Багровый луч надежды

Гермиона сидела неподвижно, словно превратившись в камень, и никакое иное слово попросту не могло передать этого оцепенения. Поезд рвался сквозь пространство, стремительно несся по рельсам, отливавшим сталью и искрами, мимо заснеженных полей и долин, прикрытых утренним инеем, а небеса над головой сияли глубокой и немыслимо чистой синевой, какой бывает только в разгар лета. Но ничего этого она не видела, хотя глаза ее механически следили за бегущими вдаль пейзажами. Все мысли Гермионы оставались позади, где был он. Взгляд Драко все еще горел в ее воспоминании — слишком пронзительный, слишком живой, чтобы так просто исчезнуть. В том взгляде были и печаль, и горькая покорность судьбе, и осознание: он жертвует собой ради них. Ради нее. Чтобы она, его Гермиона, могла быть в безопасности… и счастлива. Счастье. Сейчас это слово вызывало лишь приступ тошноты. Как она могла быть счастлива, если оставила там самую важную, самую драгоценную часть своей души? Тихая дрожь пробежала по телу Гермионы. Разве можно утешаться лишь мыслью о том, что после войны можно будет вновь увидеть Драко? Чем больше она об этом думала, тем меньше это походило на надежду. Мир слишком жесток, реальность слишком беспощадна. И что, если она больше никогда его не увидит? Если он погибнет, возвращаясь в Лондон? Если в Министерстве решат заточить его в Азкабан или подвергнуть худшей, невыносимой каре?.. Что, если минуты на вокзале были их последними минутами вместе? Слезы, когда они все же вырвались, обожгли глаза и щеки. Гермиона нервно моргала, пытаясь удержать их, словно это было самое важное обещание в жизни. Я дала слово Драко. Я пообещала, что буду счастлива… что постараюсь. Это всё, чего он хочет. Мысль эта слегка встряхнула ее, словно кто-то тронул за плечо и вернул дыхание. Она шевельнулась на своем месте, впервые позволив взгляду задержаться на сверкающих снежных просторах за окном, где скорость поезда превращала деревья и поля в белое марево. Никаких больше слез. Не сейчас. Ты уже достаточно плакала, Гермиона. Внутренний голос звучал сурово и холодно, но в этом была необходимость. Она сжала руки, стараясь сосредоточиться на том, что у нее есть. Ей было тепло — мантия, что дал Драко, согревала плечи. Она не голодала — он позаботился и о пище. У нее оставались деньги на новые вещи. И впереди ждали друзья. Она никогда, никогда не думала, что сумеет сбежать. Уехать из Лондона. Вырваться из Англии. И все же чудо случилось. Нет, всё могло быть куда хуже — и она это знала. Десять последних месяцев стали самым страшным временем в ее жизни. Худшее из всего пережитого. И всё же посреди этого кошмара я умудрилась найти любовь. Гермиона выпрямилась, дернула плечами и, даже не чувствуя её, натянула на лицо улыбку. Она должна выжить. Должна! Это было его желание, его мечта. Всё, что сделал для нее Драко, пойдет прахом, если она не выдержит испытания. Он подарил ей свободу. А она не имела права этот дар растратить. Но страх жил в ней. И каждый звук в вагоне заставлял ее вздрагивать. Грохот тележки, кашель пассажира, хлопнувшая дверь — сердце откликалось багровым ударом в ребра. Она знала: пройдет время, и воспоминания о Министерстве станут призраком, ночным кошмаром, что рассеивается к утру. Но пока приходилось терпеть, затыкая глаза и нервы внутренним приказом: пережить. Уэльс — новая жизнь. Заново распуститься, вновь дышать. Друзья. Дом. Работа. Нормальная жизнь. Никакого клейма в крови. Гермиона дышала мечтой, сама не замечая горечи в этом мысленном восклицании. Она прильнула щекой к холодному стеклу окна и прикрыла глаза. Она не знала, когда задремала, но сны ее были полны тревожных, рваных образов: Беллатриса, Маркус Флинт и Фенрир истязают Драко в темных застенках Министерства, а она стоит в стороне, бессильная, и слышит его