Багровый луч надежды

Невилл и Луна сидели на одном из мягких диванов за чаепитием в Мемориальном медицинском центре имени Фрэнка и Алисы, наблюдая, как пар извивается над их чашками горячего шоколада. По дороге с вокзала они почти не разговаривали, но это было для них привычно. На самом деле Невилл находил в этих молчаниях настоящее утешение; он никогда не был болтливым, и Луна это прекрасно понимала. Она понимала многое — и именно это сделало её такой хорошей подругой. Сердце заныло — и Невилл поспешил сделать глоток напитка, чтобы скрыть внезапный дискомфорт. Даже брак, двое детей и целая эпоха времени не смогли облегчить болезненное чувство тоски по несбывшемуся. Он всегда был для Луны другом, одноклассником, доверенным лицом, но никогда — возлюбленным. Он взглянул на неё украдкой, снова отхлебнул горячего шоколада. — Что-то не так, да? Тишина в комнате сделала его мягкий голос особенно громким. Было поздно, большинство пациентов спали в своих палатах этажами выше. Часы для посещений ещё не наступили, и кафетерий пустовал — только они двое нарушили тишину. Луна взглянула на Невилла, слегка поджала губы. — Нет, не думаю, — начала она с явной неуверенностью. В её голосе Невилл почувствовал тревогу, смятение и даже некий страх. — Не думаешь? — мягко повторил он, осознавая, что ей не хотелось говорить, и давая понять, что всегда готов выслушать. Он поставил кружку, провёл рукой по растрёпанным каштановым волосам, пристально глядя на Луну, которая задумчиво водила пальцем по краю своей кружки. Она вздохнула: — Просто… Единение, понимаешь? В последнее время я чувствую, что единства не осталось. Боюсь, мы не добьёмся цели, если будем думать… о другом. Невилл задумался, тщательно подбирая слова. Он редко думал о Единении, и порой ему казалось, что он ошибся, выбрав Уэльс и больницу вместо передовой. Им ведь был нужен он — так же, как когда-то был нужен Хогвартсу. — О другом? — повторил он, подталкивая её продолжить. — Мы все напряжены, понимаешь? Будто над нами нависло нечто такое, что нельзя стряхнуть. Отец всегда говорил: если нарглам позволить… Невилл ласково прервал её, касаясь руки. — Луна, нарглы не сводят с ума всех подряд, — мягко заверил он. Со временем он привык к странным мыслям Луны, даже научился их любить — они напоминали ему о светлых, школьных днях. Она отвернулась; щёки порозовели. — Я знаю. Просто все постоянно ссорятся, и мне страшно. Невилл протянул ей руку; их ладони соприкоснулись. Её рука — такая же бледная, как её волосы и глаза; его — вся в шрамах; память о прошлом. — Перестань бояться, — сказал он. — И без этого тяжело. — Ты не знаешь, что мне довелось увидеть. — Знаю, — напомнил он, — я тоже повидал немало боли и смерти, Луна. И мы оба знаем: чтобы бороться с Министерством, нужно верить. Они хотят, чтобы мы чувствовали себя жалкими и уничтожали всю оставшуюся в нас жизнь. Мы не позволим. Луна молча смотрела на Невилла, на то, как внутренний свет загорается в его глазах, когда он говорит о том, во что верит. В чём-то он был всё тем же мальчиком, которого она знала в Хогвартсе — преданным и верным. Её тёплые пальцы сжали его руку крепче, и тишина наполнилась спокойствием. Шоколад был допит, врем давно перевалило за полночь. — Можем аппарировать ко мне, если ты не против. Или остаёмся здесь? — спросил Невилл, глядя на неё в полумраке. Луна улыбнулась, разглядывая усталое, измученное лицо. — Ты выглядишь уставшим. Давай останемся. Комната для гостей была скромной: кровати, да всего несколько ящиков. Никто не хотел никуда идти — снегопад усилился. Невилл оставил Луну переодеваться. А она босиком подошла к окну, где холодный свет ночного неба и тусклая луна рвались из‑за облаков. Она смотрела и чувствовала: что-то происходит. Что-то хорошее.

