Багровый луч надежды

Темнота фургона и мерный стук колес убаюкали Драко и Гермиону, погрузив их в странный сон без сновидений. Сон Драко был тревожным и прерывистым; он то и дело вскакивал, уверенный, что Министерство, Беллатриса или Фенрир нашли их, несмотря на все жертвы и усилия, и что в этот раз... в этот раз все кончено. Но каждый раз, испуганно открывая глаза, он видел лишь Гермиону рядом с собой и слышал гул грузовика, увозившего их прочь из города, к границе Англии. Как он ни старался, ему не удавалось убедить себя, что они в безопасности. Не мог он и выбросить из головы слова Пэнси. Они никогда не прекратят погоню, но так у вас хотя бы будет фора... Его охватило гнетущее чувство, ведь Драко знал — это правда; Министерство всегда будет преследовать его. Так или иначе. Гермиона никогда не будет в безопасности. Не со мной. А я не могу позволить ей так жить. Словно разбуженная его смятенными мыслями, Гермиона застонала. Грузовик замедлил ход и остановился. Жилистый магл-водитель обошел фургон и открыл заднюю дверь, впуская слабую полоску белого зимнего света. — Это конец маршрута, — объявил он. Драко поморщился от вторгшегося света, а мужчина указал на что-то, похожее на небольшую деревню. — Это довольно маленький городок, в основном торговый, знаете ли. После Рождества здесь затишье, но я уверен, найдется кто-нибудь, кто вас приютит, — предложил он с легкой улыбкой. Взяв Гермиону за руку, Драко молча кивнул в знак согласия. Затем он обратился к ней. — Я ведь отдал тебе деньги? — прошептал он, чувствуя себя неловко из-за того, что ничего не знал о валюте маглов. Она кивнула и протянула водителю несколько сложенных купюр. Мужчина взял их с улыбкой, попрощался с ними, а затем поехал по узкой дороге и свернул в переулок. Снег падал редкими хлопьями, и на мгновение воцарилась тишина. — Смотри, — сказала она вдруг, указывая на центр крошечного городка. Ее голос звучал почти околдованно. — Я сто лет таких не видела. Драко повернулся туда, куда она указывала. В центре деревни стояла высокая, скромно украшенная рождественская елка. Сосну увешали разноцветными огнями и большими, искусно сделанными стеклянными шарами. Драко смотрел на лицо Гермионы; он стоял так близко, что видел отражение огоньков в ее глазах. Он понял, что все эти годы принимал как должное елку у себя в Кенсингтоне. Это было просто еще одной нормой; ее ставили прямо перед Рождеством и убирали сразу после Нового года. Большинство лет он ее игнорировал, за исключением того года, когда Скорпиусу исполнилось два. Драко понял, что именно этим Гермиона ему и напомнила его. В ней было то же детское изумление, что он видел у Скорпиуса в то давнее Рождество. Он наблюдал, как елка подрагивает на ночном ветру, позволяя этому чудесному зрелищу отвлечь его от страхов, которые стремительно его нагоняли. — Пойдем, — сказал он тихо, потянув ее за руку. Они подошли ближе к елке, их шаги скрипели на ледяном снегу. Вблизи она была еще великолепнее. — Мне стыдно, — признался он тогда. Гермиона с любопытством взглянула на него. — За что? — За то, что принимал нечто подобное как должное. Она молча кивнула, но он не почувствовал в ее взгляде ни осуждения, ни обиды. — Думаю, это не будет сюрпризом, но мы с Роном никогда не ставили елку. У нас никогда не было дома, так что... это было ожидаемо. Ее слова звучали тихо и глухо, утопая в плотной ткани его мантии. Драко подвинулся, чтобы она могла прижаться к нему, а затем плотнее укутал ее тяжелой шерстью, защищая от холода. — У нас будет, — без колебаний решил он. — Роскошная, вся в красном, золотом и серебряном. Когда он посмотрел на нее сверху вниз, Гермиона смотрела на него, ее глаза блестели, а щеки раскраснелись от холода. Она выглядела завораживающе. — С белыми огоньками, — тихо сказала она. — И со всеми мыслимыми украшениями, — пообещал он. — И с горой коробок под ней, как на тех открытках. Улыбка Гермионы была умиротворенной. Она сокрушила его страх, пусть и на краткий