крик… Ее вырвал из забытья резкий стук. На несколько панических мгновений сердце заколотилось в уверенности: ее нашли! Наверняка это Фенрир стоит за дверью купе, вглядываясь в нее своими темными, безумными глазами со странной, хищной гримасой… Но нет, это была всего лишь тележка с ужином. От одной мысли о еде желудок скрутило узлом, и Гермиона, отказавшись от еды, снова сжалась в комок, пытаясь проспать остаток пути. Но сон больше не шел, и вскоре она сдалась. Остаток поездки она провела, слушая монотонный стук колес и молясь о том, чтобы справиться со всем, что ждет впереди. Но больше всего она молилась о том, чтобы не заплакать. Солнце опускалось за горизонт, окрашивая мир в мягкие тона ранних сумерек, когда толпа вынесла Гермиону из поезда на платформу. Ноги сами несли ее в нужном направлении. Ее уносил поток людей. Она была единственной, у кого не было багажа, но в глубоком кармане пальто ее пальцы крепко сжимали волшебную палочку — единственное, что давало толику утешения. Словно в тумане, Гермиона вертела головой, скользя взглядом по безымянным лицам: кто-то обнимался, кто-то смеялся, другие разговаривали и плакали. Были и деловые люди в строгих костюмах и длинных пальто. Но нигде, ни в одном лице она не увидела ничего знакомого. От этого осознания сердце пронзил холодный укол страха. Что, если никто не пришел? Что, если она совсем одна, и ей не к кому обратиться? Драко не найти, а как связаться с Чарли? Сможет ли она найти Берни?.. — Гермиона! — Голос раздался откуда-то сзади — глубокий, музыкальный бас. Она резко обернулась, затаив дыхание. — Мерлин всемогущий, это ты! Гермиона вглядывалась в мелькающие лица и наконец увидела его. Она даже не поняла, в какой момент снова начала дышать и когда на ее лице расцвела такая широкая улыбка, что заболели щеки. В эти первые мгновения острая боль недавней потери почти забылась. — Чарли! Проталкиваться сквозь толпу было почти невыполнимой задачей, но наконец она добралась до него и бросилась в его объятия, не думая о том, что едва его знала. Если Чарли и почувствовал неловкость, он этого не показал, заключив Гермиону в крепкие объятия. Задыхаясь от эмоций, она отстранилась и посмотрела ему в лицо. Его сходство с близнецами было поразительным, но в то же время Гермиона видела черты своего покойного мужа в том, как сияли янтарно-карие глаза Чарли и как морщился его нос, когда он улыбался. Время немного состарило его, но не потушило цвет его волос, которые казались огненными в лучах заходящего солнца. Он не был таким долговязым, как близнецы, или таким высоким, как Рон, но был крепко сбит, с веснушками, щедро рассыпанными по лицу. Присмотревшись, она увидела в его глазах глубокую печаль. — Чарли, ты выглядишь... — Ужасно, — быстро перебил он, качая головой. — Черт возьми, Гермиона, ты выглядишь ужасно! Гермиона смутилась; она давно не думала о своей внешности. Вспыхнуло воспоминание о том первом дне в спальне Драко, и она затаила дыхание. Она так хотела, чтобы он желал ее! — Я... — Не переживай! Мы тебя быстро приведем в порядок. — В очаровательно-щегольской манере Чарли предложил ей руку. — Пойдем, выберемся из этого холода и отправимся домой, где ты сможешь согреться и нормально поесть. Гермиона промолчала о том, что не голодна, и просто позволила энергичному шагу Чарли увлечь ее за собой. В нем чувствовалась жизнь; в каждом из Уизли она всегда была. — Ты готовишь? — спросила она, когда они покидали вокзал. — Мерлинова борода, Гермиона! Разве мужчины готовят? — воскликнул он нарочито, его глаза задорно блеснули. На мгновение грусть исчезла. — У меня есть Анджелина, она занимается всей готовкой и хозяйством. Это она помогает мне поддерживать эту девичью фигуру, — закончил он с кокетливым подмигиванием, потирая живот. Гермиона, все еще ошеломленная, моргнула, но не смогла