***

Хлопья, падавшие с ночного неба, были большими и белыми, мерцали как звезды на предрассветном, бледном небосводе. Когда Пэнси, Драко и Гермиона пробиралась по самым укромным закоулкам Лондона, снег шёл так густо, что невозможно было разглядеть что-либо дальше вытянутой руки. Никто не говорил ни слова после бегства из Министерства — всё внимание было приковано к тому, чтобы уйти как можно скорее и ни за что не оборачиваться. Драко шёл впереди, по мокрой земле, освещая путь слабым светом своей палочки. Гермиона держалась рядом — бледная, перепачканная, полная решимости. Позади шла Пэнси с палочкой наготове. У всех троих был облик людей, доведённых до изнеможения и отчаянья. Но говорить им было не нужно — они знали, в каком они положении. У реки Драко остановился — не зная, куда идти дальше и чувствуя, что лёгкие не выдержат ещё одного ледяного вдоха. Как только он замер, боль обрушилась на него, и он согнулся, издав стон. — Драко, нельзя останавливаться! — прошипела Пэнси, едва дыша. Позади них река быстро текла между серыми, покрытыми льдом берегами. В столь ранний час вокруг никого не было, и Пэнси это радовало. Ответа не последовало, только тяжёлое, сдавленное дыхание Драко. Сердце Гермионы колотилось так, будто за ней всё ещё гнались. Как ни старалась она успокоиться, сердце не слушалось. Пока утро туманно входило в город, Гермиона глянула на Пэнси, стоявшую слева — чёрные волосы оттеняли бледное, грязное лицо, а глаза казались почти чёрными. Это ради этой женщины, ради этой ситуации я предала тех, кто заботился обо мне? Вина почти раздавила и уничтожила её. Гермиона вздрогнула, снова вспомнив ту беспомощность и страх, что охватили её летним днём когда-то давно. Она чувствовала то же пламя, слышала жестокий звон смеха Пэнси. Вся боль, белые шрамы — всё всплыло в памяти. Но она спасла тебя! Значит ли это, что ее можно было простить за один поступок? Было ли это избавлением? Ради чего она это сделала? Гермиона наблюдала, не отрываясь, как Пэнси опустилась на колени на свежем снегу, шепча заклинание, чтобы помочь Драко дышать. И вновь Гермиона была потрясена её самоотверженностью — женщина, чьё сердце, казалось, никому не открывалось. Она была жестока, но способна на невероятную преданность и любовь, которую Гермиона прежде не видела. Она не смогла меня убить. Она спасла мою жизнь, потому что любит Драко, как я. Она отдаст все, чтобы он остался жив. Отправит его прочь ради его безопасности. Смогла бы я? Кто бы смог? Искупила ли она свои грехи? А Драко? А я? Мы все? Гермиона, задыхаясь от слёз, открыла глаза и увидела, как Пэнси помогает Драко подняться. Гермиона подошла, взяла его мокрую руку. — Она права, — сказала она, глядя на его мертвенно-бледное лицо. Драко лишь кивнул, его зубы стучали, губы беззвучно шевелились. Ветер свистел в переулке, Пэнси шагнула вперёд. — Сейчас праздники, — заметила она ровным голосом. — В магазинах будет полно народу. Все покупают всё в последний момент. — Она взглянула на них, лицо было белым, решительным. — Слейтесь с толпой, — закончила она. — Найдите кого-нибудь, кто уезжает из города, и отправьтесь с ним. Ни аппарируйте, ни пользуйтесь каминами. Кто знает, где Министерство расставило ловушки?