миг, и он, хоть и незаметно, крепче обнял ее. Драко никогда не хотел ее отпускать; он боялся, что ему придется, но он будет держаться так долго, как только сможет. — Подарки не так уж и важны, — со знанием дела сказала она. — Хорошо, что ты так думаешь. Рождество пришло и ушло, а я тебе, конечно же, ничего не подарил. Гермиона подумала, что увидела намек на его усмешку, и поняла, как сильно по ней скучала. С полуулыбкой она потянулась и погладила его по лицу. — Думаю, на этот раз я могу тебя простить, — ответила она. — И я заставлю тебя загладить свою вину. Драко вздохнул. — Готов делать это до конца своей жизни. — Что ж, начни сейчас, — прошептала она, приподнявшись, чтобы он мог увидеть свое отражение в бездонной глубине ее глаз. — Поцелуй меня. Он подчинился, сократив ничтожное расстояние между ними и на несколько мгновений растворившись в женщине, которую любил. Поцелуй, каким бы сладким он ни был, резко оборвался, когда Драко подскочил, почувствовав, как по спине пробежал холодок. — Драко, что... Он шикнул, обернулся и увидел, как одна из теней на краю городской площади шевельнулась. — Кто здесь? В тишине он чувствовал, как стучит его сердце. Их поймали. Все кончено. Они никогда не прекратят погоню, но так у вас хотя бы... — Кто вы? Голос был не таким, как ожидал Драко; это был не гортанный голос его тетки и не дребезжащий, грубый голос Фенрира. Вместо этого голос, казалось, принадлежал... — Ну же, говорите! Она вышла из тени — невысокая женщина, закутанная в плотное пальто и шаль, туго обмотанную вокруг ее круглого лица. Она была ниже Гермионы и шла медленной, размеренной походкой. Она была старше, понял он, и это придало Драко смелости заговорить. — Мы... просто проходим мимо. Его тон был настороженным; он растерял всю малфоевскую гордость, что когда-то в нем была. В конце концов, в этом мире твое имя больше не имело значения, если ты не был на стороне Министерства. Единственное имя, которое имело значение, — то, которым решил называть себя Темный Лорд. Незнакомка остановилась и вгляделась в лицо Драко. Она выглядела доброй, и, словно наперекор ее странной походке, лицо ее было на удивление гладким и мододым. — Неужели? Драко не мог найти слов для ответа; он боялся любого, кого не знал. Она указала на переулок, из которого вышла. — Идемте. У меня есть место для вас двоих. — Мы... — Предпочитаете, чтобы вас здесь поймали? — Поймали? — Сынок, я уже пожила на свете. Вид у тебя до смерти испуганный. К тому же, вы приехали с последней доставкой Тобиаса, а он из Лондона. Всяких людей заносит в этот город. Мы привыкли к гостям. Драко, все еще чувствуя себя неловко, притянул Гермиону ближе и прокашлялся, избегая знающего взгляда женщины. Что-то в ней настораживало, и он почувствовал, как напрягается все сильнее. Тело Гермионы, прижавшееся к нему, тоже было готово сорваться с места в любой момент. — Я же сказал, мы просто проходим мимо, — повторил он едва слышным голосом. — Даже тем, кто проходит мимо, нужен отдых и тарелка горячего супа, — предложила она. Затем заговорщически подмигнула ему. — Если только... вы не бежите от кого-то? Драко и Гермиона молчали, не смея произнести ни слова. В конце концов, зло часто обладало сверхъестественной способностью носить маску доброты. — От Министерства, может быть? У Драко вырвался какой-то звук, похожий на хрип; он подумал, что может задохнуться. Его сердце бешено заколотилось. — Вы знаете о Министерстве? — прошипел он, чувствуя, как Гермиона вздрогнула. — Тогда вы... Она улыбнулась. — Ведьма? — подсказала она с очередной знающей улыбкой. — Разве это такой уж сюрприз? Особенно учитывая, что вы тоже одни из нас. Глаза Драко расширились. — Я просто никогда не думал... — Что семья волшебников может жить в магловской деревне? Ну что ты, мальчик мой, разве никогда не слышал о Годриковой Впадине? Драко поморщился, внезапно подумав о Поттере. Тело Гермионы сильно задрожало, но она не произнесла ни слова. Если ведьма и заметила это, то