Багровый луч надежды

Роксанна Молли Джонсон-Уизли родилась, когда на побережье Уэльса с голых деревьев начал сходить снег. Гермиона была на третьем месяце; с каждым днем она становилась все сильнее, а дитя внутри нее здорово крепло и расцветало. Роксанна оказалась здоровенькой малышкой с пронзительным криком. Пока Невилл помогал Чарли обмыть ее, она во все горло оплакивала свое горе — ее вырвали из теплого материнского лона и принесли в этот холодный, продуваемый сквозняками мир. Гермиона, чья рука сжимала едва заметный животик под толстым зеленым джемпером, была поражена чудом, что свершилось на ее глазах. Никакое, совершенно никакое волшебство не могло сравниться с рождением ребенка. Невилл завернул малышку в толстое белое одеяло, и Гермиона первой взяла ее на руки, потому что Анджелина ослабела от родов и потери крови. Пока Невилл хлопотал над Анджелиной, Гермиона бережно прижимала к себе кричащего младенца. Чарли быстро подошел к ней, и у окна их щедро залило великолепное солнечное сияние. — Она такая… идеальная, — выдохнула Гермиона. Подняв взгляд на Чарли, она впервые за многие месяцы увидела чистую радость, сияющую на его лице. — Это точно, — согласился он, не сводя глаз с малышки на руках Гермионы. Роксанна перестала плакать и теперь лишь тихонько сопела, немного пошевелившись в коконе из одеяла, а затем успокоилась, широко зевнув. Гермиона хихикнула, глядя на резкие, неуверенные движения малышки, и от этого звука Роксанна открыла свои крошечные глазки. Чарли просиял. — Надо же! Похоже, у нее глаза Уизли! И это было правдой. Глаза малышки были карамельного цвета, совсем не похожего на темный, экзотический цвет глаз ее матери. Они поразительно выделялись на фоне черных, как пух, волос, покрывавших ее крошечную головку. — И правда, — с усмешкой сказала Гермиона. Чарли протянул Роксанне палец, и она крепко в него вцепилась. — И хорошо, а то, похоже, рыжей она не будет, — пошутил он, с нежностью погладив Роксанну по макушке. Эта картина согрела сердце Гермионы. На мгновение они замерли, с благоговением глядя на крошечную девочку, но тишину нарушила Анджелина. — Дайте мне мою малышку, — сказала она со слабым смешком. — Если она унаследовала аппетит Уизли, то этот голод будет неутолим. Гермиона рассмеялась, передавая малышку матери, и волна любви наполнила ее, оставив после себя теплое сияние. Она заметила, что Чарли отвернулся, когда Анджелина начала кормить, и румянец залил его щеки, скрыв веснушки. Она улыбнулась про себя и, когда Роксанна успокоилась в материнских объятиях, прошла на кухню, чтобы помочь Невиллу. — Думаешь, все в порядке? Невилл улыбнулся, и его круглое сияющее лицо расплылось в улыбке. — Уверен, — ответил он, подмигнув. — Не зря же меня называют лучшим целителем в Уэльсе. Было ясно, что он шутит, ведь Невилл не любил хвастаться. Гермиона улыбнулась ему, а затем с тоской вздохнула. — Не верится, что всего через несколько месяцев это ждет и меня. Она не могла подавить укол тоски, пронзивший ее при мысли, что Драко не будет рядом. Подняв на Невилла глаза, она увидела в их глубине доброту. — С тобой все будет в порядке, вот увидишь. Гермиона сглотнула. — Я никогда не представляла себя… Она на мгновение отвернулась, ломая руки. — То есть, мы с Роном… ну, мы говорили об этом, когда у Джинни и Гарри родился Джеймс, но я… Невилл ждал, надеясь, что она продолжит и расскажет подробнее о том, что лежало у нее на сердце. Он протянул руку через узкую стойку, разделявшую их, и взял ее ладонь в свою. — Ты будешь великолепной матерью, Гермиона. Я знаю. Я видел твое лицо, когда ты говорила о детях Джинни. Она мне столько рассказывала… В ее мягких карих глазах мелькнула тревога, искорка неуверенности, а лицо побледнело. Она отстранилась от утешающего прикосновения Невилла. — Она не могла рассказать тебе, как сильно я люблю этих детей. Никто не способен облечь такие чувства в слова. Ее рука, как это часто случалось, скользнула вниз и легла на едва заметный животик. Невилл улыбнулся, увидев любовь, так явно отразившуюся на лице Гермионы. — Видишь? — сказал он. — Ты уже знаешь, каково это — любить кого-то так сильно. Он закончил собирать свои вещи и поставил большой рюкзак на пол. — Все, что тебе нужно помнить, это… это твой ребенок. Неважно, что случилось раньше, Гермиона. Теперь имеет значение только будущее. Она уставилась на него, внезапно осознав, как мало окружающие знали. Это не только мой ребенок! Даже те, кому, как ей казалось, она доверяла, ничего не знали о ее отношениях с Драко Малфоем и о том, почему ребенок, которого она носила, был так важен для нее. Это был не просто ребенок. Это был ребенок Драко, та единственная его частичка, которую она могла сохранить, что бы ни случилось. Вот почему она не могла допустить, чтобы с ее малышом что-то произошло; ей нужна была эта частичка Драко, которая всегда будет с ней, если это все, что ей останется. Слезы жгли за закрытыми веками, и, судорожно вздохнув, Гермиона отвернулась от Невилла. Понял бы он? Понял бы хоть кто-нибудь из них? Могла ли она им рассказать? Эти вопросы огнем горели в ее сознании, но она знала, что легких ответов на них не будет. Понял бы ты, Невилл? Чарли, ты бы воротил от меня нос, если бы узнал, что я влюбилась во врага и ношу его ребенка? Внезапно Гермиона почувствовала себя в ловушке; ее тайна стала непосильным бременем. В соседней комнате Роксанна издала крик, и Чарли рассмеялся. Анджелина сияла, глядя на него, а Гермиона смотрела на эту маленькую семейную сцену, задаваясь вопросом, осталось ли в мире еще что-то хорошее и получит ли каждый, кто этого заслуживает, свой второй шанс. Джордж был мертв, но теперь он продолжал жить в своей дочери. И хотя Анджелина любила Джорджа, именно Чарли смотрел на нее с нежностью и желанием защитить, и Гермионе стало интересно, не нашел ли он свою новую цель в жизни. Она опустила взгляд на себя. У нас все будет так же, малыш. Я никогда не позволю тебе забыть, как сильно любил тебя твой отец, даже если он и не знал о твоем существовании. Я не позволю тебе забыть его или то добро, что он для нас сделал. Я никому не позволю научить тебя предрассудкам, ни за что. Ненависть и предрассудки разрушают жизнь и счастье. Никто этого не заслуживает. Когда Гермиона почувствовала, что пристальный взгляд Невилла начинает ее душить, она выскользнула из маленькой кухни, чтобы присоединиться к новоиспеченной семье.

