Багровый луч надежды

Что-то сместилось в воздухе — едва уловимый сдвиг, когда взгляд Пэнси скользнул мимо него и замер. Маркус медленно обернулся. Там, у бара, словно хищник, вышедший на свет, стоял Фенрир. На его губах кривилась ухмылка, знакомая до тошноты, — предвестник чужого падения, его личной победы. Женщины слетались на его животную мощь, как мотыльки на огонь, слепнув и не замечая клыков. Маркус и сам бы отдал многое за этот первобытный дар — умение подчинять, не утруждая себя словами. Но его взгляд приковало не это. А то, кто стоял рядом. Астория. Гринграсс. Малфой. Фамилии прозвучали в его голове как удары колокола. — Вот как, — протянул он, и звук собственного голоса показался чужим. Пэнси вновь обратила на него свое лицо — безупречную ледяную маску, под которой, он знал, уже разгорался пожар. Горечь, смешанная с ненавистью, плавила ее изнутри. — Похоже, у волка новая игрушка, — бросил он. Она закатила глаза, но в этом жесте было больше усталости, чем презрения. — Мерзость, — выдохнула она так, будто слово царапало ей горло. — После нас с тобой тебя это удивляет? — Не смей, Флинт, — ее голос зазвенел от напряжения. — Не смей ставить в один ряд… это. — В ее памяти на мгновение вспыхнули рваные образы: его грубые руки, странные, грязноватые желания, которым она уступала от безысходности. А Фенрир… — У нее было всё! — зашипела Пэнси, впиваясь ногтями в ладони. Ярость исказила ее черты, сделав их резкими, уродливыми. — Всё, чего она не ценила! Она никогда его не любила, слышишь? Никогда! И теперь… теперь она приходит сюда и ложится под него, как последняя шлюха! Слова оборвались. Она уставилась на темную гладь столешницы, и огонь в ее глазах потух, оставив лишь холодный пепел отчаяния. Внутри Маркуса тугой спиралью скрутилось то, чему он не знал названия. Дикое, разрывающее желание обладать этой женщиной и такая же сильная ненависть к ней — за то, что она здесь, так близко, и так безнадежно далека. Этот шторм вымывал из него остатки разума. Все эти тонкие материи — любовь, верность, скорбь — были для него лишь словами. Но он понимал другое. Он видел ее боль, потому что эта же боль была его собственной тенью. Злость отвергнутого зверя. — Малфой мертв, Пэнси, — тихо произнес он, намеренно смягчая голос. — Их история закончилась. Она вздрогнула, словно он ударил ее. Взгляд стал потерянным. — Да, мертв. Но то, что было… — она не договорила, но в этой паузе он услышал приговор. Он никогда не сможет занять место мертвеца. — Тяжело желать того, кто никогда не посмотрит в твою сторону. Вся ярость схлынула с ее лица, обнажив хрупкость и шок. Она посмотрела на него так, будто увидела впервые. — Откуда тебе вообще это знать? Он почувствовал себя идиотом. То ли от ее тона, то ли от безнадежности момента, но язык прилип к небу, и во рту появился привкус пепла. — Ты помогал мне с уроками, помнишь? — Ее темные глаза впились в него, и Маркусу показалось, что она видит его насквозь, до самой обугленной души. Он всегда сравнивал ее глаза с полированным ониксом, но сейчас этот камень, казалось, мог испепелить его одним лишь взглядом. — Помню. — Слово вышло сухим и чужим. Вокруг них гудело «Логово», но для Маркуса весь мир сузился до пространства между их лицами. Время застыло. Вот оно — то, о чем он всегда мечтал. Он завладел ее вниманием. Не как раньше, когда она приходила к нему, измотанная и пустая, в поисках бездумной разрядки, чтобы забыться в чужих руках. Для него это никогда не было просто сексом. Он хотел ее. Жаждал. Любил так отчаянно, как только умел. — Я все ждал, что ты как-нибудь сходишь со мной в Хогсмид, — выдавил он, и каждое слово ложилось на язык раскаленным камнем. Он не смел поднять на нее глаз, но по повисшей тишине и так мог представить ее взгляд. — Ты не спрашивал. — А ты бы согласилась? — Какое это теперь имеет значение? Их взгляды столкнулись. И в этот момент что-то в ее лице дрогнуло. Пэнси вдруг по-настоящему увидела, как