Багровый луч надежды

Сент-Дэвидс, Уэльс

Спустя неделю

Пристанище, что Чарли и Анджелина звали домом, было сокрыто от посторонних глаз в живописном уголке природы. Древние, высокие деревья, словно молчаливые стражи, окружали его: зимой их ветви облачались в сверкающий иней, а с приходом весны облекались в пышную, сочную листву. Сам коттедж утопал в их тени на пологом склоне прибрежного холма. Его окна, обращенные к югу, взирали на бескрайний пролив. Дом не поражал размерами, но был исполнен тихого уюта: большие квадратные окна впускали свет, крепкий каменный фундамент говорил о надежности, а простая, но крутая крыша венчалась аккуратной трубой из того же серо-зеленого камня, что и стены, словно вырастая из самой земли. Тропа, извиваясь, вела вверх по склону, петляя меж стволов, которые вскоре расступались, открывая простор, где земля встречалась с морем. Невилл остановился у самого подножия холма и, вскинув голову, устремил взгляд на коттедж. На мгновение он замер, позволяя картине проникнуть в самое сердце. Летом это место, должно быть, дышало ослепительной, буйной красотой, но и сейчас, в холодном сердце зимы, оно не утратило своего сурового очарования. Позади него море, раскинувшееся полотном из жидкого серебра, лениво ворочалось и мягко лизало прибрежный песок. Скупое зимнее солнце роняло тусклые блики на водную рябь, отливавшую холодным, безжизненным блеском. Вокруг не было ни единой души, и в тишине Невилл ощутил, как его настигло острое, щемящее чувство одиночества. Он знал — стоит лишь переступить порог дома, где его ждут треск огня в очаге, горячий чай и неспешная беседа, и это гнетущее чувство отступит. Но сейчас, стоя здесь один на один с бескрайним, равнодушным морем, он снова и снова возвращался к своему неизменному спутнику — одиночеству. Стужа позднего зимнего вечера, казалось, проникала не только под одежду, но и в самую душу, принося с собой странное, тяжелое беспокойство. Слова Анджелины всё ещё отдавались в его сознании, отказываясь укладываться в привычную картину мира. Невилл давно привык ждать дурных вестей — эта готовность к худшему стала почти инстинктом за долгие годы, прошедшие с тех пор, как пало Министерство. Надежда в нём не угасла, но он давно распрощался с иллюзиями. Именно поэтому добрая весть прозвучала столь оглушительно, почти как чудо, нарушившее затянувшуюся тишину отчаяния. А новость о Гермионе… Мерлинова борода, он ведь не слышал о ней ровным счётом ничего с той самой поры, как их пути разошлись после бегства из Хогвартса. Их связало общее прошлое: один курс, одни тревоги и радости, одни и те же уроки и, что куда важнее, — одни и те же битвы, в которых они стояли плечом к плечу. Он её уважал. Восхищался. Гермиона принадлежала к той редкой породе людей, что вызывают восхищение у всех без единого исключения. И пусть Невилл никогда не умел выставлять чувства напоказ, то, что он питал к ней, Рону и Гарри, было чем-то большим — глубокой привязанностью и восторженным почтением. Они были не просто однокурсниками. Они были его друзьями. Первыми настоящими друзьями в его жизни… Рон всегда находил способ его рассмешить, прогоняя любую хандру; Гермиона — поддержать советом или терпеливо объяснить что-то по учёбе, особенно на Зельеварении. Одному Мерлину было ведомо, как часто Невилл нуждался в её помощи, а она… она никогда не выказывала и тени раздражения. А Гарри… если и был на свете человек, на которого Невилл отчаянно хотел быть похожим… «Не могу поверить, что он мёртв, — пронеслось в его сознании. — Не могу поверить, что прошло столько времени… а я так ничего и не сделал». Он резким усилием воли оборвал этот ядовитый поток самоуничижения и поднял взгляд на строгую, призрачную красоту пейзажа, окрашенного в серые и белые тона. Из трубы коттеджа Чарли валили клубы белого дыма, чтобы тут же набухнуть и безвольно растаять в стылом зимнем воздухе. Память о смерти Рона, последовавшей так скоро за гибелью Гарри — столь же внезапной, столь же нелепо трагичной, — обожгла его. Он не успел проститься ни с одним из них, и порой, в самые тёмные дни, эта незаживающая рана начинала гореть с новой силой. Почему выжил он? Почему Рон и Гарри не дожили до этого дня? Я ведь не сделал ровным счётом ничего. Гарри охотился за крестражами, рисковал собой в отчаянной попытке спасти нас всех… а я… я лишь бежал, как последний трус. Вновь и вновь Невилл усилием воли обрывал этот порочный круг мыслей и заставил себя медленно двинуться вверх по склону, к дому. Ноющая боль в ноге отзывалась на каждый шаг, и подъем давался с трудом. Но мысли, словно назойливые призраки, не желали отступать. Да, после падения Хогвартса были и другие битвы. Их было много. И поначалу Невилл сражался, как умел, с тем же отчаянием, что и в тот роковой день в Отделе Тайн Министерства. Тогда всё казалось безнадёжным, и он никогда прежде не испытывал такого леденящего страха. И всё же он так и не смог простить себе, что подвёл Гарри. Не смог простить, что не отыскал Меч Гриффиндора. Если бы я только сумел добыть тот меч! Я мог бы помочь… и тогда, быть может, Волдеморт был бы повержен! Но меча не было. И всем им пришлось бежать. Мог ли я сделать больше? Мог ли я стать