рассмеяться над его очевидной попыткой ее развеселить. — Анджелина живет с тобой? Чарли рассмеялся и повел ее в город, к высокому кирпичному зданию. — Именно. Хотя она не единственная, как ты скоро узнаешь. У нас постоянно бывают гости. Иногда коттедж Святого Давида превращается в «Отель Чарли». Они прошли в проулок между кирпичным зданием и домом из известняка с ярко окрашенным навесом. — Вот мы и на месте, — сказал Чарли бодрым тоном, который совершенно не вязался с грустью, снова затуманившей его глаза. Гермиона смотрела, как он достает какой-то странный на вид носок. — Это носок? — Причем довольно отвратительный, — ответил рыжеволосый плут. — Вроде тех, что мама вязала нам на Рождество. Помнишь? Сердце сжалось от воспоминаний о Рождестве в Норе, когда жизнь была проще и радостнее. — Да, — прошептала она. Чарли потянулся к ее руке, но замер, видя, что она не двигается. — Это портал. Доставит нас в коттедж в мгновение ока, — пошутил он, подмигнув. Гермиона поняла, как глупо, должно быть, выглядит со стороны, но она совсем забыла, каково это — быть волшебницей и пользоваться такими простыми вещами, как Летучий порох и Порталы. Чарли пожал плечами. — Полагаю, мы могли бы аппарировать, но я предпочитаю быть на шаг впереди Министерства. Кто знает, какие средства передвижения они отслеживают. В Лондоне, я представляю, все было гораздо хуже. На этот раз в его глазах светилось неприкрытое сочувствие. Гермиона сглотнула раз, потом другой — ком в горле мешал говорить. Когда она наконец заговорила, голос прозвучал хрипло: — Это был ад. Чарли кивнул, и печаль в его взгляде, казалось, стала еще глубже. — Так все говорят. — К-кто? За их спинами взревел грузовик, и его рев на мгновение заглушил женский смех, который тут же растворился в шуме улицы. — Другие, — объяснил он. — Все маглорожденные, которых спасают и привозят в Уэльс. Многие из них остаются у нас. Вот почему я назвал это «Отелем Чарли», помнишь? Гермиона молча кивнула, все еще выглядя ошеломленной. Чарли, однако, был терпелив. — Мой дом — это убежище, Гермиона. Место, где маглорожденные могут найти приют, пусть на несколько дней или недель. Есть и другие волшебники, такие же, как я, предлагающие свои дома тем, кому некуда идти. Таких домов все больше вдоль побережья. Это дает им надежду. Гермиона вздохнула. — А-а потом? — Внезапно в голове эхом прозвучал голос Драко. Потом… потом ты будешь в безопасности. Чарли пожал плечами. Порыв ветра взъерошил его отросшие волосы, спадавшие на воротник рубашки. Он поежился. — Потом они двигаются дальше. В Уэльсе есть работа. За пределами Англии Волдеморт не получил особого контроля. Есть больницы, пабы... Все не так, как было до падения Министерства, но это хотя бы начало. Наступила тяжелая тишина. Гермиона с трудом сглатывала, пытаясь отогнать горечь. Да, она слишком хорошо знала, что все никогда не будет по-прежнему. Единственное, за что она могла цепляться — это любовь и преданность одного Пожирателя Смерти. Какая ирония. Поймет ли кто-нибудь из них — Чарли, Анджелина, Джинни, Невилл — почему она сделала то, что сделала, и почему любит Драко Малфоя? Она боялась, что никогда этого не узнает. Но, по крайней мере, ее любовь к нему придаст ей сил, и на данный момент этого было достаточно. — Ты и Анджелина?.. Чарли на секунду выглядел удивленным, и когда Гермиона заглянула в его усыпанное веснушками, обеспокоенное лицо, она снова увидела ту глубоко укоренившуюся печаль. — Д-Джордж. Она знала, не спрашивая, знала инстинктивно, что Джордж мертв. Господи, я пережила свою долю боли, но... Чарли потерял обоих родителей, младших братьев-близнецов, Рона... Он потерял больше, чем Гермиона хотела признать. И все же он каким-то образом находил в своем сердце место для радости. Он не перестанет бороться, и она должна научиться этому. Пораженная