Багровый луч надежды

Густой, мясной дух рагу просачивался сквозь щели в двери, удушливой волной подкатывая к горлу. Гермиону замутило; она сглотнула, отчаянно борясь с тошнотой, которая грозила вырваться наружу едкой желчью. Зарывшись в кокон из одеяла, она вжималась лицом в подушку, глотая рыдания, которые рвались из груди. Каждое содрогание её тела было отчаянной, беззвучной попыткой удержать внутри не только слёзы, но и сокрушительную тяжесть потрясения, раскалывающего её изнутри. До неё, словно из-за толщи воды, доносились приглушённые голоса. Чарли и Анджелина вернулись. Тревожный баритон Невилла — несомненно, он пересказывал им всё, что случилось, — был прошит натянутыми, как струна, нотками. Рядом — бодрые, но неуместные шутки Чарли, тщетно пытавшегося разогнать мрак, и бархатный, полный беспокойства голос Анджелины, окутывающий их тихой тревогой. Гермиона осознавала, что её добровольное заточение в тесной комнатке лишь усиливает их волнение, но ледяные тиски шока, сковавшие её после слов Невилла, парализовали волю. Она не могла заставить себя даже пошевелиться. В густой темноте под одеялом её дрожащие пальцы невесомо опустились на живот. Плоский. Она надавила чуть сильнее, кончиками пальцев ощущая твёрдость мышц под кожей, и изо рта вырвался короткий, удушенный всхлип, который она тут же подавила. Неужели… я беременна? Резким движением она отбросила одеяло, и её распахнутые, заплаканные глаза уставились вниз. Обе руки, словно сами собой, легли на живот, оберегая, защищая. Её бил озноб, крупная дрожь сотрясала всё тело. Сердце превратилось в обезумевшую птицу, колотящуюся о рёбра с такой яростью, что каждый вдох давался с трудом, застревая в горле между судорожными ударами. Этого не может быть. Пульс отдавался в каждом уголке её тела, вибрировал в кончиках дрожащих пальцев и отзывался гулким стуком в висках. Одеяло, ещё мгновение назад бывшее спасительным коконом, теперь казалось удушающей, невыносимо жаркой петлёй. Гермиона отшвырнула его и опустила босые ступни на прохладу дощатого пола, который приятно холодил разгорячённую кожу. В дальнем углу комнаты тускло поблескивало зеркало. Подгоняемая неведомой силой, Гермиона бесшумно пересекла комнату и замерла перед своим отражением, вглядываясь в знакомые и одновременно чужие черты. Если бы передо мной сейчас было зеркало Еиналеж, что бы оно показало мне? Разве не сокровенным моим желанием было именно это? Ведь я оплакивала дитя, которому не суждено было появиться на свет, и молила о шансе всё изменить. Разве мне не дали второй?.. Мысль, острая и болезненная, оборвалась на полувздохе. Одинокая слеза прочертила влажный след на щеке, сверкнув, словно крошечный бриллиант, в призрачном лунном свете, проникавшем в комнату. Её взгляд скользнул вниз, к тонкому силуэту, угадывающемуся под длинной ночной рубашкой и плотным халатом Анджелины. Она вновь провела ладонью по плоскому, твёрдому животу, медленно качая головой. У неё не было ни единого шанса подготовиться к этому урагану чувств. Прикрыв веки, Гермиона позволила волне захлестнуть себя. В ней бушевал шторм, сплетая в единый, мучительный узел восторг и первобытный ужас, оглушающий шок и робкую, пробивающуюся сквозь него радость, неверие и тупую, ноющую боль в сердце. Голова закружилась от нехватки кислорода, а губы изогнулись в странной гримасе — отчаянном желании одновременно рассмеяться и разрыдаться. Ребёнок! Крошечное создание, живое, тёплое, уже сейчас укоренившееся в ней — неопровержимое свидетельство её любви к