тем, кем должен был? Внезапный порыв ветра хлестнул Невилла по лицу, и в глазах защипало — то ли от ледяного воздуха, то ли от подступившей жгучей боли, он и сам не разобрал. Сдавленный стон сорвался с его губ, когда ногу пронзил острый спазм. Он замер на склоне, жадно хватая ртом воздух. В памяти всплыли обрывки картин: Гарри бежит, а рядом с ним — Гермиона, Рон, Джинни… Остальные тоже спасались бегством. Кто остался — погиб. Битва за Хогвартс обернулась сокрушительной катастрофой, и тогда многие осознали: их жизни висят на волоске, и единственный путь к спасению — бежать. Бежать, чтобы зализать раны и однажды попытаться снова. Это стало их негласной заповедью: пробовать вновь и вновь. Невилл заставил себя сделать глубокий вдох и возобновил мучительный подъем к коттеджу. После той ночи он больше никогда не видел ни Гарри, ни Рона. «Чёрт возьми, — пронеслось в голове, — если бы я только знал, что вижу их в последний раз… я бы сказал что-то стоящее. Хоть бы попрощался…» Он хмуро уставился на свои руки в перчатках. Забавно, но память об их последней встрече была смазана. Он даже не был уверен, сказал ли им хоть слово на прощание. Лишь годы спустя до него донеслись обрывки слухов: Гарри женился на Джинни. А после — что Рон и Гермиона тоже обменялись клятвами. Эти новости, пробившиеся сквозь завесу войны и разлуки, принесли странное умиротворение. Значит, они были счастливы. Хотя бы какое-то время. Джинни родила троих детей — тех, в ком должен был продолжиться род Поттеров. Трое чудесных, не по годам серьёзных малышей. В тот день, когда Невилл впервые увидел их после побега из Отчуждения, он невольно разглядел в них черты Гарри. С той самой поры он лишь молился, чтобы Альбус, Джеймс и Лили пережили весь этот ужас и обрели мир и свободу — то, чего они были достойны по праву. Мысли о детях Джинни и Гарри неизбежно возвращали его к Гермионе. Он помнил, как помогал Джинни осмотреть малышей после их побега, и как она, понизив голос, рассказала ему о Драко Малфое. О той страшной ночи, когда погиб Джастин Финч-Флетчли, о её собственном бегстве с детьми и о разбитой надежде, что Гермиона последует за ней. Но она не сбежала. Проницательность никогда не была сильной стороной Невилла; он редко постигал суть вещей с первого взгляда. И всё же в тот раз ему не потребовалось много времени, чтобы заметить, насколько глубоко была ранена Джинни. В тот миг ему отчаянно захотелось просто обнять её, безмолвно разделить её боль, потому что она казалась обретшей пугающую, почти призрачную хрупкость. Она не стала вдаваться в подробности того, что Гермионе пришлось пережить в Отчуждении. Лишь глухие, брошенные вскользь упоминания имени Пэнси Паркинсон. Всё остальное Невилл знал лишь по обрывочным, долетавшим издалека слухам: о немыслимой жестокости и унижениях, которым новое Министерство подвергало маглорождённых. «Но ведь Гермиона… она не из тех, кто позволит такому происходить с собой», — думал он. А если Малфой действительно предложил ей путь к спасению… Невилл слишком мало знал, чтобы верить слухам или отвергать их. Но теперь он узнает. Одна лишь мысль о том, что он снова увидит Гермиону Грейнджер, пробудила в нём редкое, давно забытое чувство — лёгкую, почти застенчивую радость. Такого он не ощущал со школьных лет. Это чувство пахло старыми книгами, влажной землёй в теплицах и гулом голосов в Большом зале — оно напоминало о времени, когда жизнь казалась проще. Разумеется, теперь всё было иначе. Изменилась она, и он сам стал другим. И всё же какая-то часть его души радовалась этой встрече — вопреки всему, что ей пришлось пережить, вопреки всепоглощающей грусти. «Я помогу ей», — эта мысль превратилась в твёрдую, непоколебимую решимость, пока он, стиснув зубы от боли в ноге, преодолевал последние метры подъёма к дому. «Я помогу ей исцелиться. Стану тем другом, каким она сама когда-то была для меня». Когда Невилл, наконец, одолел заснеженный гребень холма, дверь коттеджа, словно в безмолвном приглашении, уже была распахнута. Анджелина немедля втянула его внутрь, в объятия живого тепла. В просторной комнате ярко пылал огонь в очаге, отбрасывая на стены танцующие тени. — Мерлиновы кальсоны, Невилл Долгодупец, тебя заждаться можно! — прогремел голос Чарли. Он как раз поднимался из-за массивного деревянного стола у окна, и его слова прозвучали в тот самый миг, когда Невилл смерил его раздражённым взглядом. — Полагаю, в моём имени нет этого слова, — сухо отозвался он, в который раз досадуя на эту безобидную, но навязчивую шутку. Анджелина, чья беременность была уже хорошо заметна, с укором покачала головой и, как всегда, встала на его защиту: — Оставь его, Чарли. Первый раз это было забавно, но шутка давно изжила себя. Она тепло улыбнулась Невиллу. — Я рада, что ты добрался так быстро, как только смог. Невилл стянул с плеч тяжёлую от снега мантию. — Сейчас дел невпроворот. Приходится отправлять много снадобий, да и пациенты идут один за другим… в такую погоду хвори липнут к людям. Анджелина кивнула с полным пониманием, а Чарли, подойдя ближе, по-свойски хлопнул Невилла по спине. — Проголодался, приятель? Анджелина тут весь день на кухне хлопочет, а в доме всё равно шаром