этим осознанием, глаза Гермионы наполнились слезами. — Чарли… — Она протянула руку, чтобы предложить утешение, хотя знала, что таких слов не существует. Министерство уничтожало не только тех, кто не вписывался в их мир, но и тех, кто, будучи таким же, как они, думал иначе. Их не волновала ценность человеческой жизни. Чарли прислонился к стене, не в силах смотреть на нее, его лицо исказилось от боли, которую он отчаянно пытался скрыть. — Джордж думал приехать в Румынию, чтобы найти меня. Он думал, я смогу помочь собрать силы против Волдеморта. Я не собирался позволять семье сражаться в одиночку. — Его взгляд был серьезен. — Я восхищался Фредом и Джорджем. Они сражались достойно. Я только хотел бы... — Он на несколько секунд сломался, опустив голову. Когда он снова поднял глаза, они были сухими. — Я только хотел бы быть с ними до самого конца. Гермиона смотрела, как он на несколько секунд сломался, опустив голову, чтобы она не видела его лица. Когда он снова поднял глаза, они были сухими, лишь челюсть слегка дрожала. Гермиона вздохнула. — Я знаю, каково это, — прошептала она, думая сначала о Роне и том ужасном пожаре, а затем о Драко и о том, от чего она отказалась. Они стояли в благоговейной тишине, прежде чем он снова заговорил. — Джордж так и не добрался до Румынии. Он… погиб по дороге. Там всегда тебе грозит опасность, если передвигаешься в одиночку. Долгое время были только он и Анджелина. Она… она пришла одна. Когда добралась до Сент-Дэвидса, я не смог… — его суровое лицо смягчилось. — Я не мог ее прогнать. Она делала то, чего хотел Джордж. Рассказала мне, чего хочет Единение и почему Джордж бежал. И тогда я понял, что должен делать. — Чарли сделал паузу. — Моему брату повезло. Анджелина — отличная девушка, и она безмерно его любила. Такая любовь редка. Да, такая любовь была редка. Как и та, что заставила Пожирателя Смерти отказаться от всего, чтобы защитить грязнокровку. О, Драко! Ее реакция была настолько сильной, что даже Чарли заметил. — Ты выглядишь бледной, Гермиона…? Она покачала головой, чувствуя легкое головокружение. — Нет, я просто… задумалась. Он вздохнул и кивнул. — Прости, я все о своем, но, полагаю, сейчас всем тяжело. — Чарли на секунду коснулся ее руки, заставляя поднять глаза. Его лицо утратило жесткие черты, и он улыбнулся. — Ты была добра к Рону. Господи, я знал о тебе так много задолго до того, как мы познакомились. — Раздался смешок, и Гермиона тоже вспомнила те невинные, далекие дни. — Ты была его первой и единственной любовью, Гермиона. — И ему потребовались века, чтобы это осознать. Сначала он вел себя как упрямый, глупый болван. Чарли рассмеялся. — Это часть мужского обаяния, я бы сказал. Несмотря на горе, она издала странный, похожий на смешок звук. — Но я все равно его любила, — закончила она сдавленным шепотом. Смех Чарли замер. Он снова вздохнул. — Ему повезло. — У нас никогда не было совместной жизни. Я не могу назвать это везением, Чарли. Мы спасались бегством, у нас не было ни минуты, чтобы подумать о будущем, о семье… ни о чем. — В ее голосе звучала неприкрытая обида. Чарли наблюдал за ней. — Верно. Но по крайней мере он умер, зная, что кто-то любил его так же сильно, как он ее. И ничто, даже чертово Министерство, никогда не отнимет это ни у одного из вас. Гермиона смотрела на него, не в силах говорить. Глаза горели. — Ну же, не время для слез, — сказал он, кивнув на уродливый сине-фиолетовый носок. Его голос не был резким, но и не был нежным. Он напомнил ей о решимости, необходимой перед лицом этой гнетущей жизни, и она сердито сморгнула слезы. Больше никаких слез. Гермиона наклонилась. Знакомое и в то же время чуждое чувство, будто ее засасывает в ничто, охватило ее, и она крепко зажмурилась, как раз в тот момент, когда Чарли сжал ее маленькую руку. Затем они исчезли.