Драко. Ребёнок с его волосами… и с его глазами, двумя осколками расплавленного серебра. О, Мерлин, как же она молила, чтобы это оказалось правдой. Её пальцы, всё ещё подрагивающие, легли на живот — инстинктивно, оберегающе. В этот раз они не посмеют. Министерство не отнимет у неё этот дар; в этот раз она сохранит его, сбережёт, потому что это было всё, что у неё осталось… всё, что осталось от него. Новая волна слёз обожгла щёки, горячими каплями срываясь с подбородка и расплываясь тёмными пятнами на плотной ткани халата. Да, внутри неё зародилась жизнь, и крошечное сердце уже отбивало свой собственный, еле слышный ритм, но ребёнок, который появится на свет, никогда не узнает своего отца. Невилл видел, как она в ужасе убежала, слышал её отчаянные рыдания. Он, должно быть, решил, что это слёзы от потрясения и страха. Но это были слёзы по Драко. По мучительной, всепоглощающей боли утраты и вопиющей несправедливости мироздания. Разве можно было подобрать иное слово? Какая изощрённая жестокость — отнять у неё мужчину, которого она любила, лишь для того, чтобы в тот же миг сообщить, что она носит его дитя. Колени предательски подогнулись, и Гермиона медленно сползла по стене на пол. Она свернулась в тугой, дрожащий комок у подножия зеркала, позволяя рыданиям вырваться наружу — безнадёжным, глубоким, идущим из самого сердца. Боль от потери Драко, до этого невыносимая, теперь разрослась до чудовищных размеров, подпитываемая осознанием, что она больше не одна. Ногти до боли впились в ладони, а осознание того, что Драко никогда не будет рядом, чтобы разделить с ней этот путь, было почти невыносимым. Но я должна. Я обещала ему. Обещала быть счастливой. Я должна хотя бы попытаться! Эта мысль, словно спасательный круг, заставила её замереть. Гермиона знала, что должна, даже если это казалось самой непосильной задачей в её жизни. Сделав рваный, судорожный вдох, она откинула влажные от слёз волосы с бледного, горящего лица и, опираясь о стену, заставила себя встать на непослушные ноги. Я должна. Не отнимая руки от живота, она шагнула к двери. Из-за неё доносился приглушённый, встревоженный гул голосов. Гермиона не могла разобрать слов, но, схватившись за холодную латунь дверной ручки, она заставила себя сделать долгий, решающий вдох. Разговоры оборвались в тот самый миг, когда она переступила порог. Три пары глаз, полных сочувствия и тревоги, устремились на неё, и Гермиону накрыло такой волной отчаяния и раздражения, что ей захотелось одним взмахом палочки развеять их липкое, удушающее сострадание. Анджелина первой очнулась от оцепенения. Она медленно шагнула к Гермионе, осторожно протягивая руку. — Не надо, — голос прозвучал тихо, но твёрдо. Этого было достаточно, чтобы красивая темнокожая девушка замерла на полпути. Её рука безвольно опустилась, а на лице отразилось горькое разочарование. Взгляд Гермионы метнулся к Невиллу, к его растерянному, полному вины лицу. — Какой у меня срок? Тягучая тишина повисла в комнате, плотная и тяжёлая. Гермиона физически ощущала на себе пристальный взгляд Чарли, а за спиной услышала тихие, осторожные шаги Анджелины по скрипучему деревянному полу. Голос Невилла, когда он наконец заставил себя заговорить, был надтреснутым и неуверенным. — Примерно… пять недель. Некоторые из… зелий, над которыми я работал… они способны определить… — Он осёкся, заметив, что Гермиона его не слушает. Её взгляд был прикован к собственному животу, а на лице застыла маска потрясённого осознания. В её голове с бешеной скоростью