он на нее смотрит. Не как на временное утешение. А как на центр вселенной. Всегда ли он так смотрел? Мерлин всемогущий… Мысли оборвались. Сердце споткнулось и забилось в горле — глухо, сильно, неправильно. Имеет ли это значение? Семь лет спустя. Семь долгих, сломанных, отравленных лет, наполненных поступками, которые уже не исправить. Было бы все иначе, если бы она тогда почувствовала, что нужна ему? Если бы не цеплялась за призрак мужчины, который никогда бы ее не выбрал, и позволила себе взять то, что было рядом? — Не знаю, — ответил он так тихо, что она едва расслышала. Ей стало страшно поднять на него глаза — вдруг он прочтет в них весь этот ураган запоздалого сожаления. — Ты мог бы попытаться, — выдохнула она хрипло, и это прозвучало как обвинение, брошенное самой себе. — Все те ночи… все те моменты… — В те моменты ты смотрела сквозь меня, — оборвал он ее, и в его голосе не было злости, только констатация факта. — Ты приходила не ко мне. И он был прав. Дьявольски прав. Она приходила, потому что не выносила холода пустой постели. Иногда, зажмурившись до боли в глазах, она позволяла себе представить, что это руки Драко. Заставляла себя забыть, что это Маркус. Он был единственным, с кем у нее получилось нечто большее, чем одна ночь. Удобная привычка. И она тешила себя иллюзией, что однажды на его месте окажется Драко. Маркус Флинт. Он всегда был рядом, но оставался в тени, на полшага позади. Он знал ее. Знал, как вывести из себя, как утешить, как довести до исступления — так, как ей нравилось. И все это время она не замечала его. Он был ей безразличен. С ее губ сорвался странный, сдавленный звук — не то смех, не то всхлип. Звук разбитого вдребезги самообмана. Ее ядовитый смешок разрезал плотный воздух таверны. — Посмотри на себя, — прошипела она, и слова были обращены не столько к нему, сколько к собственному отражению в его глазах. В прокуренном полумраке «Логова» его лицо было единственным, что она видела ясно. На нем застыло нечто неприличное, чужеродное для этого места — голая, беззащитная надежда. И за это она его возненавидела. За то, что он посмел надеяться. За то, что заставил ее увидеть собственную гниль на его фоне. — И каково тебе сейчас? — она рассмеялась снова, горько и ядовито, этим смехом затыкая дыру в груди, где бились ревность и вина. — Всерьез решил, что я когда-нибудь посмотрю в твою сторону? Выражение его лица не дрогнуло, словно он ожидал этого удара. Словно принимал его как должное. — Ты ведь себя ненавидишь, — произнес он почти шепотом, и эта тишина прозвучала громче ее крика. — Я это знаю. — Ты ничего не знаешь! — выпалила она, отшатнувшись, словно от удара. — Не смей воображать, будто ты… будто между нами что-то было! Маркус медленно откинулся на спинку стула, покачав головой с горькой усмешкой. Вся его напускная грубость слетела, обнажив нечто отчаянное и простое. — Я бы мир к твоим ногам бросил. Я люблю тебя, Пэнси. Она сглотнула, раз, другой, собирая остатки своей ледяной брони. — В этом мире нет места любви, Флинт. И ты еще больший дурак, чем я думала, если до сих пор веришь в эти сказки. Он подался вперед, и его глаза потемнели. — И это говорит женщина, которая до сих пор любит мертвеца? — Я любила не его, а иллюзию, — произнесла она наконец, и голос ее был пуст. — Придуманный мир, которого никогда не существовало. Он всегда был слишком хорош для меня. И снова этот замкнутый круг. Дорога, по которой Маркус ходил годами, опять привела его в тупик. — Уходи, — шепнула она, и в этом шепоте не было злости. Лишь бесконечная усталость и слабая, почти отчаянная просьба. Маркус поднялся, но не сдвинулся с места, возвышаясь над ней молчаливой тенью. Не выдержав, она вскочила на ноги, и ее взгляд метнулся к той паре у бара — к Астории, прильнувшей к Фенриру. — Она ведь никогда его не любила, — прошептала Пэнси, и в ее голове на мгновение возник образ Драко — холодного, отстраненного, любящего другую. Того, кому