***

Спустя неделю Магическая мемориальная больница, Кардифф, Уэльс

Личные покои целителя Невилла Лонгботтома были его святилищем, укрытым под самой крышей клиники, в тихом крыле, соседствующем с чайным залом и залами ожидания. Это было место уединения, куда решались ступить немногие, ибо сам Невилл проводил здесь не так много времени и ревностно оберегал свой покой. Комнаты были довольно большими (на самом деле, слишком большими для довольно скромных вкусов Невилла) и вмещали в себя высокие книжные полки, полные медицинских фолиантов и книг по ботанике самых разных видов, как волшебных, так и магловских. Магловские тома были незаметно спрятаны по уголкам и закоулкам его переполненных полок. Не то чтобы Невилл стыдился своего интереса к магловской медицине; это было не так. Это была просто защитная тактика, ибо, если он попадет в беду, одним борцом за общее дело станет меньше. Стену напротив его массивного стола прорезали три высоких окна, задрапированных плотным бархатом глубокого бордового цвета. Этот насыщенный оттенок выгодно подчеркивал темное дерево отделки, и вся обстановка дышала покоем, который так ценил Невилл. В искусстве исцеления, как он знал, тишина и спокойствие были первыми из лекарств. Дверь в коридор располагалась в восточной части комнаты, а у западной стены возвышался большой каменный камин с витиеватой железной решеткой — единственный во всем здании, что был вплетен в живую паутину Каминной сети магического Уэльса. Невилл почти не пользовался им, опасаясь незримого влияния Министерства, чьи щупальца хоть и не доставали до Уэльса, но отбрасывали длинную тень. К тому же он предпочитал личное общение, так как в обществе всегда чувствовал себя неловко и до смешного застенчиво. Такова была жизнь, и он давно смирился с этим, как с одним из тех изъянов, что делают человека самим собой. Когда он не был с пациентами, Невилл предпочитал уединение своего кабинета, проводя большую часть времени за тем, чтобы поддерживать связь с Альянсом и предлагая любую посильную помощь. Большую часть утра он проводил там, а свободные послеполуденные часы — в большой смежной комнате, своей лаборатории. Утро, когда он получил первое за неделю сообщение по Каминной сети, выдалось морозным, но пронизанным хрустальной свежестью. Солнечные лучи просачивались сквозь широкие окна и танцевали на темном дереве стола, принося с собой тихую радость. Утро было любимым временем Невилла. Он мог погрузиться в изучение книг, потягивая свой особый чай с имбирем и корнем мандрагоры — его собственное изобретение, которое бодрило и восстанавливало силы не хуже магловского кофеина, но было куда полезнее. Иногда он сидел в абсолютной тишине, нарушаемой лишь мерным тиканьем старых часов на стене. В другое время он читал под бархатный, томный голос Мирона Вагтейла. Невилл искренне расстроился, когда «Ведуньи» распались после падения Министерства. Он всегда был поклонником их хаотичного рока, что было удивительно для человека, который во всем, включая музыку, ценил порядок и структуру. Но в «Ведуньях» было что-то особенное, необъяснимо притягательное. К счастью для него, Мирон выпустил несколько сольных пластинок, которые Невилл сразу же приобрел. В утро получения сообщения по Каминной сети он как раз допил вторую чашку чая и решил послушать что-то из Моцарта вместо своей обычной дозы странного, томного голоса Вагтейла. Но как он ни старался, сосредоточиться на раскрытом учебнике было невозможно. Мысли его уносились в лабораторию, где его кусты с плодами клубники достигли пика зрелости. Они были не только великолепны на вид — он только что закончил варить зелье, в которое собирался добавить ягоды для лечения кожных высыпаний. Это был последний этап исследования, и если все пойдет хорошо, его ждала вторая публикация в «Практичном Зельеваре». Хотя клубника не была чем-то новым в лечении сыпи, Невилл был первым целителем, объединившим ягоду и питьевое зелье в одно целое, надеясь лечить сыпь изнутри. Он уже начал добавлять его в простое зелье от фурункулов, чтобы определить возможные эффекты. И пусть проект с клубникой казался довольно успешным, Невилл не был человеком, склонным к безделью, и уже начал исследование чего-то нового — а именно, прекрасного куста черной калины с белыми цветами. В конечном итоге он намеревался добавлять зрелые цветы в Успокаивающий бальзам в надежде создать средство для облегчения стресса и боли у беременных женщин. Но прежде чем это могло произойти, он предпочитал провести исследование и убедиться, что не оставил ни одного пробела. Таков был его путь; он был человеком, ценившим порядок. Невилл заглянул в пустую чашку и вздохнул. Может, поэтому у нас с Луной и не вышло. У нее такой… странный взгляд на жизнь. Никакого порядка. Смог бы он с этим смириться? Он не знал. Но одно ему было известно наверняка: даже имбирный чай сегодня не помогал сосредоточиться. К несчастью, этот проект стал для него слишком личным. Именно Анджелина Джонсон, сама того не ведая, пробудила в нем интерес ко всему, что связано с беременностью, и он надеялся создать что-то полезное для всех женщин, решивших завести детей. Он был ее целителем, но это не означало, что он не мог помочь любому, кто в этом нуждался. В конце концов, Невилл сдался. Он поморщился, когда приступ боли пронзил его тело, и его больная нога ужасно заныла. Он надеялся, что исследование черной калины принесет что-то полезное и в изучение облегчения телесной боли, потому что его обычные чары и зелья не очень помогали, и если боль усилится, он больше не сможет долго помогать в своей собственной больнице. Я скорее умру, чем допущу это. Невилл зажмурился от боли и снова потянулся, сделав глубокий вдох. Именно тогда он услышал шевеление в массивном камине позади себя и увидел яркие изумрудные языки пламени, облизывающие изящную железную решетку. — Невилл? — В пламени появилось лицо Анджелины. Он, хромая, пересек комнату. — Плохое утро? — Не настолько, чтобы не продолжать идти, — ответил он своей стандартной фразой. Затем он вгляделся в изумрудный огонь. — Все в порядке? Девушка в пламени улыбнулась ему. — У нас с Чарли есть новости. Гость, о котором, я уверена, ты захочешь узнать. Невилл знал, что в эти дни новости редко бывали хорошими. Да, Единение набирало силу, но каждая победа сопровождалась горькими, мучительными потерями. Он опустился в кресло и, когда Анджелина начала говорить, был рад, что сидит. Это были не плохие новости. Но они заставили его задуматься: не была ли Луна права, когда с ее таинственной уверенностью предрекала, что грядет нечто… Нечто хорошее.