проносились события последних месяцев. Не в амбаре. Возможно… в той квартире Пэнси, в их последнюю ночь перед побегом из Лондона? Она не знала точно, но это не имело значения. В её сознании не было ни тени сомнения — этот ребёнок был чудом. — С ребёнком всё в порядке? — её голос был ровным, лишённым всяких эмоций, отчего прозвучал почти жестоко. Каждая секунда молчания Невилла была пыткой. Его нерешительность скручивала её внутренности в тугой узел страха и отчаяния. Ей хотелось вцепиться в него, встряхнуть, выбить из него ответ. — Мой ребёнок в порядке? — повторила она, и на этот раз в голосе зазвенела сталь. Она вскинула голову, и её бледное лицо исказила ярость. — После всего, через что я прошла — через боль, пытки и насилие, через избиения, ненависть и предрассудки, через потери, голод, болезни и одиночество — не смейте говорить мне, что у меня отнимут и это! Эту единственную вещь! Она застыла, вибрируя от переполнявших её страха и гнева, сжав руки в кулаки до побелевших костяшек. — Гермиона, тебе нужно успокоиться… — Просто скажи мне! — взвизгнула она, срываясь на крик. Вряд ли стоило ожидать, что они поймут. Они не знали, через какие круги ада она прошла и как много потеряла. Они не знали ни о Драко, ни о его любви, ни о том, что это их ребёнок… Внезапно пламя гнева иссякло, оставив после себя лишь выжженную пустоту и всепоглощающую скорбь. Силы разом покинули её, и колени подогнулись. Чарли сорвался с места и успел подхватить её за мгновение до того, как она рухнула на пол. Гермиона безвольно обмякла в его руках, прижавшись к его груди и сотрясаясь от рыданий, которые она больше не могла сдерживать. Невилл поспешно шагнул к ним, его голос, хоть и дрожащий, прозвучал на удивление отчётливо в напряжённой тишине. — Гермиона, с ребёнком всё в порядке. Её голова дёрнулась вверх так резко, что в шее что-то хрустнуло. Сквозь мутную пелену слёз проступила слабая, дрожащая улыбка. Напряжение, державшее её тело в стальных тисках, разом отпустило, и она безвольно обмякла в руках Чарли, уткнувшись лицом в его плечо. Мгновение спустя рядом с ней на колени опустилась Анджелина и мягко коснулась её руки, помогая подняться. — Пойдём, тебе нужно поесть, — нежно прошептала она. — Ты, должно быть, умираешь с голоду. С понимающей улыбкой она невесомо погладила свой заметно округлившийся живот. Из груди Гермионы вырвался странный звук — полусмех, полувсхлип. — Умираю, — выдохнула она, позволяя усадить себя за стол. Сердце затопила волна благодарности за то, что она не одна, что в предстоящие месяцы рядом будут те, кто ей поможет. И всё же её пульс отбивал бешеный ритм, в котором слышалось эхо разбитого сердца и горького сожаления о том, что Драко не будет здесь, чтобы увидеть, как растёт его ребёнок. Аромат рагу, которое налила ей Анджелина, был одновременно ужасным и божественным. Гермиона подавила приступ тошноты, заставляя себя есть. Каждый кусок был не для неё — он был для него. Чтобы дать ему больше сил, чтобы с каждой секундой он становился крепче, чтобы он выжил и родился здоровым, прекрасным малышом. Она ела, упрямо уставившись в стол, не желая встречаться взглядом с тремя парами глаз и отвечать на безмолвные вопросы, которые застыли на лицах её друзей. Ей нужно было время. Нужно было подумать. Решить, куда идти. Что делать дальше. Как она будет жить и обеспечивать себя и ребёнка, который ещё не родился. Гермиона вцепилась в эту мысль, как утопающий в спасательный круг: она свободна. Драко пожертвовал всем, чтобы дать ей эту