***

Луна знала, что все любят Невилла — в нём почти не было ничего отталкивающего. Пациенты приходили напуганными и одинокими, и что‑то в этом слегка грузном, обаятельно неловком целителе сразу внушало доверие. Он говорил так мягко, что самые взволнованные пациенты успокаивались. Он нес свет, который помогал больным находить пусть маленькую, но надежду среди страдания. И никогда не жаловался на заметные шрамы и не страдал из‑за прихрамывающей походки. У него была ласковая улыбка, ангельский смех и решимость человека, познавшего и радость, и ужасы. Луна знала: если бы не Гарри, Невилл исполнил бы пророчество. Она не сомневалась в его храбрости — пусть он и прятал её за кроткой улыбкой и безмерной скромностью. Он преуменьшал свою роль, хотя не раз жертвовал всем ради других. Её самые светлые воспоминания после падения Министерства связаны с Невиллом — с тем, кто любил её, несмотря на то, что она выбрала другого. Рольф был самым умным и добрым человеком, которого она знала, и решение выйти за него было самым верным — несмотря на путаницу чувств к Невиллу. Но она не жалела о выборе и молилась каждую ночь, чтобы её умерший муж был где‑то счастлив. И именно об этом она думала на следующее утро, наблюдая за Невиллом, который склонился над пациентом, тихо разговаривая с пожилым мужчиной и промывая ему страшную рану на бедре, источавшую противную, ядовито-зелёную жидкость — наверное, остатки режущего проклятья. Если персонала было мало, Невилл всегда заступал на дежурство сам, работал наряду со всеми. Глаза Луны наполнились слезами, она поспешила их вытереть, боясь показаться нелепой. Не желая сталкиваться с этим, она занялась грязными бинтами, сложила их в пластиковый тазик. Невилл повернулся к ней и улыбнулся. — Готова? Я столько всего хочу показать, — сказал он с воодушевлением. Луна улыбнулась, кивнула, и они пошли по большой палате к дубовым дверям, ведущим в коридор. Там они остались наедине: она наблюдала, как Невилл осторожно ступает к лестнице. Больница была светлая и чистая, с высокими потолками и огромными окнами даже в коридорах — всё по проекту Невилла. Он знал, как его мать любила простор и свет, а отец — порядок. В больнице сочетались вкусы обоих, и Луна считала это гениальным. Она любила бывать там — вдали от Англии, Лондона, Единения, смерти и насилия. Иногда ей было стыдно за то, что она мечтала сбежать навсегда в Уэльс, забрать Лоркана и Лисандера, несмотря на свой долг. Когда не могла понять свои слабости — винила вредителей разума, как отец. — Ты о чем-то размышляешь, — заметил Невилл. Вновь возвращаясь к вчерашнему разговору. Голос Невилла эхом раздался в мраморном коридоре, пока они медленно двигались к лестнице. За дверями доносились шорохи, приглушённые голоса, кашель, плач и стоны — как единый, многоголосый хор. Луна вздрогнула. — Не совсем, — улыбнулась она натянуто. Повернувшись, Луна заметила, как Невилл хромает сильнее обычного. Иногда его походка казалась почти нормальной; но сегодня травма явно давала о себе знать. — Хочешь узнать, что я думаю? Думаю, тебе нужен самый лучший целитель для самого себя. Невилл улыбнулся. — Забыла? Я и есть лучший целитель в Уэльсе, — презрительно заметил он. — Всё в порядке. Луна закатила глаза; нежно упрекнула взглядом, но Невилл отмахнулся. — Это было неудачное проклятие. Могло быть хуже. Я мог бы умереть, но все еще жив. Не хочу зацикливаться на прошлом. К тому же, кусты клубники наконец дали плоды, и я придумал рецепт зелья… Но несмотря на лёгкость беседы, когда они подошли к лаборатории, где Невилл хранил ингредиенты и работал над опытами, ему не удавалось забыть, что Луна задела его за живое. Жизнь несправедлива — он стремился помочь Единению, а оказался просто целителем. Кому он вообще нужен?