не было бы дела, с кем спит его жена. — Осуждаешь ее? — раздался за спиной голос Маркуса, и Пэнси захотелось обернуться и вцепиться ему в лицо, лишь бы он замолчал. Лишь бы он исчез. Стереть его из памяти, выжечь дотла, чтобы не осталось даже воспоминания. Виноват ли он? Мысль была острой, как осколок стекла. Сердце сбилось с ритма. Она резко развернулась к нему. — Уходи, — повторила она, вкладывая в слово всю свою волю. — Я не хочу тебя видеть. — Он обещает им все, что они хотят услышать, — бросил Маркус, не обращая внимания на ее приказ. Ее вспыхнувшие щеки подтвердили — она знала. — Он ведь и тебе это нашептывал, да? Что уговорит Малфоя обратить на тебя внимание? — Мерзкий, тупой ублюдок! — ее рука сама взметнулась вверх, сжимая палочку. Ярость вскипела внутри, обжигая внутренности. — Как ты смеешь?! После всего… ты, который якобы меня любит? — кончик палочки дрожал, нацеленный ему в грудь. И вдруг что-то внутри сломалось. Пламя не погасло — оно замерзло, превратившись в острые льдинки, впившиеся в сердце. — У нее было всё! — с надрывом выдохнула она. — Всё! Что мог дать ей этот кусок дерьма? Как она могла так низко пасть? Он втянул воздух, и его взгляд был тяжелым, как могильная плита. — Меня, — его голос прозвучал глухо, безэмоционально. — Она хотела меня. Пауза повисла в воздухе, звенящая и страшная. — Как и ты, Пэнси, Астория просто хотела того единственного, кто никогда не смог бы ее полюбить. Мир качнулся и рассыпался стеклянной пылью у ее ног.

***

Голос Фенрира был похож на странную, тягучую музыку. В общем гуле криков и смеха его шепот у самого ее уха казался мягким бархатом, под которым прятались когти. — Вон он. Уже близко… Правда, Крошка? Астория прикрыла глаза, чувствуя, как по телу пробегает мелкая дрожь. Да. Он — единственная причина, по которой она стоит здесь, прижавшись к чужому горячему телу, и позволяет этому зверю называть себя «Крошкой». Зачем? Этот вопрос был выжжен на внутренней стороне ее век. Зачем, если он никогда не посмотрит на нее так, как смотрит на Паркинсон? Ответа не было. Была лишь отчаянная уверенность, что это — единственный путь. Единственный способ подобраться к Маркусу достаточно близко, чтобы он наконец ее увидел. В школе они едва ли обменялись парой фраз. Он был на семь лет старше, недосягаемый, как другая планета. Сын «друга семьи», который оказался мошенником, обманувшим их отца на сотни галлеонов. После этого имя «Флинт» стало в их доме под запретом. Дафну это не волновало — она быстро и выгодно выпорхнула замуж. Астория решила, что ее путь будет таким же. Она позволила приличиям и правилам накинуть на нее серую мантию безразличия. Это было ее жизненной философией. До той встречи. Случайной. Так ей тогда казалось. В «Трех метлах», за три месяца до помолвки с Драко. Она помнила, как его низкий, рокочущий голос пробрал ее до костей. «Значит, вот ты какая… А я все думал, что ты еще совсем девчонка». На его губах играла усмешка, а в глазах плясали бесы. В тот миг, как их взгляды встретились, ее мир раскололся на «до» и «после». Она еще не знала, что ни один мужчина больше не заставит ее чувствовать хоть что-то похожее на тот пожар, что Маркус зажег в ней, даже не пытаясь. Он был воплощением всех материнских предостережений: мрачный, грубый, непредсказуемый. И в этой тьме было что-то гипнотическое, настоящее. В тот день Астория отпустила свои правила и без памяти влюбилась в человека, которого едва знала. Она приняла кольцо Малфоев, как принимают лекарство. Свадьба была блестящей и шумной, и никто, кажется, не заметил мертвенной серьезности на лицах жениха и невесты. О чем думал Драко, она не знала. Но точно знала, о ком думала сама. Она не ненавидела мужа — лишь терпела, как терпят плохую погоду. Он был частью сделки. Ее настоящая жизнь протекала в другом месте. В Лютном переулке, в прокуренном полумраке нового «Логова», где Маркус проводил свои вечера. Туда она сбегала из позолоченной