свободу. Она больше не в Лондоне; она даже не в Англии! Она сбежала от Министерства. Жизнь снова была полна возможностей. Она снова могла надеяться. Снова могла стать счастливой. Металлический звон ложки, ударившейся о дно пустой миски, прозвучал оглушительно громко в наступившей тишине. Как мне отплатить тебе за то, что ты сделал для меня? Вопрос эхом отдавался в её сознании, и в ответ в памяти прозвучал его голос — хриплый, уставший, но такой родной. Голос Драко. Будь счастлива. Это всё, чего я хочу. Просто будь счастлива. Гермиона знала, что должна попытаться. Обязана. Особенно теперь, когда она жила не только для себя. Её рука рассеянно, но вместе с тем невыразимо бережно легла на живот. Она молчала до самого конца ужина и ещё долго после того, как все закончили есть, погруженная в свои мысли. Невилл наблюдал за ней со странной смесью печали и восхищения. Она не проронила ни слова, но он слишком хорошо знал свою старую подругу, чтобы не понять: за этой внешней отрешённостью в её голове уже рождался план. Он видел это в том, как решительно сверкали её глаза, и в едва заметной дрожи губ, которые словно пытались сложиться в улыбку. Физически она сидела здесь, среди них, но мыслями витала где-то далеко, в недосягаемых для них мирах. Она никого не замечала. Он задавался вопросом, расскажет ли она когда-нибудь о тех ужасах, которые ей пришлось пережить от рук Министерства. И узнает ли кто-нибудь, кто отец её ребёнка. Внезапно его пронзила леденящая мысль, от которой по спине пробежал холодок. А что, если она и сама не знает? Что, если её использовали… подвергали насилию так часто, что правда навсегда останется похороненной под слоями боли и унижения? От этой чудовищной догадки он даже не заметил, как уставился на неё, не в силах отвести взгляд. Всё, о чём он мог думать, — это как он может облегчить её участь теперь, когда она больше не в руках врагов. Он слегка вздрогнул, когда Чарли поднялся из-за стола и бросил на него взгляд. — Приятель, не поможешь мне убрать весь этот беспорядок? Невилл послушно встал, но не мог удержаться от того, чтобы украдкой не взглянуть на девушку, тихо сидевшую рядом с Анджелиной. О, Гермиона… что же они с тобой сделали?

***

Гермиона с безразличием наблюдала, как Анджелина одним движением палочки наводит порядок в гостевой комнате. Пока одеяло само собой разглаживалось и аккуратно ложилось на кровать, Гермиона машинально подняла с пола брошенный халат. Укол острой, почти детской зависти пронзил её, когда она увидела, как легко и привычно Анджелина управляется с магией, но она тут же подавила это чувство, затолкала его поглубже. Если временная невозможность колдовать была ценой её безопасности, то плата казалась справедливой. «По крайней мере, моя палочка со мной», — пронеслось в голове. — «Некоторым маглорождённым их не вернут уже никогда. Мне повезло…» Она оборвала мысль, осознав, что Анджелина прекратила уборку и теперь пристально, с тревогой смотрит на неё. — Гермиона, — тихо начала она, и её голос был полон искреннего, но осторожного сочувствия. — Я даже не могу представить, через что тебе пришлось пройти. Мне так жаль. На мгновение Анджелина перевела взгляд на идеально заправленную кровать между ними, словно собираясь с мыслями. — Я просто хочу, чтобы ты знала… Чарли может показаться резким, но он ведёт себя так только потому, что ему не всё равно. Но я не буду на тебя давить, — она снова сделала паузу. — Ты в безопасности. Можешь оставаться здесь столько, сколько понадобится. И если… если у