вида не подала. — В наши дни живешь, где можешь, — быстро сказала она. — Маглы тихие. Я нашла здесь покой. Мой муж нашел работу. Мы поселились здесь сразу после падения Министерства в Англии. Подумали, что лучше убраться оттуда, пока не начался весь этот ад. До этого мне шесть раз пришлось предстать перед Комиссией по учёту магловских выродков! С меня достаточно! Гермиона и Драко все еще не могли найти в себе силы ответить ей, хотя у женщины был добрый голос и еще более добрые глаза. — Идемте, вы, должно быть, голодны, а у меня есть как раз то, что нужно, я полагаю. Еще раз указав на переулок в заснеженной дали, она пошла вперед, и на этот раз Драко и Гермиона последовали за ней. Это был не столько дом, сколько очень скромная лачуга. Жилые помещения состояли из трех комнат и крошечной уборной в задней части. Но все было на своих местах, и комнаты были залиты теплым, гостеприимным светом. Восхитительный аромат ударил им в нос, как только они вошли через деревянную входную дверь. Женщина вошла впереди них и начала снимать шарф и длинное пальто. — Я приготовила гороховый суп с хлебом, так что не густо, но уверена, вам понравится. Она повернулась к ним и снова улыбнулась. На мгновение, когда Гермиона увидела женщину, идущую к ним в темноте, ей вспомнилась ночь с Гарри в Годриковой Впадине и труп Батильды Бэгшот. Незнакомка казалась тогда гораздо, гораздо старше, чем сейчас. При свете она выглядела ровесницей ее родителей, ее жесткие волосы были лишь припорошены сединой, а лицо, хоть и слегка увядшее, все еще хранило следы молодости. — Проходите, садитесь! — поторопила она. — Я принесу вам обоим поесть. Страх сковал их обоих и упрямо не отпускал их сердца, несмотря на тепло и восхитительный запах, что их окружали. Ведьма заметила это и, прекратив движение к кухне, медленно повернулась. — Где же мои манеры? Клянусь бородой Мерлина! Я Виктория Фосетт. Моего мужа зовут Берни, но он вернется с работы утром. Гермиона хотела ответить на проявленную к ней доброту, но была слишком напугана, что это окажется очередным ударом, и не была уверена, что сможет его выдержать. Она и так была почти сломлена. Вместо этого она могла лишь смотреть на женщину, надеясь, что та понимает, что такое страх. Первым заговорил Драко: — Я... моя фамилия Малфой, — осторожно предложил он. Виктория Фосетт на мгновение замолчала, застыв в дверном проеме между крошечной гостиной и кухней. Затем она понимающе кивнула. — Значит, ты Драко, сын Люциуса, да? Его глаза расширились от шока. — Вы знаете моего... знали моего отца? — прошептал он. — Милый мальчик, я знала о твоем отце. Разве не все знали? Он всегда был в курсе всего, мы постоянно читали о нем в «Пророке». И моя дочь говорила о тебе, — закончила она, ее губы слегка дрогнули. — Она была немного старше тебя, если я правильно помню, и ее распределили в Когтевран. Улыбка снова появилась на ее лице, делая ее восхитительно молодой. — Ваша дочь училась в Хогвартсе? — глупо переспросил Драко. Виктория терпеливо кивнула. — Сьюзен Фосетт. Может быть, вы знали... Ее прервала Гермиона, взволнованно откинув с лица плащ, за который цеплялась. — Она была блестящим игроком в квиддич! Я помню! Гарри говорил, что она летает лучше Рона, но я не верила... Виктория рассмеялась. — Да, это правда, — сказала она, и ее глаза на мгновение сверкнули. — И какой же тесный мир, не правда ли? Два бывших студента Хогвартса! Если бы только Сьюзен была здесь. Она слегка нахмурилась, но вскоре снова улыбнулась, хотя на этот раз улыбка была уклончивой. Однако ни Гермиона, ни Драко не стали задавать вопросов. — Ну же, вы двое, должно быть, умираете с голоду! Они сели за шаткий стол, и Виктория с готовностью захлопотала вокруг них, подавая дымящиеся миски с супом и толстые, теплые ломти хлеба. — Ну же, налетайте. Они так и сделали, и Гермионе показалось, что это самая вкусная еда, которую она когда-либо пробовала. Несколько мгновений не было слышно ничего, кроме воя ветра и стука