клетки своего брака. Там, прячась за чужими спинами, она отмечала его повышение в Министерстве. Там смеялась и пила, отчаянно пытаясь удержать себя в руках, но желая лишь одного — утонуть в его бездонных глазах. Там она притворялась не миссис Малфой, а просто девушкой, которая верит, что он тоже тайком ее хочет. Она молча смотрела, как Министерство стачивает его, словно жернова. Смотрела, как он черствеет, а его одержимость Пэнси Паркинсон превращается в лихорадку. Это была горькая, уродливая симметрия: Пэнси любила Драко, а она любила Маркуса. Замкнутый круг неразделенной любви. Она видела, как Фенрир нашептывает его внутреннему зверю, поощряя жестокость, о которой большинство и не догадывалось. Она молчала. Молчала и смотрела, как он сжигает свою жизнь ради женщины, которая никогда его не полюбит. Сколько раз она хотела подойти и сказать ему это. Сказать, глядя в его мрачные, прекрасные глаза, что она больше не та наивная девочка. Что ни навязанный брак, ни смерть сына, ни все золото магической Англии не смогли заморозить ее сердце. Оно хотело того, чего хотело — простая, жестокая истина, которую она осознала слишком поздно. Их взгляды столкнулись сквозь сизую завесу дыма, и на один удар сердца Астория забыла, как дышать. В который раз она поразилась, как легко он ломает ее защиту одним лишь взглядом. Она видела, как он что-то шепчет Пэнси, и та бледнеет, как полотно. Ненавижу, — обожгло Асторию изнутри. — Ненавижу ее за то, что она так легко владеет тем, чего не ценит. За то, что на ее месте сейчас не я… И в тот же миг Пэнси сорвалась с места и растворилась в ночи, оставив его одного. Шанс. Единственный. — Маркус, — выдохнула она, и было чудом, что он услышал ее в этом гуле. Время вокруг загустело, превратившись в вязкий сироп. Он сделал шаг в ее сторону, склонив голову набок. — С Фенриром, я смотрю? — его слова сбросили с нее оцепенение. Обернувшись, она увидела, что Сивый исчез и теперь наблюдает за ней издалека, как паук за мухой. Его хищная улыбка не сулила ничего хорошего. — Нет, я… — Я знаю эту игру, Астория, — его голос был усталым. — Я годами наблюдал ее в исполнении Пэнси. Думаешь, Фенрир — это выход? Не надо. Не причиняй боль ни себе, ни мне. Она моргнула. Сердце заколотилось в горле. Момент истины. Громче уже не будет. — Маркус, он мертв, — заставила она себя сказать. — Драко… мертв. — Наслышан. Их взгляды одновременно метнулись к двери, за которой скрылась Пэнси. Грудь пронзила острая боль. Снова он страдает из-за нее. Даже мертвый Драко был живее, чем она, стоящая прямо перед ним. И все же, сквозь эту боль, в душе шевельнулось что-то похожее на уродливое, злорадное торжество. Теперь он свободен. Теперь — их шанс. — Ты ведь знаешь, что я люблю тебя, — слова вырвались отчаянным, дрожащим шепотом. Посмотри на меня. Просто посмотри. Весь гул «Логова» схлопнулся, оставив их в вакууме звенящей тишины. Она никогда не произносила этих слов вслух. Никогда не шла ва-банк. Но если не сейчас, то уже никогда. — Всегда. Только тебя. С той самой минуты в «Трех метлах». Я была глупой девчонкой, знаю. Возможно, и осталась ею. Но я ничего не могу с этим поделать. В его глазах всегда были тайны, которые ей хотелось разгадать. Но никогда это желание не было таким острым, почти физическим. Сердце стучало где-то в горле, мешая дышать. — Скажи хоть что-нибудь. — Ничего не изменилось, Астория. — Мой муж мертв! — выкрикнула она, и глаза мгновенно наполнились слезами обиды и неверия. Как он мог быть таким жестоким? — И моя любовь для тебя — пустой звук? — Не пустой, — медленно произнес он. — Но ты знаешь. Между нами ничего не может быть. — Могло бы! Если бы ты захотел! — А ты когда-нибудь думала, чего хочу я? — в его голосе прорезался металл. — Все те ночи, что ты приходила сюда, пока твой муж ждал тебя дома? Вся эта ложь? Все то, что ты обо мне знаешь, что должно было оттолкнуть тебя, но ты все равно возвращалась? — Он горько усмехнулся, и в