покати. — Отстань, Чарли, — фыркнула Анджелина, вешая мантию гостя на спинку стула. Их привычная перепалка была согрета тем особым теплом, которое бывает лишь между по-настоящему близкими людьми. Чарли с театральным страданием возвел глаза к потолку. Взгляд Невилла, привыкшего подмечать детали в поведении людей, задержался на нем дольше обычного. В Чарли ощущалась непривычная, почти забытая лёгкость, и это не могло не удивлять. После гибели Джорджа он не видел его таким оживлённым, и эта резкая перемена бросалась в глаза. — Чаю? — предложил Чарли, прерывая его размышления. — Вид у тебя такой, будто промерз до костей. Невилл с благодарной улыбкой кивнул и молча наблюдал, как Анджелина, двигаясь с плавной осторожностью, поставила на огонь чайник, а после присоединилась к нему за шатким кухонным столом. Его врождённая заботливость тут же дала о себе знать: — Как ты себя чувствуешь? — Хорошо, — ответила она, с рассеянной нежностью касаясь округлившегося живота. — Малыш толкается без умолку. Похоже, ему уготована судьба квиддичного игрока. Доставая из старого буфета пару потрескавшихся чайных чашек, Чарли хмыкнул. — В этом я не сомневаюсь. Весь в Джорджа пойдет. Он попытался произнести это легко, почти небрежно, но тень застарелой боли, на миг промелькнувшая в его голосе, не укрылась ни от Анджелины, ни от Невилла. Не говоря ни слова, Невилл склонился к своей дорожной сумке и извлёк оттуда аккуратный свёрток пергаментов. — Это кое-какие исследования, — пояснил он, подвигая их по столу к Анджелине. — Новая разработка… для пренатального зелья. Взгляд Анджелины потеплел, а в глазах зажглись благодарные искорки. — Мне невероятно повезло. Считай, у меня лучший целитель во всем Уэльсе! Невилл смутился, и по щекам его разлился лёгкий румянец. Сколько бы похвал он ни получал за последние годы, он так и не научился принимать их с достоинством. — Ч-что ты, право… Это пустяки, — пробормотал он, чувствуя, как краска заливает шею. — Просто наткнулся на описание смеси трав в одном старом фолианте. Подумал, что зелье может облегчить мышечные боли и… Он умолк на полуслове. Анджелина, склонив голову, уже с головой ушла в изучение исписанных его почерком пергаментов. Невилл перевел взгляд на Чарли, который, сосредоточенно хмурясь, разливал по чашкам дымящийся, ароматный чай. Вопрос, ради которого он проделал весь этот путь, сорвался с губ почти шёпотом, когда Чарли поставил на стол чайник и чашки: — Ну что… как она? — Я уж думал, ты так и не спросишь, — тяжело вздохнул рыжеволосый гигант, ероша волосы на затылке. — Признаться, мы и сами ничего не знаем. Она здесь уже неделю, а не проронила и десятка слов. Только и делает, что ест да спит. Бедняжка, да и только. Невилл поднёс чашку к губам и, сделав неосторожный глоток, болезненно поморщился от обжигающего кипятка. — Осторожнее, приятель, — с усмешкой бросил Чарли. — Он ещё дымится. Пропустив подколку мимо ушей, Невилл сделал ещё один, уже более аккуратный глоток и тихо произнёс: — Думаю, ей пришлось через многое пройти. Сон — естественная защитная реакция организма на потрясение. — И аппетит, — добавила Анджелина, не отрываясь от пергаментов, с усталой улыбкой. — Она ест почти без остановки. — Это тоже, — задумчиво кивнул Невилл. — Тело пытается восполнить ресурсы. Чарли с шумом опустился на стул рядом, его широкие брови сошлись на переносице. — А меня просто из себя выводит её молчание! — воскликнул он с плохо скрываемым раздражением. — Мерлинова борода, она была женой моего брата! Неужели родственные узы для неё пустой звук? Анджелина оторвала взгляд от записей и посмотрела на Чарли со спокойствием, граничащим с материнским терпением. — Только вот ты видел её всего раз в жизни, Чарли. На свадьбе Билла. Едва ли это можно назвать крепкими родственными узами. Да и я, если честно, не была с ней особенно дружна. Её взгляд переместился на Невилла, и в нём ясно читалась безмолвная просьба: — А вот ты был её другом. Может, с тобой она заговорит. Невилл, успевший осушить чашку до половины, негромко прокашлялся, нарушая повисшую в комнате тишину. — Когда она приехала? — Неделю назад, — ответил Чарли. — Мы сразу смекнули, что дело нечисто. Если старина Берни стучится к нам ночью, это значит одно из двух: либо он привез припасы, либо беженцев. — И вы не смогли вытянуть из неё ни слова? — Невилл подался вперёд, его взгляд стал серьёзнее. — Только то, что ей удалось вырваться из Лондона, — с горечью бросил Чарли. — Что она бежала из этого проклятого Отчуждения, которым заправлял тот ублюдок, Драко Малфой. При упоминании этого имени Невилл умолк. В памяти тотчас всплыл голос Джинни, её сбивчивый, испуганный рассказ о той ночи, о зареве пожаров, пожиравших здания, и о том, как им чудом удалось ускользнуть из этого пылающего ада. — Но если так, — произнёс он наконец, и в его голосе прозвучало отчётливое недоумение, — она ведь могла бежать вместе с Джинни. Вместе с остальными. Она могла быть на свободе уже много месяцев. Почему только сейчас? Вопрос повис в тёплом воздухе комнаты, и ответа на него не было ни у кого. Но Невилл не мог отделаться от навязчивого, леденящего душу предчувствия, что к этому так или иначе приложил руку Малфой.