***

Убежище Единения – неизвестная локация

Блейз Забини сжимал в руке маленькое, грязное послание, и его взгляд, полный ужаса и потрясения, был прикован к аккуратному, ровному почерку. Короткое сообщение было нацарапано на клочке бумаги, вырванном из «Ежедневного пророка» — простом обрывке из рекламного раздела, измазанном грязью и жиром. Он смотрел на него так, словно его оскорбляло и само состояние письма, и то болезненное напоминание о том, что можно было потерять и от чего пришлось отказаться, выступив против Министерства. Я ни от чего, черт побери, не отказывался! Я выбрал свою семью; я выбрал свою жизнь! К черту их всех с их эгоистичным, фанатичным безумием! Прошли месяцы. Единение стало его убежищем, единственным приютом, который он знал, — для него, для Лаванды и для Дейзи. Хоть и с неохотой, Блейз присоединился к силам сопротивления, которые давали отпор ярости Министерства. И хотя оно опутывало каминную сеть, порталы, точки аппарации и любые средствах связи, те, кто сопротивлялся, находили новые способы противостоять усилиям Волдеморта и его приспешников. Все больше и больше людей присоединялось к Единению; небольшие ячейки возникали в сельской местности и вдоль границ Англии, и еще больше — за ее пределами: в Уэльсе, Шотландии и Ирландии. Для Блейза это означало только одно: пульс Министерства начнет слабеть. Со временем его злое сердце перестанет биться. В это смутное время Единение усердно работало над вербовкой в свои ряды. Волшебницы и волшебники, включая Филиуса и Минерву, трудились над новыми формами связи. Другие собирали запасы продовольствия и медикаментов. Создавались новые средства передвижения: самодельные метлы, зачарованные для полетов на короткие расстояния, и даже открывались учебные классы для маглорожденных, не успевших получить свои палочки. Многие из них, сбежав, даже не выбирали бегство, а готовились встретить грядущую бурю. В конце концов, некоторым из них все равно суждено было умереть, так что может быть благороднее, чем пасть в бою на стороне ЕДинения? Рано или поздно Министерству придется столкнуться с полномасштабным сопротивлением, и у Блейза было чувство, что грядет кровавая бойня. Аккуратный почерк казался чужеродным на этом грязном, заляпанном клочке бумаги. Блейз перечитал его снова, и тревога в нем росла с каждой строкой.

Давно не виделись, мой друг. Я не знаю, дойдет ли до тебя это письмо, но если есть Бог, возможно, ты читаешь это, где бы ты ни был. Она в безопасности; я знаю, ты поймешь, о ком я. Министерство ее не найдет, потому что я решил вернуться в Лондон один. Так будет лучше. Я прошу тебя лишь об одном. Она отправиться, чтобы найти Джини Поттер и детей. Думаю, не сразу, но в ближайшее время. Прежде чем она это сделает, умоляю тебя, скажи Джинни Поттер, что я мертв. Я не могу допустить, чтобы они связывали меня с ней; я хочу, чтобы она была в безопасности, и это превыше всего. То, что было между нами, — в прошлом. Даже если бы я хотел быть с ней, это невозможно. Лучше, если они будут верить, что я умер. Возможно, со временем это станет правдой, потому что я сам не знаю, сколько мне осталось. Сколько осталось каждому здесь.

~Д

Блейз не мигая смотрел на росчерк последней буквы, и его глаза жгло от напряжения. Ледяная дрожь дурного предчувствия пробежала по спине. Что-то в этих последних словах казалось слишком ужасным, думать об этом. Возможно, некоторых людей спасти было нельзя. Но он отчаянно надеялся, что Малфоя среди них не будет.