его глазах мелькнула настоящая мука. — Я пленник женщины, которая не может меня полюбить. Но я не слепой, Астория. Я видел, как ты на меня смотришь. И не мог ответить. Понимаешь? — он почти сорвался на крик. — Для меня всегда была только она! Мы с ней из одного теста… просто она этого не видит. А мы с тобой… — он опустил взгляд. — Поверишь, если я скажу, что мне жаль Малфоя? Кровь отхлынула от ее лица. Слабость была такой внезапной, что она пошатнулась. — Нет, — прошипела она. — Не поверю. Ты давно утратил способность сочувствовать. Я говорила Драко: все, к чему прикасается Министерство, умирает. Потому что я видела! Я видела, что они с тобой сделали! — Слезы обжигали кожу. — Они тебя сломали! — И кроме тебя, это никого не волнует, — его голос снова стал ледяным. Он повернулся к выходу. — Думаю, разговор окончен. Астория бросилась за ним, ее внутренности скрутило от паники. Подожди. Пойми. Полюби. Без него ее мир был просто набором бессмысленных дней. — Подожди! Он выскользнул в переулок. За его спиной ударил издевательский хохот Фенрира, и тяжелая дверь захлопнулась, отрезая ее от тепла и света. Снаружи было темно и сыро. Дрожащими пальцами она вытащила палочку. — Люмос. Бледный свет выхватил ее из темноты, превратив в призрака — исхудавшую, с огромными, лихорадочно блестящими глазами. Как банши, — мелькнула у Маркуса отстраненная мысль. Ее признание оставило в животе неудобное, давно забытое чувство. Укол чего-то похожего на жалость. Или вину. Она не сделала ему ничего плохого. Она просто его любила. — Астория, — выдавил он, протягивая руку, чтобы коснуться ее плеча, но она отпрянула, как от огня. Ее хрупкое тело трясло от беззвучной ярости. — Не смей! — Как скажешь, Гринграсс, — отрезал он холодно, намеренно используя ее девичью фамилию. Он развернулся и пошел прочь, оставляя ее одну в узком колодце переулка. — Ты не можешь просто уйти! — ее крик был полон отчаяния. Она рванула за ним. На изломе переулка, в тени старой арки, он остановился. Там, едва различимая в темноте, стояла фигура. Пэнси.

***

Комната тонула в чернильной темноте, сквозь которую не пробивался даже свет далеких звезд. Снег за окном глушил все звуки, превращая мир в безмолвное белое полотно. Гермиона не видела его лица, не различала даже светлых волос на подушке, но она чувствовала его всем своим существом. Его тепло, его запах, ровный и мирный ритм его сердца под ее ухом. Она прижалась теснее, вплетаясь в это спокойствие. — А у тебя? Его голос вырвал ее из дремоты. — У меня — что? — Она знала, что в этой темноте он ухмыляется. — Мечты. Были раньше? Она замерла, продолжая бессознательно чертить пальцем узоры на его коже. Какой странный вопрос. Какой неуместный. Он знал. Конечно, он знал, какой была ее жизнь — вечный марафон на выживание, где за спиной всегда дышала тень страха. Остановишься — и случится непоправимое. На мечты просто не было времени. Даже брак с Роном, теперь кажущийся призраком из другой жизни, не оставил после себя общих планов, лишь горечь несбывшегося. И вот теперь, в объятиях последнего человека на земле, которого она ожидала полюбить, ей предстояло заново учиться мечтать. Драко едва заметно повел плечом. — Прости. Не стоило. Она села, выпуская его из объятий. Тяжелые кудри рассыпались по голым плечам. — Нет, все в порядке, — ее голос был тихим, но твердым. — Просто… меня об этом никто не спрашивал с тех самых пор, как пало Министерство. — Она прикусила губу, собираясь с мыслями. — Я не думала об этом. А ты? Все, что было после… Ты хотел такого будущего? Он долго молчал. Его вздох был почти беззвучным. — Мою жизнь выбирали за меня. Работу навязали. Жениться приказали. Все это было лишь фасадом, показухой, — он говорил медленно, осторожно, не глядя на нее. — Единственным настоящим в той жизни был Скорпиус. — На мгновение он все же встретился с ней взглядом, и в его глазах блеснуло что-то отчаянное. — Все это не имело смысла, пока ты не ворвалась