***

Гермиона медленно открыла глаза, ещё подёрнутые туманной дымкой сна, и уставилась в оштукатуренный потолок над головой. Тонкая полоска света, пробивавшаяся сквозь плотно задёрнутую кем-то штору, чертила на белёной поверхности трепетную линию. Очертания этой комнаты стали ей почти привычны, но каждое пробуждение по-прежнему приносило с собой волну ледяного ужаса и звенящей пустоты — страха, что Министерство её нашло. Проходило несколько долгих, тягучих мгновений, прежде чем сердце, колотившееся о ребра пойманной птицей, замедляло свой бешеный ритм. Первая неделя свободы утонула в вязком, тяжёлом сне. И пусть разумом она понимала, что это пустая трата драгоценного времени, её измученное тело отчаянно молило об отдыхе. Она обрела его в спасительном тепле шаткой раскладушки, под тяжестью старого пухового одеяла Чарли. Во сне она лишь смутно различала рваные образы сновидений. К кошмарам она давно привыкла; они терзали её с той самой ночи побега после битвы за Хогвартс, они преследовали её в липком страхе квартирных облав и в бесконечных месяцах, проведённых в отвратительном Отчуждении. Единственным спасением из этих удушающих тисков были воспоминания — воспоминания о тех редких мгновениях, проведённых в его объятиях. В объятиях человека с Меткой на руке. Она давно перестала мысленно называть его Пожирателем Смерти. В конце концов, что теперь значили звания? Министерство позаботилось о том, чтобы стереть все грани. Имела значение лишь верность. Пожиратель Смерти ты или нет — если ты не разделял жестоких, бессердечных убеждений нового Министерства, ты становился для них таким же врагом, как и те, против кого они якобы боролись. Иногда, на самой грани сна и яви, Гермиона всё ещё ощущала фантомное тепло его тела рядом со своим, его кожу — одновременно гладкую и огрубевшую от мозолей. Стоило ей сделать вдох, и в ноздри бил его запах — мускусный, с едва уловимыми нотками мяты и табачного дыма, — щекочущий чувства и пробуждающий воспоминания. Она вспоминала его взгляд, задержавшийся на ней на долю секунды дольше положенного, и то, как её тело отзывалось на это растущим жаром и сладостным напряжением. Те немногие мгновения, проведённые в его постели, были, пожалуй, самыми счастливыми в её жизни. Возможно, единственными по-настоящему счастливыми из всех, что ей когда-либо будут дарованы. А что, если он умрёт? Что, если я никогда его больше не увижу? Его последняя просьба была почти приказом: живи. Гермиона снова и снова пыталась вытравить эти слова из памяти, ненавидя себя за то, что не может исполнить его волю. Как она могла лгать о нём, скрывая правду от всех? И как, во имя Мерлина, она могла быть счастлива, когда его самого рядом не было? Метнувшись на узкой кровати, Гермиона с головой накрылась одеялом и зашлась в беззвучных, душащих рыданиях, что уже стало её утренним ритуалом. В тот первый вечер, ошеломлённая обретённой свободой и внезапной встречей со старыми друзьями, с братом Рона, она была не в силах говорить. Анджелина и Чарли были до смешного добры: они отпаивали её чаем и закармливали едой, которой было слишком много, бережно обрабатывали синяки и ссадины на её теле, утешали тихим шёпотом и выражали сочувствие, которого она не заслуживала. Она была им благодарна, но не могла выразить этого, тонув в мутном тумане истощения и душевной боли. Но самым невыносимым было не отсутствие Драко. Самым невыносимым было видеть живот Анджелины. Гермиона судорожно прижала ладонь к своему плоскому, пустому животу, и острая, ноющая боль пронзила сердце при одной лишь мысли, что, если бы Драко был чуть быстрее, если бы она смогла защититься, если бы Маркус не… О мой малыш! Новая волна слёз обожгла глаза и беззвучно покатилась по бледным, осунувшимся щекам. Она плакала по Драко и по их общей, невосполнимой потере. Она плакала, потому что чувствовала себя потерянной и напуганной даже здесь, в окружении друзей, в непозволительной роскоши тёплой постели и обилия еды. Какая же я чудовищно эгоистичная! Жгучий стыд был ещё одним её мучителем, он проникал в мысли и сны. Почему именно ей был дан второй шанс, когда столько других людей погибло? Имена всплывали в сознании погребальным звоном: Гарри… мёртв. Тонкс и Римус… Грюм… Почти вся семья Уизли, расколотая и уничтоженная: Рон, Билл, близнецы, Перси… даже Артур и Молли. А Джастин? А сколько ещё было тех, о чьей судьбе она даже не знала? Список казался бесконечным, он душил её. Они все были невинными, хорошими людьми, сражавшимися за то, во что верили, и отдавшими свои жизни за других. А я… я жива. И не делаю ничего. Несмотря на всепоглощающее чувство вины, Гермиона предпочитала спасительное уединение нескончаемому потоку вопросов Чарли и тихому, сочащемуся сочувствию