тебя будут вопросы или просто захочется поговорить, ты всегда можешь прийти ко мне. Гермиона не поднимала глаз, пока звучал этот тихий, успокаивающий монолог. Лишь когда в комнате вновь воцарилась тишина, она заставила себя посмотреть на Анджелину. — Спасибо. Её взгляд невольно опустился на округлившийся живот девушки, и её поразила простая, оглушительная мысль: когда-нибудь и она будет выглядеть так же. Это осознание зажгло внутри неё что-то тёплое и живое — внезапный, хрупкий прилив радости. Робкая, дрожащая улыбка тронула её губы. — Как вы назовёте ребёнка? — тихо, почти шёпотом спросила она. На долю секунды лицо Анджелины озарилось чистым, незамутнённым счастьем, но в следующий миг его омрачила знакомая тень скорби. — Фред, если будет мальчик, — прошептала она. Голос её надломился, и от этого сдавленного звука у Гермионы защипало в глазах. Любовь, невысказанная, но такая очевидная, витала в воздухе. — И Роксана, если девочка. Гермиона улыбнулась — слабой, измученной улыбкой, пробившейся сквозь пелену боли. Она сделала шаг навстречу Анджелине. — Это прекрасно. — Весьма изысканно, — согласилась Анджелина, отвечая ей тёплой, понимающей улыбкой. Она на мгновение крепко обняла Гермиону. — Тебе тоже скоро придётся об этом подумать. И о многом другом. Гермиона лишь молча кивнула, хотя слова застряли в горле. Поняв её состояние, Анджелина мягко отстранилась и направилась к двери. Уже коснувшись дверной ручки, она обернулась. — Но тебе не придётся проходить через это в одиночку, Гермиона. Мы рядом. Когда дверь за ней тихо закрылась, комната словно погрузилась в тень, и одиночество стало почти осязаемым. Гермиона забралась под ветхую простыню и колючее одеяло, уставившись невидящим взглядом в тёмный потолок. Сон обходил её стороной. Все её мысли были хаотичным вихрем, в центре которого было два имени: Драко и их ребёнок. Рука сама собой скользнула к животу, и знакомый трепет надежды снова затеплился в груди. Она видела себя с большим, круглым животом, а затем — крошечное личико, обрамлённое прядями платиновых волос, и эти пронзительные, серые, как грозовое небо, глаза. Как она назовёт его? Или её? И сможет ли она когда-нибудь рассказать правду о том, что было между ней и Драко Малфоем? Поймут ли они? Или их предрассудки, такие же глубокие и укоренившиеся, как у Министерства, окажутся сильнее? Она сделала судорожный вдох, отгоняя непрошеную мысль. В памяти всплыл образ смеющейся Джинни в окружении детей, и глаза Гермионы наполнились горячими слезами — слезами неверия, смешанными с пронзительной радостью. Я стану матерью. В этот раз я смогу его защитить. В этот раз они не отнимут его у меня! На губах Гермионы заиграла слабая улыбка, когда перед её мысленным взором замелькали родные образы. Мелодичный смех маленькой Лили и её непослушные рыжевато-каштановые кудряшки. Озорная ухмылка Джеймса, так похожая на отцовскую, и его вечно растрёпанные волосы. И тихий, задумчивый Альбус с его милым нравом и не по годам мудрым, понимающим взглядом. И тут же — острая, пронзительная мысль, от которой сладко заныло сердце: У меня будет ребёнок. То, чего так и не случилось с Роном. То, о чём она давно запретила себе даже мечтать, считая этот путь навсегда отрезанным. А теперь… Последней осознанной мыслью, прежде чем сознание начало медленно погружаться в дрёму, стала беззвучная, произнесённая одними губами молитва. Тихая просьба, обращённая ко всему мирозданию, с единственным желанием — защитить её дитя.

***

Два месяца спустя. Убежище Единения.