ложек о миски. Когда они почти закончили, Виктория медленно встала. — Почему бы мне не пойти и не приготовить для вас двоих место для сна в задней части дома, а? Гермиона подняла на пожилую женщину глаза, полные слез. Она боролась с ними, но это было почти невозможно, потому что такой доброты к ней не проявляли уже много лет, а Виктория Фосетт была так похожа на Молли Уизли, что это причиняло боль. — Я... мы... не могли бы так навязываться, — пробормотала она. — У вас будут неприятности. Нам нужно идти! Она вскочила на ноги, как испуганный кролик. — Ерунда! Какие неприятности? — Видите ли, я маглорожденная. Слова срывались, и Гермиона почувствовала, как горячие слезы стыда катятся по ее щекам. Она ненавидела себя за то, что плачет, и еще больше за то, что плачет из-за такой вещи, как ее статус крови! — Дитя, не плачь! В этом нет ничего постыдного, по крайней мере, на мой взгляд, — сказала Виктория, хотя ее лицо омрачилось, и тепло из него ушло. — Это не имеет значения, правда? Мы все одинаковы. Слезы не прекращались, и, наконец, Драко обнял Гермиону, боясь, что она его оттолкнет. Она не оттолкнула, а наоборот, вцепилась в него и зарыдала. Виктория подошла ближе и несколько мгновений поглаживала дикие, каштановые кудри Гермионы. — Ну-ну, милая девочка. Она указала на гостиную. — Помоги мне перенести ее туда, а я поищу успокоительное зелье. Берни в свое время воображал себя целителем, — усмехнулась она. — Уверена, в погребе найдется что-нибудь, чтобы ее успокоить. Виктория вернулась через несколько мгновений, прижимая к груди маленькую фляжку. — Вот, — предложила она зелье дрожащей Гермионе, сидевшей на диване. Та безропотно выпила светлую жидкость, и через несколько мгновений дрожь прекратилась. Драко несколько мгновений сидел, держа ее за руку. Она оставалась странно холодной, несмотря на горячий суп, который они только что съели, но его немного утешало то, что она перестала плакать. — Ты в порядке? — прошептал он, целуя ее в лоб. Гермиона не ответила. Дав Гермионе зелье, Виктория вышла из комнаты, и Драко услышал шарканье ее шагов, когда она вернулась в гостиную. Наступила тишина, а затем раздался ее голос. — Идем. Сейчас ты мало чем можешь ей помочь. Драко обернулся и увидел, что лицо Виктории стало суровым. — Нам о многом нужно поговорить.

***

Пембрукшир, Уэльс

Входная дверь коттеджа с грохотом захлопнулась за Чарли Уизли, и Анджелина Джонсон бросилась к окну, чтобы увидеть, как он идет по заснеженной тропинке и исчезает среди голых, печальных деревьев. Она вздохнула и прошептала молитву о его скором возвращении, но ответа не последовало. Ее длинные пальцы бессознательно легли на растущий живот, словно защищая его, и Анджелина смахнула слезы страха и боли. Письмо, которое Чарли уронил, выбегая из коттеджа, было зажато в другой руке, и она посмотрела на аккуратный почерк, теперь расплывшийся от слез. Она не могла перечитать его снова, но каждый раз, когда пыталась забыть ужасные новости, принесенные этим посланием, могла только плакать. Неудивительно, что Чарли вылетел из коттеджа, как будто тот горел! Неудивительно, что каждое утро она просыпалась с чувством, что быстрее ребенка Джорджа внутри нее растет только страх, что она потеряет и его, как потеряла всех и все, что когда-либо имело значение в жизни. Неудивительно, что так много людей сдались! Ради чего стоило жить? Пока тихие слезы скользили по ее кофейной коже, Анджелина осмелилась взглянуть на скомканное письмо в последний раз, прежде чем отбросить его в сторону. Артур и Перси были мертвы. Хотя она не видела ни одного из них уже несколько месяцев, Анджелина была потрясена осознанием, что больше никогда их не увидит. Да, это было больно. Но еще больнее было от того страдания, застывшего на лице Чарли. Больно, потому что огонь, горевший в его глазах, погас при осознании, что его отец и брат мертвы. Так же, как умерли Фред и Молли много лет назад. И Билл. Но тот, чья смерть причиняла ей наибольшую боль… Ее