Анджелины, которого она так отчаянно не хотела принимать. Они задавали слишком много чёртовых вопросов, и Гермиона чувствовала, как напряжение внутри неё нарастает до предела, ведь она не могла раскрыть им ни тайны, доверенные Драко, ни глубину собственных чувств к нему. И единственным местом, где она могла дышать, думать и пытаться собрать себя по кусочкам, было это убежище под старым пуховым одеялом. Она даст им ответы. Когда-нибудь. Когда найдёт в себе силы. Но не сейчас… Собственное тело подало голос, настойчиво и громко заурчало в животе. Это был грубый, животный по своей природе намёк на то, что, даже когда душа отказывается отвечать на вопросы, существуют иные, куда более простые причины цепляться за жизнь. Одной из них была еда, к которой можно было прикоснуться в любой момент. Её не было в избытке, но такого количества пищи, принадлежавшей ей по праву, Гермиона не видела со времён своего вынужденного пребывания в новом поместье Малфоев. Та еда была подачкой, пищей, на которую она не имела права. Теперь же… она могла есть всё, что захочет. Гермиона заставила себя подняться. Кутаясь в одеяло, словно в защитный кокон, она на слабых ногах побрела к деревянной двери, отделявшей её временное убежище от остальной части коттеджа. За ней звучали голоса. И один из них, принадлежавший Анджелине, нанёс новый, точный удар прямо в сердце. Женщина без умолку говорила о своей беременности, о том, как, кажется, помогают новые зелья. В какой-то миг Гермионе стало так дурно, что земля ушла из-под ног. Боль утраты нахлынула с такой силой, что дышать стало почти невозможно. Она прислонилась к двери, всем телом вжимаясь в холодное дерево, и зажала рот рукой, чтобы не дать вырваться рыданиям. Пустой желудок, сведённый спазмом от беззвучных слёз, подкатил к горлу волной тошноты. Она крепко зажмурилась, прижимаясь лбом к спасительному холоду древесины, и ждала, пока утихнет этот жуткий, ноющий спазм. Сдержав подступившую к горлу желчь, пока мир перед глазами не перестал кружиться, она, наконец, нашла в себе силы толкнуть дверь в небольшую гостиную, соединённую с кухней. И замерла на пороге. Невилл. Она знала, что этот день настанет, но никакое знание не могло подготовить её к тому внезапному чувству, что зародилось где-то глубоко внутри и медленно, волна за волной, начало заполнять её, окутывая спасительным, позабытым теплом. — Н-невилл… — выдохнула она, и в этом шёпоте было почти благоговение. — Гермиона, — отозвался он, медленно поднимаясь ей навстречу. Слёзы, которые она так отчаянно сдерживала, снова подступили к глазам. С трудом разлепив дрожащие губы, она произнесла: — Я думала… я думала, что н-никогда тебя больше не увижу. Его голос, хриплый от волнения, оборвался на полуслове. — Когда я услышал, что Гарри и Рон… — он шагнул к ней, протягивая руку в нерешительном, почти робком жесте. — Ты хромаешь, — вырвалось у неё прежде, чем она успела подумать. — Просто старое боевое ранение, — попытался отшутиться он, и широкая, добрая улыбка озарила его по-прежнему круглое лицо. В этот миг Гермионе показалось, будто луч тёплого солнца пробился сквозь многолетние льды холода и забвения. Его светло-карие глаза с тревогой изучали её осунувшееся лицо. — Ты… ты такая худая, Гермиона. — Стряпня Анджелины это исправит, — прошептала она в ответ, и её собственное лицо на миг озарила слабая, но искренняя улыбка. А в следующее мгновение она уже была в его объятиях, и слёзы, которые она так долго сдерживала, наконец прорвались наружу — слёзы радости и облегчения. Он стал выше, чем она помнила, и шире в плечах, но остался таким же… мягким. Объятия Невилла всегда были похожи на объятия огромного плюшевого медведя, точь-в-точь как тот, что был у неё в детстве. В них было спасение и покой. Он не был жёстким и поджарым, как все другие мужчины, которых она знала за последнее время. Тело Невилла состояло не столько из жил и мускулов, сколько из добродушной мягкости и основательности. В нём не было ни капли ожесточения — от тёплых кончиков его пальцев, сомкнувшихся на её спине, до безграничной нежности в его глазах и огромного, доброго сердца, которое, казалось, билось в унисон с её собственным. — Боже, я так рада тебя видеть, — пробормотала она, утыкаясь лицом в плотную ткань его жилета, опасно натянувшегося на талии. В ответ она почувствовала, как его руки на её спине сжались крепче, и весь прежний страх, вся тревога, что ледяными тисками сковывали её душу, начали отступать. Словно ее мысли — это Дементоры, а его прикосновение — Патронус. Невилл слегка качнулся, не разжимая объятий. — Ты и наполовину не понимаешь, как я рад. Невозможно было выразить словами, что он чувствовал, вновь обретя старую подругу. Они так и стояли бы посреди