Блейз оттягивал неизбежное. Прошли недели с тех пор, как сова доставила последнее письмо от Малфоя, и с тех пор — глухая, звенящая тишина. Часть его сознания отчаянно цеплялась за надежду, которая, скорее всего, давно умерла, но другая, более трезвая, уже готовилась к худшему. Письмо Драко могло быть его последним жестом, прощальным салютом. Неужели он мёртв? И всё же что-то удерживало Блейза здесь, в Убежище, рядом с Единением, хотя здравый смысл кричал, что он должен быть с Лавандой и Дейзи. Семья была для него главной ценностью. Он дал себе слово, что его девочки будут в безопасности, что он никогда не поставит союзников или друзей выше них. Это война, и он не собирался становиться её очередной жертвой, не собирался позволить Лаванде страдать ещё больше. Хватит с неё. И вот он стоял, высокий, неподвижный часовой, вглядываясь в дорогу в ожидании очередной поставки для Единения. Они прибывали часто, в основном на больших крытых грузовиках — самый верный способ остаться незамеченным для Министерства и его шпионов. Времена, когда можно было бездумно накладывать маскирующие чары, прошли; теперь любая магия была маяком для врага. Три дня в неделю он торчал здесь, наблюдая за дорогой, выполняя мелкие поручения и старательно избегая передовой. Блейз решил, что репутация труса — не такая уж высокая плата за безопасность его семьи. Он больше не будет рисковать. Пусть этим занимаются другие; у него есть семья, о которой нужно заботиться. Он гнал от себя мысли о тех, кто, находясь в том же положении, делал несравнимо больше. Блейз прищурился, ослеплённый ярким солнцем, отражающимся от свежевыпавшего снега. Так почему я всё ещё здесь? Этот вопрос, на который у него не было ответа, преследовал его каждое утро, впиваясь в сознание занозой. Ужасно это было или нет, но Блейза Забини больше не волновали дела членов Единения. Он сделал то, что должен был: защитил Лаванду и обеспечил ей безопасность. Он помог Единению, а Единение помогло ему. Долг уплачен. Он уже давно должен был быть в Азии, спланировав отъезд ещё до того, как на Англию обрушился первый сильный снегопад. Но потом пришло то письмо от Малфоя, и что-то внутри надломилось, отозвавшись ноющей болью и странным, острым чувством утраты. Мы были друзьями. Если такое слово вообще применимо к миру, в котором правил Волдеморт. И поэтому он остался, отложив отъезд, вцепившись в призрачную надежду и ожидая. Блейз убедил себя, что письмо было обещанием — Драко не бросит женщину, которую любит, он обязательно последует за ней. Неделя за неделей он ждал новостей. Ждал письма. Ждал, когда зачарованная Протеевыми чарами монета в его кармане обожжёт кожу, подавая знак. Но монета оставалась холодной. Малфой не появился. Он мёртв. Блейз ожидал почувствовать хоть что-то — скорбь, вину, злость, — но на месте эмоций нащупал лишь тёмную, странную пустоту. Он должен был скорбеть, ведь Драко был его другом. Но вместо этого была лишь эта чёрная дыра, и Блейз не понимал её природы. Вдалеке, на заснеженной тропе, показалась группа людей. Яркий солнечный свет выхватил из серого пейзажа вспышку рыжего золота. Уизли. Эта мысль не вызвала ничего, кроме глухого раздражения. Девчонка была невыносима со своими бесконечными, полными надежды вопросами о Гермионе Грейнджер. По крайней мере, сегодня у него будут для неё новости. Джинни Уизли была единственной, кто, кроме него, знал об отношениях между Грейнджер и Малфоем. Считает ли она его мёртвым? Станет ли она тем вестником, что принесёт Грейнджер эту новость? И как она отреагирует, когда узнает, что Грейнджер беременна? Внезапно Блейза пронзила ледяная, отвратительная мысль. А что, если ребёнок даже не от Малфоя? Слишком много вопросов, и ни одного ответа. Блейз не хотел размышлять над ними. Единственным его желанием было забрать свою семью и исчезнуть — аппарировать туда, где ни Министерство, ни Единение никогда их не найдут. Но это было невозможно. Чертовски невозможно. Он задумчиво посмотрел на свои руки. Но была и другая мысль, куда более тревожная, ядовитым плющом оплетавшая его сознание. Что, если Малфой не мёртв? Что, если он просто струсил? Снова примкнул к Министерству, пресмыкаясь у их ног и вымаливая прощение? Немногие способны противостоять такой силе, это правда. Сопротивление будет всегда, и Блейз не сомневался, что однажды этот режим падёт, но сейчас… Мысль о том, что человек, однажды вырвавшийся из этих оков, добровольно вернётся в клетку, вызывала тошноту. Трусость приводила его в ярость. Особенно если Малфой знал, что Грейнджер ждёт ребёнка, и всё равно оставил её. К горлу подступила едкая желчь отвращения. Он сглотнул, ощущая во рту мерзкий, маслянистый привкус. И тогда пустота взорвалась. Чёрная дыра, зиявшая на месте скорби, заполнилась раскалённой, слепой яростью. Вот она — та эмоция, которой он не мог найти, думая о потере друга. Вот то чувство, которое он должен был испытать. Если бы ему пришлось сделать такой выбор… я бы предпочёл увидеть его мёртвым. Кровь стучала в висках, сердце бешено колотилось. Пусть лучше он будет мёртв.