пальцы сжались на опухшем животе. Она подавила рыдание. О, Боже. Джордж. О, Джордж! Я скучаю по тебе! Малыш тоже по тебе скучает! Анджелина встала, уставшая от эмоционального срыва и напуганная тем, что Чарли не отходит далеко от коттеджа, стоящего всего в нескольких милях от побережья у пролива Святого Георга. Иногда он проводил дни на улице, несмотря на холод, глядя на широкое серое море. Хотя он помогал с набором иностранных добровольцев для Единения, Анджелина несколько месяцев назад заподозрила, что Чарли молча прекратил борьбу. Джордж ей об этом говорил. Но сама она не сдавалась… Пока у меня не забрали Джорджа. Небо было странного серебристо-белого оттенка. Она несколько мгновений смотрела на него, прижав руки к ледяному дереву входной двери, вслушиваясь в ожидании характерного стука ботинок Чарли на крыльце. Но звука не было, и ей хотелось плакать. Медленно Анджелина опустилась на пол, свернувшись в клубок и позволив себе еще раз хорошенько поплакать. Она могла плакать так только в одиночестве; когда Чарли был рядом, она старалась быть сильной, потому что он прошел через большее, чем она могла себе представить. Он потерял больше, чем она когда-либо потеряет. Но когда она была одна, Анджелина плакала. Она плакала, потому что влюбиться в Джорджа было слишком легко. Воспоминания о Хогвартсе навсегда будут благословлены и омрачены его памятью: тем, как он всегда заставлял ее смеяться, как он любил Фреда и всю свою безумно большую семью, и как он целовал ее в темноте, когда им давно пора было спать. Слишком много ее мыслей всегда будут пронизаны воспоминаниями о ее Уизли. Она все еще помнила трепет в сердце и то, как глупо себя чувствовала, осознав, сколько времени думает о нем, когда его нет рядом. Так легко любить. Я даже не осознавала. Было легко признать себе, что Джордж был даром небес. В ее сердце никогда не было сомнений, что он — ее вторая половинка. Он научил ее любить и быть той женщиной, которой она стала сейчас. Сбежать с ним было легко; любить его, пока мир рушился вокруг них, — еще легче. Однако к его потере Анджелина так и не подготовилась. Чувство свободного падения, когда она любила его, плакала с ним, жила жизнью и боролась за правое дело вместе с ним, заботилась о нем, пока его сердце разрывалось от гибели его семьи, — все это было для нее волнующим, но крушение, последовавшее за его смертью, причинило больше боли, чем что-либо, что она когда-либо испытывала в своей жизни. Казалось невозможным, что даже смерть могла погасить жизненную силу и радость Джорджа. В нем всегда было что-то, что сияло даже в самые темные времена. Его смех был подобен музыке, а его улыбка служила маяком надежды и ориентиром в мире, в котором она иногда терялась. Но смерть забрала его, оставив ее с разбитым сердцем и в одиночестве. Вздыхая, Анджелина не могла не вернуться мыслями ко всему, что привело к этому моменту. Джордж решил покинуть Единение и искать помощи у Чарли, который жил в Румынии. Для Анджелины не существовало никаких сомнений; она просто последовала за Джорджем, потому что последовала бы за ним на край света. Они ни с кем не говорили — ни с Кингсли, ни с Ли, ни с кем из них. Они просто ушли ночью. Несколько недель они были в бегах. Сталкивались с опасными ситуациями, попадали в стычки, а затем и настоящие битвы. Она хорошо сражалась; Джордж был великолепен. Только… Нельзя жить вечно. На всех войнах бывают жертвы. Одинокая и напуганная, Анджелина отказалась возвращаться и сбежала в Румынию, намереваясь закончить то, что начал ее Джордж. Чарли, шокированный и убитый горем из-за гибели Джорджа, сдержал слово и начал связываться с источниками за пределами Британии в надежде укрепить движение сопротивления. Румыния стала неудобной для кооперации, и вместе они бежали на побережье Уэльса, в крошечный городок у пролива. Именно там Анджелина узнала, что беременна. Даже смерть не смогла заглушить жизнь, которая горела в Джордже Уизли. Слезы текли по ее лицу, пока она