному биению ее сердца убаюкать его боль. Здесь, в ее руках, он забыл, где находится. Мир, в котором есть она, не может быть таким уродливым. Они не смогут стереть эту жизнь. Эту надежду. Никогда. Его пальцы крепче сжали ее ладонь. Гермиона опустила подбородок ему на макушку, ощущая шелк его волос. Чистые. Как и его намерения. Она вздохнула и прижалась теснее, вдыхая его запах — терпкий, с нотками сигарет и мускуса. В этом сломленном мальчике таилось ангельское сердце и сила всех мужчин, которых она знала. Как же сильно она его любила. Мир давно ее сломал, но этот мужчина в ее руках упрямо пытался собрать ее воедино. Справится ли он? Слезы защипали глаза, но она не дала им воли. Она смотрела на танец снежинок за окном и на несколько мгновений в мире не осталось ничего, кроме тепла его тела и мерного стука двух сердец. Этого было достаточно, чтобы поверить: красота еще жива. Пока жив он, жива и я. — Как красиво, — прошептала она. — В мире еще осталась красота, — глухо ответил он. — Да, осталась. Дверь за их спинами с оглушительным треском распахнулась.

***

Есть зрелища, что разбивают сердце вдребезги. Увидеть мужчину, которого любишь, в объятиях другой — одно из них. Пэнси застыла в дверном проеме лазарета, не в силах вздохнуть. Она мчалась сюда, наплевав на осторожность, аппарировав прямо в выжженные руины Отчуждения. Она бежала через двор под первыми, ленивыми снежинками, и теперь, задыхаясь, смотрела на них. На пару, что сидела в тесном объятии на узкой кровати и теперь таращилась на нее широко раскрытыми, испуганными глазами. Они не отпрянули друг от друга. Не сразу. И именно эта заминка, эта невольная близость впилась в ее истерзанное сердце тысячей ледяных игл. Палочка в ее руке ходила ходуном. Проще всего — убить их прямо сейчас. Милосердие. Лучше моя рука, чем безжалостные Палачи. Умереть в ее объятиях… он бы этого хотел. Она стиснула зубы, борясь с ядовитым импульсом — уничтожить эту картину, выпить жизнь из мужчины, которого она боготворила, и из грязнокровки, которую он выбрал. Но она заставила себя остановиться. Воспоминание о ледяном голосе Беллатрисы было слишком свежим. Если он умрет, ее собственная жизнь потеряет всякий смысл. Я не могу. Горячие слезы обожгли веки. Пэнси яростно моргнула и чуть опустила палочку. — Вам нужно уходить, — голос сорвался, превратившись в хрип. Всего три слова, но в них было столько неотвратимости, что Драко и Гермиона вскочили на ноги. К облегчению Пэнси, они отошли друг от друга. Но та картина — нежность и отчаяние в их объятии — навсегда останется выжженной на изнанке ее век. Пусть лучше он будет жить с ней, чем умрет без нее. Что может быть унизительнее неразделенной любви? Только его смерть. Решение было принято. — Палачи, — прошептала она. Голос все еще не слушался. — Они знают, что она… — взгляд ее метнулся к Гермионе, — …что она жива. Они идут за ней. За вами. Это приказ. Они скоро будут здесь. Вы должны бежать. — Она сглотнула вязкую слюну. — Оба. Рука Драко намертво вцепилась в ладонь Гермионы. — Я бы ушел, если бы знал, куда, — начал он, но слова замерли на его губах. Пэнси сглотнула, глядя, как Драко и девушка, которую он выбрал, выходят из лазарета в пронизывающую, темную снежную ночь. Она шагнула за ними, ее палочка — единственный источник света в этом царстве разрухи. — Люмос. Слабый огонек затеплился на конце ее палочки, вырывая из мрака их растерянные лица. — Есть одно место, — ледяное крошево слов сорвалось с ее губ. — Никто о нем не знает. Я… — ее взгляд, полный невыносимой боли, впился в Драко. — Я ведь никогда не переставала их бояться, — прошептала она. — Я прятала свой страх, чтобы не сойти с ума, но он всегда был со мной. У меня есть место. Крошечное. Они о нем не знают. Оно защищено на случай, если они… Ее рука скользнула в карман мантии. Она протянула ему что-то, и он, не в силах больше смотреть