***

Спустя долгое время после того, как Невилл аппарировал из коттеджа, а Чарли уснул, Анджелина и Гермиона сидели в гостиной, освещенные лишь потрескивающим огнем в камине. Роксанна спала на руках у матери. Она была хорошей малышкой, решила Гермиона, — капризничала, только когда ее нужно было переодеть или покормить. Тишина между двумя женщинами была теплой и уютной. Возможно, в ней даже было что-то родственное, ведь каждой из них предстояло познать материнство почти в одно и то же время. — Каково это? Анджелина улыбнулась, нежно поправляя одеяло Роксанны. Малышка тихо вздохнула и придвинулась к материнскому теплу, прежде чем снова успокоиться. — Я даже не могу описать, — ответила она шепотом, не отрывая глаз от укутанной в одеяло малютки. — Это идеальный подарок, знаешь ли, — задумчиво произнесла Гермиона. — Она — частичка Джорджа. Ее искренний комментарий заставил Анджелину поднять глаза и вглядеться в лицо Гермионы в мерцающем свете огня. В ней было какое-то сияние — что-то неопределимое, но реальное, — заставившее Анджелину задуматься, о чем та на самом деле думает. А Гермиона размышляла о том, каково это будет — наконец-то взять на руки и заглянуть в лицо сыну или дочери Драко, зная, что он сделал для ее безопасности и безопасности ребенка, о котором даже не подозревал. От одной этой мысли хотелось плакать, но она знала, что не может себе этого позволить. — Не могу дождаться, когда все с ней познакомятся. Я никогда не думала, что окажусь в такой ситуации, Гермиона. Никогда не думала, что смогу обрести радость посреди такого горя. Но Гермиона знала; она понимала. Она задавалась вопросами. И она боялась. Потому что все захотят увидеть Роксанну, и рано или поздно Гермионе придется встретиться со своими друзьями и семьей. С той семьей, которую она оставила в ночь пожара в Отчуждении. И ей придется отвечать на вопросы, на которые не было ответов. Я просто не готова.