пыталась перестать плакать и вытирала влагу тыльной стороной дрожащих рук. Чарли вернется; он всегда возвращался. Она не будет плакать при нем. Она не могла. Медленно Анджелина встала, ее сердце тосковало по мужчине, за которого она никогда не выйдет замуж, и по мужчине, который никогда не воспитает своего ребенка. Небо все еще было того же белого цвета, но вдалеке она увидела приближающегося Чарли; его рыжие волосы ярко выделялись на фоне снега. Она наблюдала за ним почти с любопытством, прижав руки к окну. Вытерев последние следы слез, Анджелина подошла, чтобы открыть маленькую деревянную дверь. — Ты замерзнешь там, — мягко упрекнула она. Чарли переступил порог, стряхивая снежинки со своих огненно-рыжих волос. Хотя она пыталась поймать его взгляд, он отказывался смотреть на нее и прошел через их маленькую гостиную, оставив Анджелину позади. Послание все еще лежало скомканным в углу у окна, и она смотрела, как Чарли поднял его и застонал. Она сделала шаг вперед, а затем заколебалась, увидев, как его тело напряглось от звука ее шагов. Она остановилась и вздохнула. — Мне так жаль, Чарли. Возможно, это был ее голос, или, возможно, осознание того, что он ничего не может сделать, но при ее словах он повернулся, и его лицо исказилось от горя. Быстро двинувшись, она подхватила его, чтобы ему не пришлось плакать в одиночестве.

***

Драко присоединился к Виктории за кухонным столом, и между ними повисла тишина. Она была тяжелой от ожидания, и ничто — ни тепло комнаты, ни яркое сияние огня в очаге — не могло развеять внезапный холодок страха, пробежавший по его спине. Выражение лица женщины, хотя и оставалось добрым, приобрело серьезный оттенок. — Садись, — быстро предложила она, но Драко не мог. Она со вздохом встала и подошла к дверному проему. — У меня есть «Эрл Грей». Хочешь чашечку? Драко молча кивнул. В мире, где удовольствия были мимолетны, а утешения не было вовсе, чай казался идеальной роскошью. Он слушал, как ее шаги эхом отдавались на кухне позади него, как вода наливалась в чайник и ставилась на плиту. Виктория вернулась и снова села за старый стол, наблюдая за ним. На этот раз она не предложила ему сесть, а заговорила низким, серьезным тоном. — Вы в розыске. У Драко ужасно пересохло во рту, когда он уставился на Викторию. Вместо того чтобы показать свой растущий страх, он стиснул челюсти и попытался изобразить презрение. — Неужели? И откуда вам это известно? Если его напускная бравада и произвела на нее впечатление, она этого не показала. Последовала лишь короткая пауза, прежде чем она заговорила. — Я узнала ваше имя, как только вы его произнесли, хотя это не только потому, что моя дочь знала вас, когда вы оба были студентами. Свет от огня отбрасывал на дальнюю стену тени, которые плясали с дикой страстью. Драко не мог смотреть на Викторию, боясь, что она почувствует его страх. Вместо этого он был заворожен, казалось, волшебным танцем огненных теней. Тишина, прежде чем она снова заговорила, показалась двумя жизнями. — Я узнала ваше имя, потому что сегодня утром здесь было Министерство и искало вас. Не в силах больше смотреть на танцующие тени, Драко повернулся к Виктории. — Кто? — Он не назвался. Но с ним были и другие. Драко охватило странное воспоминание; он вспомнил, что чувствовал, будучи маленьким мальчиком, прямо перед наказанием от отца. Страх был тот же, и маленький мальчик внутри Драко хотел рыдать и молить о пощаде. Конечно, у них было время его догнать; Драко забыл, что они могут аппарировать. Какую бы фору ни купила ему и Гермионе Пэнси, та стремительно сокращалась. Они всегда будут преследовать тебя, но так у тебя хотя бы будет фора. В итоге это оказалась чертовски бесполезная фора. — Кто вы, мистер Малфой? — Я никто, а кто вы такая, чтобы думать, что я доверюсь вам настолько, чтобы что-то рассказать? Мрачные глаза встретились с глазами Драко, который был на грани паники. — А какую причину вы дали мне доверять вам? Драко сглотнул полный ненависти