***

Пожилой мужчина вышел из кабины грузовика с припасами для рождественской ярмарки. Всё вокруг кипело от суеты: кто‑то совершал последние покупки к праздникам, кто‑то просто гулял. Пэнси оказалась права: людей было слишком много, чтобы кто‑то мог их заметить. Гермиону закутали в длинный чёрный плащ, а Пэнси наложила чары, и если бы министерский чиновник выбрался за покупками — никто бы не узнал её. Драко предпочитал не рисковать. — Нам нужно выбраться из города, — сказал Драко водителю, пытаясь звучать не слишком отчаянно. Тот почесал затылок: — Нет проблем. Я еду на север. Могу подбросить вас по пути. Гермиона вздохнула с облегчением — эти слова были спасением. Она покидала Лондон, становилась свободной! Неужели? Сердце ликовало, особенно когда Драко впервые за долгое время улыбнулся. — Спасибо! Мужчина кивнул и улыбнулся ей в ответ: — Скоро буду отправляться. Мой грузовик — там, за ярмаркой, у реки. — Хорошо, — согласился Драко; Гермиона заметила, как его лицо разрумянилось. Он повернулся к ней и Пэнси: — Пошли, — сказал он, переплетая застывшие пальцы с Гермионой. Пэнси почувствовала, как у неё ёкнуло сердце — Драко держал руку грязнокровки. Её это разрывало, но она утешилась тем, что поступила правильно, и её путь здесь заканчивается. — Выходите, — выдавила она. Радость Драко сменилась замешательством. Он протянул руку Пэнси нерешительно, но та покачала головой. — Ты ведь идёшь с нами, да? В голосе была неуверенность. — Ты знаешь, что не могу. — Ты с ума сошла?! Ты не можешь остаться! — Лондон — мой дом. — Нет, Лондон — ад! Драко сделал осторожный шаг, потому что Пэнси стала похожа на загнанное животное. — Послушай, всё, что между нами было — до и после Министерства… ты и я… Пэнси резко остановила его жестом. — Я не изменю решение, Драко. Лондон — мой дом. Министерство… Она запнулась, пытаясь не смотреть в глаза, и решилась на честность: — Я спасла тебе жизнь. Ведь не могу жить в мире, где тебя нет. Но это не связано с моим отношением к Министерству. Я принадлежу ему. — Они уничтожат тебя! Драко казался отчаянным; никогда не думал, что будет так переживать за Пэнси и её судьбу. — Во мне мало что осталось. Он смотрел на женщину, с которой когда-то был друзьями, то врагами, которую одновременно уважал и не выносил. Он понял: это — их прощание. Решение оставить все позади было для него окончательным. Обернётся — и пути назад нет. — Ты не можешь остаться, — сказал он сдавленно, сдерживая чувства. Пэнси только посмотрела, а потом едва заметно улыбнулась и опустила голову. — Я не могу уйти. Она взяла его лицо в ладони. — Делай, что должен; это всё, на что мы способны. Я сделала своё, теперь очередь за тобой. В её лице не было страха, ни одной читаемой эмоции. Позади вновь зажила чужая жизнь — шумы, крики, гудки, голоса покупателей. — Как только поймут, что происходит, они отправятся за вами. — Нет, им нужна ты. Они будут охотиться за тобой. Пэнси улыбнулась с горечью. — Ты и это твое глупое сердце, — вздохнула она. Глупо надеяться на невозможное, и каждое мгновение с ним делало прощание только больнее. Она смотрела в лицо: там отразилось удивление, недоверие. Она впервые почувствовала, что он смотрит на неё, а не сквозь неё. Она не просто помеха, а кто-то — кто важен. Нет, надеяться было бесполезно. — Я люблю тебя, — прошептала она, опустив руки. — Береги себя. И уходи. В этот момент по улице пронесся порыв ветра, люди вокруг зашумели. Водитель грузовика подошёл, давая знак. Драко понял — это конец. В голове звенели её слова. — Я знаю. Его ответ был самым искренним. — Если бы ты знала, как это для меня важно, Пэнси, ты бы пошла с нами. Она отступила, слёзы навернулись на глаза. — Береги себя, Драко. Пэнси бросила ещё один взгляд — и окончательно увидела, что Гермиона, стоявшая рядом, была для Драко всем. — Будь счастлива. Слова прозвучали сдавленно и слезливо, а пальцы сжали край мантии — не столько от холода, сколько от боли прощания. Драко улыбнулся робко, и это выражение Пэнси запомнила навсегда, прежде чем исчезнуть во влажной, снежной толпе. Она приказала себе не думать больше о потере и сосредоточиться на пути в Министерство до того, как Беллатриса проснётся. Пэнси затерялась в толпе сразу. Драко остался стоять, чувствуя, как опустошение проникает в душу. Он не мог понять, что именно она для него сделала и чего лишила себя сама. В окружении движущейся жизни он был недвижим, словно статуя. Вдруг рядом оказалась Гермиона, её рука скользнула в его ладно . — Надо идти, Драко, — прошептала она, и он кивнул. Она повела его. Сам он не мог идти, и с её помощью они добрались к мосту и стоянке.