Несколько часов спустя

Яркий солнечный свет пробивался сквозь тонкие, выцветшие занавески, рисуя на полу пыльные узоры, пока Джинни смотрела на задний двор дома, ставшего им временным убежищем. Быть частью Единения означало, что дом никогда не был настоящим домом — лишь пристанищем, перевалочным пунктом. Она ценила свою свободу, какой бы иллюзорной и стесненной та ни казалась, но сердце ее сжималось от боли при мысли о том, что ее дети растут в этой вечной неопределенности. Она боялась, что Джеймс, Альбус и Лили никогда не узнают, что такое стабильность, что такое место, где можно пустить корни и чувствовать себя в безопасности. Когда-нибудь… Джинни на несколько долгих мгновений сжала пальцами облупившийся подоконник, а затем выпустила воздух из легких с тихим, прерывистым вздохом. Она отчаянно хотела верить в этот крошечный проблеск надежды в своей непроглядной черной туче. Каждое утро, просыпаясь среди друзей и любимых профессоров; каждая маленькая победа Единения над нарастающей мощью Министерства; каждая беззаботная улыбка ее здоровых, невредимых детей — все это было топливом, поддерживающим в ней тлеющий уголек надежды. Но ощущения полного, безоблачного счастья уже не будет никогда. Острая, незаживающая рана от утраты мужа и всех, кто ушел после него, навсегда останется с ней. Она потеряла слишком многих друзей. Она видела, как погибла большая часть ее семьи. И Гермиона, единственный человек во всем мире, который, как ей казалось, понимал ее без слов, тоже исчезла в этом хаосе. Когда эта жестокость наконец закончится, как я смогу собрать осколки? Останется ли их вообще достаточно, чтобы сложить хотя бы подобие жизни? Она знала, что нет времени на эти тяжелые, удушающие мысли, которые подстерегали ее в редкие минуты тишины. Всегда было что делать, кому-то помогать, что-то планировать. И именно на этой лихорадочной деятельности Джинни и сосредотачивалась все последние месяцы. Зловещий, раздражающий скрип двери позади нее возвестил о том, что кто-то вошел. Когда Джинни обернулась, в дверном проеме неуверенно замер Симус. — Как ты, Джин? — В порядке, наверное. — По тому, как мгновенно изменилось его лицо, она поняла, что он почувствовал ее затаенную печаль. — Неудачное время? Джинни вздохнула и покачала головой, ее рыжие волосы вспыхнули расплавленным золотом в солнечном луче. — Нет. Дети сегодня с Луной, и я просто… хотела поразмышлять. Симус вошел, восприняв ее молчание как разрешение, и встал рядом у окна. Джинни устало улыбнулась ему, и он ответил такой же теплой, понимающей улыбкой. Странно, сколько доброты и поддержки можно найти в одной-единственной улыбке. Джинни потребовалось потерять мужа, чтобы научиться это ценить. Она вспомнила те далекие времена, когда улыбки почти ничего не значили, когда простой компании друга было недостаточно. Теперь все было иначе. Проблемы прошлого казались такими мелкими, такими ничтожными на фоне того, через что ей пришлось пройти. — Жестокая битва, это точно, — Симус кивнул на ее левую руку, аккуратно обмотанную свежим бинтом. Она безэмоционально взглянула на повязку, словно отмахиваясь, но в глубине души была тронута его заботой. — Да. Бои вдоль границ всегда самые тяжелые. — Эта простая фраза едва ли могла передать всю ту глубинную усталость и леденящий страх, что она испытывала в бою. Казалось, сколько бы раз Единение ни давало отпор, Пожирателей смерти становилось только больше. Иногда удавалось отбиться малой кровью, но последняя схватка была чудовищной. — Как Ли? — Джинни тогда сильно досталось, когда она из последних сил накладывала защитные чары, чтобы прикрыть упавшего в бою Ли Джордана. Смерть казалась неминуемой, но он каким-то невероятным чудом выжил. — Захватил все внимание мадам Помфри, знаешь же его, — ответил Симус, и в его глазах промелькнул озорной огонек. — Но парня крепче не сыскать. Джинни кивнула, и между ними снова повисла тишина, наполненная невысказанными мыслями. — Может, я и тупой как пробка, Джин, но я вижу, что что-то не так. Джинни медленно повернула к нему голову. — Как думаешь, что случилось со всеми, от кого мы так давно не получали