ответ. Дыши. Она была права. Просто дыши. Огонь трещал, и вода на кухне начала закипать. Вистория исчезла на несколько мгновений, пока Драко боролся с волнами полного страха и ярости. Когда она вернулась с двумя большими кружками, он вздохнул. — Я пошел против Министерства, — сказал он низким, напряженным голосом. Это был почти шепот. — Они подозревают, что это я, и думают, что женщина, которая со мной... что она что-то скрывает. Виктория молча протянула ему дымящуюся кружку, и они оба посмотрели в сторону комнаты, где на диване лежала Гермиона. — Если они снова ее найдут, то сразу убьют. А меня отправят к дементорам за то, что я пошел против них. Мы сбежали из Лондона несколько дней назад и добрались сюда. Я не знаю, что делать. Я не знаю, к кому обратиться. Он со слезами на глазах посмотрел на нее. — Я не знаю, как ее защитить. Как я сказал, я никто. Она — вот что для меня важно. Мне нужно, чтобы она была в безопасности. Мне все равно, что случится со мной. Дрожа, он сделал глоток горячего напитка, обжигая язык, но боль была приятной. Виктория отставила свой чай и взяла руку Драко, сжав его ледяные пальцы в своих мягких, теплых. — А я сказала, что помогу вам, — прошептала она. — Я больше не верю в Министерство и в то, что они пытаются нам продать. Я не думаю, что я лучше кого-то другого только из-за своего статуса крови. Позвольте мне помочь вам. Драко колебался, хотя в тот момент предложение Виктории было единственной определенностью. — Вы можете не соглашаться с Министерством, но слишком многие согласны. Нет места для разногласий, нет места для свободы мысли. Сопротивление недостаточно сильно, и теперь я, возможно, никогда... — Он запнулся. — Она может никогда не узнать, каково это — жить нормальной, настоящей жизнью. Она будет в бегах до конца своих дней, и даже если она перестанет бежать, они будут угнетать ее, высмеивать и издеваться над ней, а она этого не заслуживает! Мне плевать на всех остальных, но я люблю ее, и я так за нее боюсь! Виктория вздохнула и затем наклонилась к Драко. — Дитя, успокойся, — мягко приказала она. — И перестань быть таким безнадежным! Разве ты не понимаешь, что с таким настроем мы ничего не добьемся? Ты что, не следил за новостями? Сопротивление поднимается по всему Лондону и за его пределами. Группы формируются в крошечных деревнях по всей Англии и даже за ее пределами. Берни дружит с одним парнем, который живет в Уэльсе, и там тоже формируются группы. А еще есть Единение. Мерлинова борода, все о них слышали! Когда Сьюзен узнала, она оставила нас, чтобы присоединиться к ним. Я никогда так ею не гордилась. Драко, который ненавидел, когда его называли «дитя», мог только моргать и смотреть на женщину, которая сидела напротив него с нежной, но грустной улыбкой. Его сердце сжалось от странного чувства родства и тошнотворного чувства вины. Это происходило из-за таких, как он. Из-за Пожирателей Смерти, Министерства, Волдеморта и его извращенного видения нового мира. Страдали хорошие люди, настоящие, из плоти и крови, голодали, их сажали в тюрьмы и преследовали, они умирали и их убивали… Это было несправедливо. Его предплечье болело; это было жестоким напоминанием о том, какую сторону он выбрал. Может, он и передумал, но это не меняло того факта, что когда-то он был причиной многих страданий других. Разве он не был жесток? Разве его палочка не убивала невинных? Разве он не демонстрировал свою нетерпимость и не издевался над беспомощными? Да, все это и многое другое. Он причинил боль Гермионе. Она потеряла их ребенка из-за его ошибок. Она... — Драко. Нежный голос Виктории ворвался в симфонию самоненависти, звучавшую в его голове. Он моргнул, и она снова предложила свою руку, на мгновение обхватив его ладонь. — Здесь вы будете в безопасности на ночь. Мы с Берни не в первый раз помогаем, чем можем. Другие приходили этим путем и уходили, и я молюсь, чтобы они были в безопасности. Я и за вас буду молиться. Переночуйте здесь, а завтра... Он