комнаты, потеряв счёт времени, если бы Чарли не нарушил эту священную тишину. Он резко поднялся, увлекая за собой Анджелину. — Ну же! Не хотите прогуляться? — громко предложил он, практически выталкивая упирающуюся жену за дверь. Гермиона неохотно отстранилась, высвобождаясь из его объятий, но упустила тот быстрый, полный понимания взгляд, которым обменялись Анджелина и Чарли, прежде чем выскользнуть за дверь. Наступившая тишина звенела от напряжения, которого Гермиона совсем не желала. Она посмотрела на Невилла и медленно опустилась в ближайшее кресло, чувствуя, как от внезапно нахлынувшей волны эмоций закружилась голова. Он был тем же и одновременно совсем другим. Его глаза были до боли знакомыми, как и кривоватая, добрая улыбка, что играла на его губах. Перемены таились в деталях, с горечью поняла Гермиона. Из его мягких, округлых черт ушла былая мальчишеская невинность; взгляд его карих глаз стал по-взрослому всезнающим, отмеченным печатью боли и затаённого сожаления — это был взгляд человека, который увидел слишком много. Вокруг его рта и глаз залегла тонкая паутинка морщинок, придававшая его лицу выражение неизбывной усталости. Однако самой разительной переменой была, конечно, его хромота, сковывавшая движения. Это было невозможно не заметить, и Гермиона видела, как он старается не показывать боли, но она сквозила в каждом его осторожном движении. И всё же, несмотря на всё это, он оставался тем самым Невиллом. Тем мальчиком, чей образ она спрятала в шкатулку со счастливыми воспоминаниями, давно запертую на ключ и нетронутую. Наблюдая за ним, Гермиона не удержалась и спросила тихим, почти сдавленным голосом: — Невилл, как ты… получил это ранение? Невилл так и остался стоять, не находя в себе сил встретиться с ней взглядом. — Битвы, — глухо ответил он. — Их было слишком много, я уже и не припомню, в какой именно это случилось. Думаю, это было проклятие. Какое именно — стёрлось из памяти. Он чуть переступил с ноги на ногу, и гримаса боли, которую он тут же попытался скрыть, на миг исказила его черты. Мысль о том, что безжалостная машина Министерства перемолола и его, оставив этот вечный шрам, отозвалась в сердце Гермионы глухой тоской. Не в силах сдержать порыв, она протянула руку и коснулась его ладони, нуждаясь в этом простом, живом прикосновении. — Сильно болит? — Я справляюсь. Эта короткая фраза сказала ей больше, чем любые жалобы. Гермиона поняла: ему невыносимо больно, но он скорее умрёт, чем признается в этом. На мгновение между ними повисло тяжёлое, натянутое молчание, полное недосказанности. Невилл нарушил его первым, заговорив тихо и осторожно: — Гермиона, они очень за тебя переживают, — начал он с едва заметным сомнением в голосе. — Они надеялись… что ты поговоришь со мной. Гермиона уловила в его тоне слабую нотку надежды и невольно прикусила губу, прежде чем ответить. — Я в порядке, Невилл. Правда. Уверена, пара дней отдыха и несколько лишних порций стряпни Анджелины всё исправят. Однако её слова его явно не убедили. Мужчина по ту сторону деревянного стола так и не сел, вместо этого он наклонился и начал копаться в небольшом рюкзаке, стоявшем у его ног. — Тогда… ты позволишь мне хотя бы осмотреть тебя? — Делай всё, что нужно, чтобы они успокоились, — бросила Гермиона, и в её голосе прозвучали нотки плохо скрываемого раздражения. Ей отчаянно требовалось время, чтобы собрать воедино осколки мыслей и выстроить ложь для ответов Чарли. Ей не хотелось, чтобы её осаждали, лезли в душу с этим своим беспокойством и любопытством. Резко отвернувшись, Гермиона плотно сжала губы, чтобы не сорваться. Прикосновения Невилла оказались на удивление нежными и уверенными. Он молча и сосредоточенно осматривал её глаза и уши, почти не говоря ни слова, полностью поглощённый работой. Вопреки собственному раздражению, Гермиона невольно поддалась его спокойной основательности. Его внимание к деталям, та почти благоговейная забота, с которой он выполнял свою работу, подкупали. В этот момент она ясно увидела, насколько он был предан ремеслу, которое избрал своей судьбой. — Я слышала, у тебя есть больница? — вопрос сорвался с её губ, продиктованный не столько праздным любопытством, сколько отчаянной попыткой зацепиться за будущее. В её сознании всплыли слова Драко. Неужели ему нужна помощь? Неужели у неё, после всех этих потерянных лет, наконец-то появится настоящее дело? Он выпрямился и, снова погрузившись в недра своего рюкзака, извлёк на свет несколько маленьких склянок — одни тускло поблёскивали пустым стеклом, в других плескались таинственные жидкости. — Да, есть. В Кардиффе, если быть точным. Я открыл её несколько лет назад, чтобы помогать Единению. И, надо сказать, я неплохо справляюсь с… — Ты всегда