в мою жизнь, Грейнджер. И какой бы дерьмовой она ни была сейчас, — на его губах появилась кривая усмешка, — я лучше проживу остаток дней в этом страхе с тобой, чем вернусь в ту безупречную пустоту без тебя. Хрупкая улыбка коснулась ее губ. Их пальцы переплелись в темноте. — Беру тебя на слово, — прошептала она и коснулась его губ, легко, почти невесомо. — Все случится завтра, — напомнил он, снова прижимая ее к себе. — Меньше чем через сутки мы уходим. Начинаем все с чистого листа, Гермиона. Она видела надежду в его глазах, и эта надежда была заразительной. Она позволила себе в это поверить. Выбор сделан. Ее будущее — с ним. Будь то потоп или пламя. — Знаю, — кивнула она. — И я ни с кем другим быть не хочу. Я люблю тебя. — И я тебя. Его губы коснулись ее лба, оставляя на коже тепло. Это тепло жило в ней, пока он накидывал зимнюю мантию, чтобы уйти на последнюю встречу с Пэнси — проверить их план на прорехи. Небо за окном уже начало сереть. Гермиона проводила его до двери, подарив прощальный поцелуй, и долго смотрела, как его силуэт растворяется внизу, на крошащихся бетонных ступенях. Потом ее взгляд упал на комод, на ее палочку. Осторожность была вписана в ее кровь годами войны. Не думая больше ни секунды, она крепко сжала древко и бесшумно пошла следом. Доверять Пэнси было необходимостью, но проверять — инстинктом самосохранения.

***

Небо над Темзой было цвета мокрого асфальта. Ветер, рождавшийся над стылой водой, резал щеки до онемения, заставляя зубы стучать. Пэнси куталась в мантию, но холод пробирал до костей. Она почти бежала по пустынному переулку, нарушая нетронутую белизну снега уродливыми, глубокими следами. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Мысли — лихорадочный, бессвязный рой. Астория. Любила Маркуса. Все эти годы. Астория, жена Драко, любила Маркуса Флинта. Абсурд. Безумие. Мир окончательно сошел с ума, закрутив их всех в уродливый узел неразделенной любви. Пэнси любит Драко. Драко любит Грейнджер. Астория любит Маркуса. А Маркус… Маркус любит ее, Пэнси. От этого осознания на мгновение перехватило дыхание. Она выдохнула облачко пара, прошептав в морозный воздух: «Невероятно». Завернув за угол, она увидела его. Темный силуэт на фоне серой стены, неподвижный, как изваяние. Драко ждал, как и обещал. — Я… — она хотела сказать слишком много, но времени не было. Воздух между ними звенел от напряжения. — Паркинсон. Стоило ли рассказать ему про Асторию? Может, они бы посмеялись над этим вселенским абсурдом, и лед между ними треснул бы. Хотя какая разница? Он никогда не любил жену. И никогда не полюбит ее. Она опоздала. Момент был упущен, раздавлен сухим, трескучим смехом, что раздался за их спинами. — Надо же… А кто-то мне врал. В сером утреннем свете Маркус казался призраком. Его лицо было вылеплено из воска — мертвенно-бледное на фоне черной одежды и спутанных волос. Но улыбка была живой. И хищной. — А я-то думал, ты умер, дружище. Даже скорбел, представь себе, — его голос был обманчиво-мягким, почти ласковым. Он сделал шаг вперед. — Такая невосполнимая потеря для Министерства… — его темные глаза блеснули злой радостью, когда он остановился посреди улицы и медленно поднял палочку. — А вот ты. Жив и здоров. Палочка Драко оказалась в его руке в то же мгновение. Движение было плавным и смертоносным. — Еще шаг, Флинт, и он станет для тебя последним. Смех Маркуса был похож на скрежет металла по стеклу. — А иначе что? Что ты сделаешь? Что еще ты можешь у меня отнять, Малфой? Чего еще не успел? — Ты больной, — ледяным тоном процедил Драко. — От одного твоего вида тошнит. — Думаешь, я не знаю о ребенке? — смех Маркуса был рваным, безумным. — Думаешь, удастся обмануть Министерство? Сбежать со своей грязнокровкой? Слово ударило Пэнси по лицу, как пощечина. Не раздумывая, она сделала шаг вперед, вставая между ними, инстинктивно заслоняя Драко собой. Маркус заметил это движение, и его улыбка стала еще уродливее. — Как