***

Волосы Джинни горели огненным штормом на фоне ослепительно белого снега. Она шла впереди Симуса по тропе, где под тонким слоем пороши хрустел гравий. Позади них тёмным силуэтом возвышался старый дом — Убежище, укрытое от мира хрупкой скорлупой из самых мощных защитных чар. Впереди, в конце дороги, маячила высокая, неподвижная фигура. Блейз Забини. Чёрная, жилистая тень на девственно-чистом снежном покрове. Словно клякса греха на душе невинного ребёнка. Её отношение к бывшему слизеринцу было тугим узлом противоречий. Метка Пожирателя на его предплечье была не просто знаком — это была граница, которую она не могла заставить себя переступить. Ему нельзя было доверять. И всё же в Блейзе было что-то ещё. Какое-то скользкое, неопределённое качество, которое заставляло её инстинктивно сторониться его даже больше, чем других бывших приспешников Тёмного Лорда. Возможно, дело было в его показном равнодушии к общему делу. Или в том едва уловимом чувстве превосходства, что всегда просачивалось сквозь маску услужливости. Она с тревогой наблюдала за его влиянием на Лаванду; чем больше времени та проводила с ним, тем дальше отдалялась, словно между ними вырастала невидимая стена. А ещё были его глаза. Вечно ускользающий взгляд, который она редко могла поймать. А когда удавалось, её пробирал холодок от той пустоты, что скрывалась в их глубине. Но нравился он ей или нет, Блейз Забини приносил пользу. Он был источником информации. Он помог спасти Гермиону, организовав её побег из лап Министерства. И только за одно это Джинни была готова терпеть его присутствие. Даже если теперь её с ними нет. Джинни замерла у подножия холма так резко, что за ней тут же стихла весёлая детская болтовня. Симус, шедший следом, тоже остановился, его взгляд невольно приковала её спина. Её волосы, огненным водопадом рассыпавшиеся по плечам, казались живыми. Он снова, уже в который раз, залюбовался тем, как они меняли цвет в лучах зимнего солнца, переливаясь от ослепительно-рыжего до глубокого медного. Даже самый одарённый художник не смог бы запечатлеть на холсте этот живой огонь, эти постоянно меняющиеся оттенки. От этих мыслей ему захотелось горько усмехнуться. «Возьмись за ум, болван», — мысленно отчитал он себя, с благодарностью ощущая, как морозный воздух холодит вспыхнувшие щёки. «Словно она когда-нибудь посмотрит на тебя так, как смотрела на Гарри». И всё же… было трудно. Трудно не восхищаться её бесконечным терпением с детьми, её решимостью и храбростью на передовой, её непоколебимой верностью общему делу. А её смех… для него он звучал, как самая чистая и светлая музыка, способная на мгновение разогнать окружающий мрак. Но тень Гарри Поттера была слишком велика. Она так долго была его. Сможет ли она когда-нибудь увидеть в ком-то другом второй шанс? Мысль о том, чтобы признаться ей в своих чувствах, была не просто пугающей — она была парализующей. — Джин, всё в порядке? — спросил Симус, и его зубы застучали от холода. Она не обернулась, её взгляд был прикован к одинокой фигуре Блейза на поляне. — Может, поторопимся? — не унимался Симус. — Холодина жуткая, у меня вот-вот всё отвалится. Мальчишки позади них тихо хихикнули. — Да угомонись ты, Симус, — её голос прозвучал мягко, но