был слишком скромным, — в её голосе прозвучала неподдельная нежность. — Я слышала о твоей больнице. Только хорошие слова. Ты не должен испытывать ничего, кроме гордости за то, чего достиг, Невилл. На миг его лицо помрачнело, и Гермиона с удивлением увидела, как по нему скользнула тень застарелой вины. — Мне просто повезло, — глухо пробормотал он, избегая её взгляда. — Пока все остальные сражались… сражались с Министерством и Пожирателями Смерти, я по большей части заканчивал обучение да открывал эту больницу. Я чувствую себя так, будто… Но слова застряли у него в горле. Он не смог заставить себя облечь в слова то удушающее чувство никчёмности и вины, что грызло его изнутри. Гермиона медленно поднялась на ноги; мир на мгновение качнулся, но тут же обрёл прежнюю устойчивость. Она коснулась его руки, словно пытаясь передать ему частичку своей уверенности. — Невилл, ты сделал ничуть не меньше любого из них! Неважно, что тебя нет на передовой прямо сейчас. Ты вносишь свой вклад. Каждый вносит свой вклад. По-своему. Её мысли на миг вернулись к Драко, к Сопротивлению. Краска смущения всё ещё не сошла с его щёк, когда Невилл протянул ей одну из маленьких склянок. — Это смесь Бодрящего зелья и ромашки, — поспешно объяснил он, заметив её колебание. Её испуганный, почти затравленный взгляд озадачил его, и он мог лишь предположить, что пережитый ужас навсегда оставит на ней этот шрам — недоверие даже к тем, кто не желал ей зла. Он наблюдал, как она медленно, с опаской взяла флакон. — Оно поможет тебе успокоиться, обещаю. Я довольно долго над ним работал, — продолжил он с плохо скрываемой ноткой гордости. — Ещё у меня есть чай из имбиря и корня мандрагоры… Словно убедившись, что жидкость была именно тем, о чём он говорил, Гермиона взяла склянку и осушила её в два глотка, слегка поморщившись от тепла, что внезапно разлилось по телу. — Похоже, ты много над чем поработал, — произнесла она, и в её голосе уже не было прежнего раздражения. Он подошёл ближе, чтобы продолжить осмотр, и её взгляд неотрывно следил за каждым его движением. От него исходил запах лекарств — тонкий, чистый аромат мяты и сушёных трав. Только сейчас, вблизи, она увидела, что его кожа, как и её собственная, была испещрена шрамами. Его пальцы, хоть и огрубевшие от работы, дарили ей странное, почти забытое чувство утешения. — Что с тобой стало? — спросил он спустя мгновение, и Гермиона поняла, что он говорит о тех шрамах, что щедро покрывали её тело. — Отчуждение, — выдохнула она, и по телу пробежала крупная дрожь. Было невозможно облечь в слова то, что заставила её пережить Пэнси Паркинсон. Даже теперь, после побега, в котором та женщина сыграла не последнюю роль, одно лишь воспоминание о том жарком дне во дворе наполняло душу жгучей горечью. И всё же она нашла в себе силы рассказать. Её объяснение было коротким, обрывочным и туманным. В рюкзаке нашлось несколько игл, и Невилл, действуя с привычной сноровкой, взял у неё кровь для анализов — рутинная процедура из мира, где существуют обычные больницы. Если бы её жизнь хоть когда-нибудь была нормальной. Закончив закупоривать склянки с образцами, Невилл наконец сел. — Гермиона, я знаю, ты ненавидишь эти вопросы, — мягко начал он. Гермиона снова вздрогнула и отвернула бледное лицо, обрывая любую возможность встретиться с его сочувствующим взглядом. Невиллу отчаянно хотелось докопаться до истины, но он видел, что это бесполезно. И тогда он предложил ей в ответ единственное, что мог, — молчание. Он поднялся и медленно направился к чайнику, давая ей понять, что будет ждать, пока она сама не будет готова говорить. Несмотря на неловкость, повисшую между ними, что-то в Невилле бесповоротно изменилось в тот миг, когда он увидел её. Чарли и Анджелины не было почти весь день. Невилл аппарировал в свою больницу с результатами анализов Гермионы, пообещав вернуться к ужину. Оставшись одна в гулкой тишине коттеджа, Гермиона почти обезумела от тревоги. Она не находила себе места, беспокойно меряя шагами истёртый деревянный пол. Каждый скрип половиц, каждый треск полена в очаге, каждый яростный порыв ветра заставлял её вздрагивать, и сердце принималось бешено колотиться о рёбра. Она повторяла себе, как заклинание, что теперь свободна, что никто её не тронет, но раз за разом убеждалась, как много времени потребуется её истерзанному разуму, чтобы по-настоящему в это поверить. Бледное солнце катилось за зимний горизонт, отбрасывая по земле вытянувшиеся тени. Небо медленно меняло свой цвет, наливаясь густой синевой, но в ту ночь на нём не было звёзд. Первым вернулся Невилл. Она поспешила открыть ему дверь, потому что его общество было спасением от одиночества, которое душило её. И первое, что она заметила, — это