вестей? — Понятия не имею. — Неделю назад из Лондона сбежала еще одна группа маглорожденных. Я слышала, как Дин шептался об этом, — пробормотала она, и ее глаза опасно блеснули от непролитых слез. — Просто… — она сглотнула, пытаясь проглотить ком в горле. — Я все время думаю о Гермионе! Где она сейчас и жива ли! — Слова вырвались сдавленным, полным отчаяния потоком, и она впилась взглядом в лицо Симуса, словно могла найти там ответ. — Каждый раз, когда я слышу о том, что творится в Лондоне! Я просто… я не понимаю, почему у нее был шанс, а она им не воспользовалась! Тишина стала давящей, почти осязаемой. — Он ведь о ней позаботился, как и обещал, — задумчиво произнес Симус. Джинни резко вскинула голову, на ее лице отразилась взрывная смесь раздражения и горького недоверия. — Кто? Малфой? — Конечно, он тот еще придурок, но, Джин, я ведь с ней говорил. Джинни плотно сжала губы, чувствуя, как внутри закипает волна бессильного негодования. Было невозможно, немыслимо поверить, что Гермиона любила его, что бы он там для нее ни сделал. Как можно любить человека, который добровольно встал на сторону такого зла? Который носил на руке знак самого дьявола? Она содрогнулась. Только не Гермиона. Не та женщина, что любила Рона и вышла за него замуж. Это было просто невозможно. И все же воспоминание о той огненной, ветреной ночи обожгло ее память. Она видела слезы в глазах Гермионы, ее отчаянную решимость остаться, пока другие спасались, лишь бы быть с… — Я знаю, — прошептала она, отворачиваясь. — Я знаю, что она сказала. Я знаю, что ты с ней говорил. Но это ничего не меняет, и… Прикосновение Симуса было осторожным, его пальцы на мгновение задержались на ее перевязанной руке. — Она просила меня присмотреть за тобой. Обезопасить детей. Она любит тебя, правда. Губы Джинни превратились в тонкую белую линию, а костяшки пальцев, вцепившихся в подоконник, побелели. Когда она заговорила снова, в ее голосе звенели слезы. — Я ненавижу это! — Ее возглас прозвучал как отчаянная мольба о помощи. Наконец слезы хлынули, горячие и стыдные. — Я ненавижу думать, будто она бросила нас, когда все, чего я для нее хотела, — это безопасности! Я так по ней скучаю! Я хочу, чтобы она была в моей жизни, а мне кажется, будто она променяла нас на… Симус обнял ее, и ядовитые слова, которые она хотела использовать, чтобы унизить Драко Малфоя, утонули в его джемпере. Он часто задавался вопросом, что стало с той пламенной, несгибаемой девушкой, которую он помнил со школы. Жизнь была жестока, она отняла у нее мужа и почти всю ее радость, но она все еще была жива, а надежда в ней, казалось, давно умерла. — Но ты ведь не одна, правда? Нам всем пришлось сделать многое, чтобы выжить. И Гермиона тоже. Джинни яростно вытерла мокрые щеки. — Ты не понимаешь! Я видела, как с ней обращались в Отчуждении, как Малфой… Ее прервало внезапное появление Блейза Забини. Дверь распахнулась без стука, и он замер на пороге, глядя на них с холодным, непроницаемым выражением на своих темных, экзотических чертах. — Забавно, что вы о нем заговорили. — О ком? — О Малфое. Наступила оглушающая, звенящая тишина. — Он мертв. Слова прозвучали глухо и обыденно, лишенные той тяжести, которая должна была бы их сопровождать. У Джинни вырвался сдавленный, похожий на всхлип вздох. — А-а… что насчет… — Упомянуть имя Гермионы было невозможно. Джинни не хотела знать. Не хотела слышать подтверждения своего самого страшного кошмара. Гермиона не могла быть мертва! Лицо Блейза оставалось раздражающе-бесстрастной маской. — Его нашли в Лондоне. Подозревают в его смерти Министерство. Он был один. — Затем его темные глаза метнулись к Джинни, и в них промелькнуло что-то похожее на сочувствие. — Ее с ним не было; она уже давно не была с ним. Некоторые говорят, что она сбежала. Другие не знают, что с ней стало. Блейз молча наблюдал, как Джинни Поттер побледнела так, что веснушки на ее лице стали выделяться почти инородно. Ирландец рядом с ней выглядел не лучше. Что ж, так даже лучше. Шок предпочтительнее правды. Драко хотел именно этого, и пока Блейз не сможет поговорить с ним лично, он будет хранить эту тайну.