твёрдо. — Мы почти пришли. Я просто… Слова замерли на морозном воздухе. Симус съехал по остатку склона и встал рядом с ней, стараясь говорить как можно беззаботнее. — Умираю, как хочу горячего шоколада от МакГонагалл. Это просто нечто, правда? Она закатила глаза, но он заметил, как в уголках её губ промелькнула тень улыбки. Несмотря на лютый мороз, Симуса окатило волной тепла. Джинни повернула голову, и её карие глаза встретились с его взглядом. — Почему они ему доверяют? — прошептала она, покачав головой. — Я никак не могу отделаться от ощущения, что он думает только о себе. — Ну да, он слизеринец до мозга костей, — пожал плечами Симус. — Но если хочешь, я могу дать ему хорошего пинка под зад. Джинни снова добродушно закатила глаза. — Спасибо, Симус. Уверена, это очень поможет. Он улыбнулся шире, переводя взгляд на Блейза. — Иногда мне и самому кажется, что он немного не в себе, — согласился Симус. — Но, думаю, Единение доверяет ему, потому что он помог с побегами из Отчуждений. Джинни осталась непреклонной. — Лаванда — вот его главный приоритет, — фыркнула она. — Готова поспорить на все свои галлеоны, что он предаст нас в тот же миг, как только ему это станет выгодно. Насторение Симуса тут же улетучилось, и он глубже закутался в свой зимний плащ. Конечно, но не стоит забывать и о том хорошем, что он сделал… — Я считаю… — начала было Джинни, но Симус её перебил. — А я считаю, что нам надо торопиться. На улице дубак такой, что у медной обезьяны всё отвалится. Под смех мальчишек Симус мягко подтолкнул Джинни вперёд, и они наконец пересекли поляну. Когда они подошли, воздух, казалось, застыл, превратившись в острые кристаллики льда. Это было не просто молчание, а безмолвное противостояние. Недоверие Джинни сталкивалось с плохо скрываемым раздражением Блейза. — Есть новости? — Симус первым нарушил напряжённую тишину, его голос звучал глухо на морозе. Пока он говорил, Джинни не отрывала взгляда от лица Забини, пытаясь прочитать хоть что-то за этой бесстрастной маской. В глубине его тёмных глаз на долю секунды мелькнуло что-то чужеродное — не то тень скорби, не то отголосок ярости. Сердце Джинни пропустило удар, как и всегда, когда появлялась хоть какая-то надежда узнать о судьбе Гермионы. Блейз медлил с ответом, словно взвешивая каждое слово. — Есть, — наконец произнёс он и сделал глубокий, почти театральный вздох. — Полагаю, вам лучше знать. Она в положении. Живёт у Чарли и Анджелины в Сент-Дейвиде. Слова Блейза обрушились на них, как лавина. Джинни ахнула, воздух выбило из лёгких. Симус застыл, не в силах произнести ни слова. — Да ну, правда?! — выдохнул он наконец. — Гермиона… б-беременна? — прошептала Джинни. Её лицо стало мертвенно-бледным, и на нём, словно капли крови на снегу, вспыхнули веснушки. Не осознавая, что делает, она вцепилась в руку Симуса, и он тут же крепко сжал её пальцы в ответ. — Мы… мы должны отправиться к ней! — голос Джинни был едва слышным шёпотом, но в её глазах уже полыхал знакомый решительный огонь. Новость, брошенная Блейзом, не принесла облегчения. Она стала искрой, от которой внутри разгорелось пламя. Вопросов стало не меньше, а в тысячу раз больше. И Джинни знала, что не успокоится, пока не получит ответы от самой Гермионы.