это жалко, Пэнси. Все еще готова сдохнуть за ублюдка, который скорее трахнет шлюху на улице, чем посмотрит в твою сторону. — Его палочка дрожала в руке, выдавая ярость, кипевшую под ледяной коркой насмешки. Пэнси вскинула подбородок. Гордость была ее последним щитом. — Никакие твои слова не заставят меня полюбить тебя, — прошипела она. — Можешь называть меня жалкой, но тебе достаточно посмотреть в зеркало, чтобы увидеть настоящего ублюдка. — Горячие слезы покатились по щекам, обжигая замерзшую кожу. — Заткнись! — Ты думаешь… — Заткнись! — взревел он, одним движением пересекая улицу и грубо отталкивая ее в сторону, как надоевшую вещь. Она упала в сугроб у стены. — Маркус! Захлебывающийся от отчаяния крик остановил время. Он резко обернулся. Голова кружилась от боли и ярости. На другой стороне улицы, у выхода из переулка, стояла Астория. Ее глаза были широко распахнуты от ужаса. — Зачем ты здесь? — выдохнул он. — Я же сказал тебе… — Он качнул головой, потерянный на одно бесконечное мгновение. Этого хватило. Драко рванул вперед. — Остолбеней! Красный луч сорвался с конца его палочки. Мир погрузился в вязкую, тягучую тишину. Драко видел, как заклинание летит прямо в грудь Флинту. И видел, как в тот же миг Астория, издав тихий всхлип, бросилась вперед, толкая Маркуса с траектории удара. Заклятие ударило ее. Ее хрупкое тело отбросило назад, и она безвольной куклой рухнула на покрытую льдом брусчатку. Глухой, страшный стук. Наступила мертвая тишина. Драко рухнул на колени, не в силах оторвать взгляд от неподвижного тела на земле. Мир сузился до этого маленького, сломанного силуэта. — Сука! — дикий, животный вой вырвался из горла Флинта. Он метнулся к упавшей Астории, его лицо исказилось от ярости и чего-то еще — чего-то похожего на ужас. Драко вскочил на ноги, его палочка снова была наготове. Переулок вспыхнул нестерпимым зеленым светом. Крик Астории оборвался, не успев начаться. На мгновение воцарилась абсолютная тишина. Маркус стоял над ее бездвижным телом, его палочка еще дымилась, а лицо исказила маска безумия — смесь ярости, неверия и ужаса. Он убил ее. — Что ты наделал? — выдохнул Драко, глядя на неподвижное тело своей жены. Той, которую он никогда не любил, но которой клялся защищать. Он рухнул на колени рядом с ней, коснулся холодной щеки, и в этот момент мир для него почернел. — Я не… Звериный рык вырвался из горла Драко. Он бросился на Флинта, сбивая его с ног, не давая договорить. Они покатились по грязному снегу в яростном клубке, обмениваясь ударами. Флинт взревел, ударив его ногой, и сумел вырваться. Переулок замелькал вспышками заклятий. Флинт дрался грязно, но эффективно, и его глаза горели безумием. — Экспеллиармус! — рявкнул он, и палочка Драко отлетела в сторону. Этого было достаточно. Флинт вскочил на ноги, его бледное лицо залил нездоровый румянец. Он утер кровь с разбитой губы и нацелил палочку на безоружного Драко. — Твоя очередь, Малфой, — выплюнул он. — Авада Кедавра! Но голос, разрезавший морозный воздух, был не его. Зеленый луч ударил Маркуса в спину. Удивление застыло на его лице, когда он мешком рухнул на землю, замертво, в паре дюймов от Драко. Его распахнутые глаза смотрели в пустоту. Сердце Драко оглушительно забилось в груди. Он медленно обернулся. Посреди улицы, освещенная жестоким утренним светом, стояла Гермиона. Слезы текли по ее щекам, но рука, сжимавшая палочку, не дрожала. Ее лицо было твердым, как камень. — Он убил нашего ребенка, — прошептала она, и в ее голосе была вся боль мира. В этот миг что-то внутри нее окончательно сломалось. Маркус Флинт был мертв. Но Драко знал: теперь Министерство начнет расследование. Непростительное заклятие оставит след. Угроза была куда серьезнее, чем один безумец. И тогда Драко увидел. В ее руке была его палочка. Палочка из боярышника. Вся кровь отхлынула от его лица, но внутри, сквозь ужас, пробилось странное, отчаянное облегчение. Слава Мерлину. Они придут за ним.