встревоженное, полное беспокойства выражение его лица. — Всё в порядке? — её голос предательски дрогнул, и вопрос прозвучал почти как мольба. Пожалуйста, только не плохие новости! Пожалуйста, пусть хоть в этот раз всё будет хорошо! Гермиона не осознавала, что затаила дыхание, до тех пор, пока в груди не стало мучительно тесно. Она шумно выдохнула и тенью поспешила за Невиллом на кухню. К её досаде, он молчал, но она почти физически ощущала рой безмолвных, тяжёлых вопросов в его голове. — Невилл… Он обернулся. Его лицо тонуло в тени, и лишь тёплые отсветы камина выхватывали из полумрака отдельные черты, делая его незнакомым и суровым. — Гермиона, тут… — он запнулся, с видимым усилием качая головой, словно пытаясь избавиться от непрошеных слов. Гермиона видела, как он сглотнул их, и как его лицо исказила гримаса неподдельной боли. Её пальцы до побелевших костяшек вцепились в край столешницы, рядом с кастрюлей, в которой тихо булькало рагу для их позднего ужина. — Слушай, если есть что-то, что я должна знать, лучше скажи сейчас. — Взгляд её заблестел от слёз, которые она не собиралась проливать. — Я уже привыкла к боли, Невилл. Можешь не беспокоиться о том, как ты мне это скажешь. — Последние слова сорвались с её губ, лишённые всякой жизни. Невилл прерывисто вздохнул, собираясь с духом. — Они… когда ты была в Отчуждении… что… что они с тобой делали? Гермиона резко вскинула голову, её взгляд впился в лицо старого друга. Это был такой странный, такой оглушительно неожиданный вопрос. — Я… — она отвернулась, и желваки на её скулах напряглись до боли. — Я не буду об этом говорить, — её шёпот был едва слышен, но в нём звучала сталь. — Не могу. Она чувствовала его присутствие за спиной, как физическое давление, но голос, когда он заговорил, был обманчиво мягок. — Я знаю, они тебя избивали. Это видно по синякам, по шрамам. Они есть у всех нас, это наш общий, уродливый узор. Я знаю, они растоптали твою душу, твою гордость. Я знаю, они… У Гермионы перехватило дыхание. Всё её тело напряглось, превратившись в натянутую струну. — Они… насиловали тебя там? — вопрос прозвучал почти неслышно, но каждое слово было наполнено такой смесью отвращения и ненависти, что, казалось, могло прожечь воздух. Она резко развернулась, словно от удара, и слёзы, до этого стоявшие в глазах, хлынули неудержимым потоком. — Я… «Нет». Это было бы так просто. Одно слово. Честный ответ. Но правда была куда сложнее, уродливее, и именно эта сложность заставила её запнуться. Ужас ледяной волной прокатился по венам при воспоминании о Руквуде и Макнейре. О других маглорождённых девочках, чья участь была страшнее её собственной. Обо всех тех женщинах, что продавали свои тела и души ради того, чтобы просто дожить до следующего утра. Она подумала о печальных, пустых глазах Лаванды, о той ночи, когда та оказалась в Отчуждении — всё ещё сражающаяся, но давно похоронившая всякую надежду. В памяти, как отвратительные призраки, всплыли лица Маркуса Флинта и Фенрира Сивого; она не могла вытравить из головы их взгляды, полные ликующего голода, и сам запах порока, въевшийся, казалось, в её кожу. Нет. Физически её не насиловали. Но душа её была изнасилована, растоптана, осквернена. Она чувствовала себя уничтоженной. Растерзанной на куски. Невилл видел, как на её бледном, испуганном лице разыгралась настоящая буря. Целая гамма эмоций сменяла друг друга, и по языку её тела, по тому, как она сжалась, он понял — есть вещи, о которых она не расскажет никогда. Ужасы, которые ему, к счастью, не доведётся пережить. И с каждой секундой в нём росла тихая, ледяная ненависть к Министерству. Он проклинал их за то, что они сделали с этим прекрасным, сильным человеком. Как они посмели? Как она вообще выжила после таких зверств? Как одно человеческое существо может относиться к другому с таким безграничным презрением? И теперь… это. Глубокая, всепоглощающая печаль наполнила его, и слова, которые он должен был произнести, застряли в горле, словно осколки стекла. — Гермиона… ты беременна, — прошептал он. — Я не могу… я не могу даже представить… Её лицо стало белее мела. Странный, сдавленный, похожий на предсмертный хрип звук вырвался из её горла, когда она зажала рот ладонью. Вскрик был приглушённым, животным. Невилл инстинктивно шагнул к ней, протягивая руку. — Гермиона, послушай меня… Но она яростно отшвырнула его руку, словно та была раскалённой. Слёзы ручьями катились по её бескровному лицу. А затем она просто развернулась и побежала. Звук её отчаянных, рваных рыданий и выражение абсолютного шока и неверия на её лице впечатались в память Невилла навечно. Он остался стоять посреди комнаты, раздавленный горьким, всепоглощающим разочарованием. Он не мог ей помочь. Никто не мог.