сделал дрожащий вдох. — Вы можете помочь мне обезопасить ее? Она кивнула. — У Министерства мало власти за пределами Англии. Сопротивление слишком велико, чтобы они могли сильно продвинуться в любом случае, но пока что Уэльс безопасен, как и Ирландия. Многие маглорожденные отправляются туда, пока не найдут путь куда-нибудь еще. Я знаю одно место. Драко на мгновение подумал о Блейзе, об обещаниях, которые он дал, и о Невилле Долгопупсе. Прочистив горло, Драко заговорил голосом, который теперь звучал увереннее: — Мы пытались добраться до Уэльса. Если бы вы могли... помочь ей добраться туда, я был бы вам вечно обязан. Виктория на мгновение задумалась, а затем он увидел, как она сделала глоток остывающего чая. Затем отставила чашку. — Есть... способ доставить ее туда. Помочь вам обоим, если вы того хотите. Драко молча смотрел, но не признавался в собственном желании получить помощь. Виктория продолжила низким, настойчивым голосом: — Некоторые из нас помогают таким. Укрывают маглорожденных и переправляют их в Уэльс и Ирландию, где у Министерства меньше контроля. Некоторые из нас есть в Англии, но многие, если не большинство, в Уэльсе, у побережья. Он прокашлялся, снова подумав о Блейзе. — Там есть больница... и человек по имени Невилл. Глаза Виктории расширились. — Да, — прошептала она. — В Кардиффе. Но в большом городе может быть больше наблюдателей. Есть крошечная деревня у пролива, Драко. Сент-Дейвидс. Первой мыслью Драко было ярко-голубое небо с пушистыми белыми облаками и огромный пляж в июле. Его отец был фанатом магического регби, и он провел несколько отпусков в Сент-Дейвидсе на пляже или послушно ходил за матерью по художественным галереям, пока отец часами смотрел матчи между командами, названий которых Драко не мог вспомнить. — Я слышал о нем, — пробормотал он себе под нос. Это был прекрасный, идиллический город, казавшийся бесконечно далеким от ада, через который прошла Гермиона в Лондоне. Виктория прервала его раздумья. — Я уверена, вы знаете о Уизли. У одного из их сыновей там есть коттедж, прямо на побережье у пляжей. Сейчас зима. Бог знает, там сейчас никого нет, и это будет безопасно. Я могу помочь вам туда добраться. Драко посмотрел на стол, разглядывая выцветшее, изношенное дерево с мелкими отметинами и царапинами. Сделав глубокий вдох, он кивнул. В конце концов, все началось с Уизли. И закончится им же. Она заслуживала безопасности и счастья. Она не сможет их обрести, пока не будет свободна. Без меня. Отбросив эту ужасную, невозможную мысль, Драко поднял глаза и с трудом сглотнул. — Да, — сказал он, едва выдавив слова. — Да, это идеально. Идеальное, безопасное место. Его руки лежали на столе ладонями вверх, и Виктория потянулась, чтобы отодвинуть его рукав и обнажить зияющую, ужасную Метку, выжженную на его бледной плоти. — Вы храбрый человек, Драко Малфой. Храбрее, чем вы думаете. Он покачал головой. — Вы ошибаетесь. — Нет, не ошибаюсь. Вы боитесь, но тот, кто храбр, может признать свой страх и встретиться с ним лицом к лицу. И нельзя быть храбрым, если в твоей жизни случалось только хорошее. Вы прошли через ад и бог знает что, и вот вы здесь. Она коснулась его предплечья, нежно, как дыхание. — Они — трусы. А вы встретились с ними лицом к лицу и сумели вырваться. С вами будут происходить хорошие вещи. Вот увидите. Она встала, и наступила тишина, пока Драко яростно моргал, чтобы сдержать слезы. Он не хотел плакать; он не хотел быть тем испуганным маленьким мальчиком, который кричал, чтобы его освободили изнутри. Потребовалось несколько мгновений, но ему удалось взять себя в руки и встать, чтобы присоединиться к Виктории в дверном проеме гостиной. Гермиона спокойно лежала, ее лицо было отвернуто от них, а великолепные кудри цвета корицы и карамели спадали с края маленького дивана. — Идем, — прошептала Вероника. — Давайте-ка я устрою вас двоих на ночь. Завтра наступит быстро, и вам нужно будет уходить. Не говоря ни слова, Драко двинулся, чтобы помочь ей.