в ее глаза, уставился на крошечный серебряный ключик на ее ладони. — Возьми, — выплюнула она. — Это портключ. Он доставит вас, куда нужно. Драко не нашел слов. Не сказав больше ничего, Пэнси развернулась и побежала, чувствуя, как горячие слезы обжигают замерзшие щеки. Она отпускала его. Навсегда. Именно тогда она услышала за спиной шаги. Обернувшись, она увидела его. Он шел за ней. Один. — Пэнси, — выдохнул он. — А как же ты? Она вглядывалась в его лицо, но в темноте могла различить лишь смутный силуэт. — Какое это теперь имеет значение, Драко? — Имеет. Для меня. В другой жизни, в тех безумных, согревающих снах, он произносил именно эти слова. Сейчас они прозвучали как издевательство. Но даже так, ледяное сердце Пэнси оттаяло на краткий, мучительный миг. Желание бежать испарилось. — Не имеет. Я больше им не воспользуюсь, — она сделала глубокий вдох, и ледяной воздух обжег легкие. — Я скажу им, что пришла сюда и заставила тебя сделать выбор. Скажу, что ты выбрал ее. — Голос ее дрогнул, и к горлу подступил комок. — Я скажу им, что у меня не было иного выхода, кроме как убить вас. Обоих. Драко всмотрелся в ее лицо и увидел ту же стальную решимость, что и в школьные годы. — Я не могу… Как он мог позволить ей? Снова? Вес его былой жестокости, тех дней, когда он бездумно пользовался ее преданностью, придавил его к земле. Теперь все было иначе. Я не могу этого допустить. — В этом нет смысла, Пэнси. — Ни в чем больше нет смысла! — выкрикнула она. — Либо так, либо ты умрешь по-настоящему. А я этого не вынесу. Не смогу жить в мире, не зная, что ты где-то существуешь. Ты будешь свободен. Это место на берегу Темзы, оттуда можно уплыть на лодке. Она с силой вжала ключ в его ладонь, ее пальцы были ледяными. — Ни секундой больше. Уходи. Я не хочу тебя видеть, — ее глаза снова наполнились слезами. — Я ненавижу ее. И ненавижу тебя за то, что ты не можешь ответить мне тем же. Но я не дам тебе умереть. Ее голос, внезапно ставший холодным и твердым, сковал его. На мгновение Драко застыл, не в силах пошевелиться, лишь крепче сжимая в кулаке крошечный ключ. А потом, повинуясь порыву, который он не мог объяснить, его руки сомкнулись на ее плечах, и он прижал ее к себе. В этот самый миг он вдруг осознал, что никогда прежде не обнимал ее. Понадобилась близость смерти, чтобы он наконец понял, как отчаянно и безнадежно она о нем заботилась. — Спасибо, — прошептал он, зная, что эти слова — ничто. Жалкая, пустая благодарность за жертву, которую он не мог ни принять, ни искупить. Она вырвалась из его объятий. Смущение и стыд обожгли ее, будто ее чувства были чем-то постыдным, неуместным. — Отпусти, — прошептала она, и щеки ее вспыхнули. — Спасибо, — повторил он, и голос его дрогнул. Она отвернулась, яростно вытирая слезы. — Уходи, — выдавила она, указывая в темноту. — Пэнси… — Уходи! Он знал, что любые слова бесполезны. Бросив на нее последний, полный невысказанной боли взгляд, Драко развернулся и побежал. Пэнси не двигалась. Она стояла одна посреди руин, слушая, как одиноко и тоскливо воет ветер. А потом она увидела это — короткую вспышку света на горизонте, там, где две фигуры на мгновение замерли у выхода, прежде чем раствориться в воздухе. Теперь она была по-настоящему одна. Жгучие слезы катились по щекам. Это наказание? За все ошибки, что она совершила? Она зажмурилась, когда порыв ветра швырнул ей в лицо горсть колючего снега. Одиночество, страх, пустота. В ее сердце зияла дыра, которая уже никогда не затянется. Прошла, казалось, целая вечность. А потом она услышала этот звук — резкий хлопок аппарации. Открыв глаза, Пэнси увидела их. Палачи. Черные силуэты, чьи мантии полоскались на ледяном ветру. Сделав глубокий вдох, она шагнула им навстречу, крепко сжимая в руке палочку. — Я не хотела этого делать, — произнесла она, когда они остановились перед ней. — Но он не оставил мне выбора…