***

Белластриса Лестрейндж перекатилась по мокрой, грязной земле, нащупывая палочку. Первые две попытки не увенчались успехом, но наконец пальцы сомкнулись на знакомом древке. — Люмос, — хрипло проговорила она, и тьма расступилась под лучом света. Голова гудела, воспоминания были обрывочны, но главное… — Малфой! — Вопль сорвался с губ, пока она поднималась, опираясь на руки. Справа лежала Пэнси Паркинсон. Пэнси зашевелилась, будто пробуждённая криком. Она открыла глаз, застонала , перекатилась по сырой земле, снова закрыла глаза, заставляя себя не паниковать. — Вставай! Вставай, ничтожная девчонка! Редукто! Пэнси Уклонилась, почти автоматически, и, поднявшись, встретилась взгляд полубезумной начальницы. В глазах Беллатрисы горела багровая ярость. — Что случилось? Где Малфой?! Пэнси молча наблюдала, как Беллатриса начала метаться по коридору, чёрные волосы спутались, лицо было бледным, искажённым ненавистью. — Фенрир! Пэнси сдержалась, не сказав, что Фенрир тоже лежал тут, около камеры Гермионы — с ним было покончено. Беллатриса с ревом понеслась дальше, и Пэнси скользнула в тени, надеясь, что это даст Драко время уйти из Лондона. Через считанные минуты после пробуждения в подземельях Министерства Беллатриса Лестрейндж приказала перекрыть всю каминную сеть. К вечеру была наложена слежка на все незарегистрированные перемещения и на аппарацию без официального разрешения. К ночи — изъяты все подозрительные или неучтённые порталы. Беллатриса использовала весь ресурс, выжимая из подчинённых последнее — чтобы никто не ушёл из города незамеченным. Она отчаянно хотела найти Драко и покончить с попытками побега. Но, возможно, к счастью, тот, кого она искала, спокойно устроился на заднем сидении магловского грузовика, держа за руку любимую женщину и спасаясь без помощи магии. Министерство, уверенное, что ни один чистокровный маг не опустится до уровня магла, не учуяло обмана. Так они покинули Лондон — в молчании, в темноте, в страхе перед будущим.

***

Даже посреди зимы у Невилла был особый дар — клубника в его парнике росла такой же чудесной, как и летом. Ягоды были крупными, ярко-красными, со свежей листвой. Луна восхищалась ими, деликатно проведя ладонью по листьям. — Такие красивые, что прямо хочется съесть, — сказала она, улыбаясь. — Съешь — прокляну. Будешь с желейными ногами три дня, — пригрозил он, хотя взгляд был веселым. — Только дождись, когда прочитаешь статью, которую я нашёл… Невилл замолк, увидев строгий взгляд Луны — тот, каким она раньше смотрела на шалости своих мальчиков. Обычно забота Луны не раздражала его, но сегодня терпения не хватило. Он говорил с нехарактерным раздражением: — Я не буду обсуждать, что меня тревожит, ладно? Он просто не мог говорить об этом. Подойдя к окну, Невилл посмотрел на ухоженную дорожку у госпиталя и вздохнул. Он знал, что приносит пользу, но это не то, чего ему хотелось. Он хотел быть на передовой, как в Хогвартсе, с Гарри, Роном и Гермионой. Тогда он чувствовал себя нужным, значимым… А теперь был инвалидом, который с трудом справится даже с пикси! Он не оглянулся: знал, что Луна ждёт момента поддержать его добрым словом… от чего его воротило. Не она же была вынуждена прекратить борьбу, не она хромает, не она… Невилл мечтал остановить время. Хотел вернуться в тот день, до первого боя, когда Хогвартс пал, — до проклятия, ставшего причиной вечной немощи. Теперь он был хорош только для травологии и целительства. Больница, работа, служение — всё это порой казалось тюрьмой памяти. Он совсем не похож на родителей. Он — трус, и в этом не было никакого выбора. Позади послышались лёгкие шаги Луны. — Я видела предсказание, как у профессора Трелони, — произнесла она. Невилл тяжко вздохнул. Лучше слушать её предсказания, чем сочувствие. — Да? — спросил он наигранно. — Всё изменится, — сказала Луна, явно веря в свои слова. Невилл посмотрел на неё — знакомая полусонная улыбка тронула её губы: он любил этот взгляд. — К лучшему или худшему? Боюсь даже спрашивать. — При любых переменах есть что-то хорошее и что-то плохое. Он задумался и согласился. Луна взяла его за руку. — Мне жаль, что тебе больно. — Не бери в голову, — поспешно ответил он. — Просто я раздражён, чувствуя себя запертым. Как будто кроме всего этого — больницы, выбора, несчастного случая — больше ничего не будет… Может, Луна и права насчёт боли. Потому что он действительно страдал. Не от преследования и зла в новом мире. Невилл глубоко вздохнул и отпустил напряжение, облокотился на огромное окно. Лицо его стало печальным. — И что делать? Луна понимающе улыбнулась. — Ждать. И они просто ждали. Пока госпиталь и жизнь проходили стороной — тихо, незаметно.