***

Поезд мчался по великолепным просторам Уэльса, направляясь к ближайшей пребрежней станции. Он качался взад-вперед, словно гигантская колыбель с мотором, убаюкивая всех на борту и погружая их в безмятежное состояние. Всех, кроме Джинни, которая сидела с прямой спиной, не прислоняясь к довольно удобному сиденью. Время от времени Симус замечал, как она накручивала прядь своих ярких волос на палец цвета фарфора и в задумчивости покусывала пухлую нижнюю губу. Они проделали этот долгий путь на поезде, хотя могли бы быстро добраться с помощью Летучего пороха или аппарации, лишь из-за подспудного страха, что Министерство может вмешаться. Силы сопротивления с каждым днем крепли, и казалось бы расточительством потерпеть неудачу из-за такой мелочи, как путешествие. Поэтому они ехали по-магловски. Симус предполагал, что Джинни в конце концов расслабится, но этого не произошло; ее взгляд оставался таким же настороженным и недоверчивым, как всегда, а с бледного лица не сходили резкие черты бдительности. — Давай, Джинни, доведи себя до чертова сердечного приступа, чего уж там? — Отвали, Симус. Ее слова прозвучали грубо и резко. Казалось, она забыла, что трое ее послушных детей все еще находятся в купе, хотя все они уже задремали, погрузившись в беспокойный сон. Он пожал плечами, проглотив раздражение от ее поведения, но не смог скрыть обиженную нотку в голосе. — Я ведь о тебе беспокоюсь. Джинни напряглась, и Симус почти услышал ее злой ответ, но так же быстро она бессильно откинулась на спинку сиденья; выражение настороженности сменилось обидой. — Прости, — пробормотала она. Часть ее души раздражало внимание Симуса; она не могла вспомнить, чтобы до смерти Гарри кто-то так о ней заботился. Ей в любом случае было трудно ему доверять. Но та ее часть, что пряталась за обидой, тревогой и раздражением, ценила его старания и знала, что ей повезло найти Симуса и Единение, когда на нее обрушились такие тяжелые времена. Симус был искренне добр к ней и, что еще важнее, хорошо ладил с ее детьми. Джинни полагала, что в мире, где ей было трудно доверять кому бы то ни было, Симус был самым близким исключением из этого правила. Она с любопытством изучала его: то, как его песочно-русые волосы падали на васильковые глаза на красивом, обветренном лице, щедро усыпанном веснушками. Их взгляды встретились, но Джинни не смогла найти нужных слов и наконец оторвала от него взгляд, предпочтя вид за окном поезда. Поезд немного дернулся на плавном повороте и продолжил свой путь к побережью. Плавный стук колес о рельсы успокаивал ее, но этого было недостаточно, чтобы убаюкать и подарить чувство спокойствия, как это случилось с детьми. Джинни не могла перестать думать о том, что ждало ее в конце пути — ее новорожденная племянница и беременная Гермиона. Какое-то время она избегала взгляда Симуса, но в конце концов поняла, что должна на него посмотреть. — Это просто чертовски тяжело, — выдавила она, и слова прозвучали резко. — Джордж… его просто… нет, как и остальных из моей семьи, а теперь… у Анджелины этот ребенок, и… Гермиона беременна, а я… Джинни гордилась своей силой. Она видела слишком много слабости в окружающих, и ей всегда становилось тошно и холодно при виде женщин, падавших духом из-за своих слабостей. Лаванда Браун была одной из таких. Неужели и Гермиона такая же? Она ненавидела себя за то, что вообще допустила такую мысль, но вот она заползла в ее разум. Быстро моргая, Джинни ощутила внезапное желание расплакаться, но выиграла эту битву; глаза ее горели, но оставались сухими. Она ждала, пока волны вины и разочарования нахлынут, а затем отступят. Так было всегда; она привыкла. Привыкла чувствовать злость и вину, обиду и раскаяние. Джинни крепко зажмурилась, а когда снова открыла глаза, Симус смотрел на нее с молчаливым сочувствием. Прочистив горло, она продолжила. — Я не знаю, на кого злиться; я не знаю, кого ненавидеть. Себя? Свои собственные слабости? Свое разочарование в Гермионе из-за того, что она сделала? Всех тех, кто медленно разрушал мою семью, мучительно больно отнимая их у меня, одного за другим? Ее белые пальцы были крепко сцеплены, и пока она говорила, они с нарастающим упорством сжимали ее юбку. — Я, черт возьми, не хочу на нее злиться! В ее глазах читались оттенки ненависти к себе и гнева. Симус вздохнул. — Это и так понятно, конечно. — Просто… я ее семья! А не этот мерзкий маленький паршивец! Он один раз спас ей жизнь, и это значит, что она теперь как-то с ним связана? Я говорила ей быть осторожной! Я говорила ей, кто он такой и что значит эта Метка на его руке! Он не один из нас; в нем нет ничего хорошего! Все еще борясь со слезами, что грозили прорваться, Джинни сумела выдавить следующие слова. — Она любит Лили! Она сделала то, что должна была! Я это понимаю, но она должна была уйти с нами при первой же возможности! Ты пришел за нами; почему она не ушла? Ее глаза расширились от неверия. — И еще она говорила, что его любит? Как это вообще возможно? Она любила Рона! Она бы никогда не полюбила Малфоя! Симус ответил не сразу, и на несколько мгновений единственным звуком был стук поезда о металлические рельсы. Когда он заговорил, его слова едва пробивались сквозь шум поезда. — Разве любовь умирает, Джинни? Рон мертв, и это ужасно. Но разве можно винить ее за то, что она не умерла вместе с ним? Джинни не смотрела на Симуса, хотя чувствовала, как его горячий взгляд задерживается на ней, словно тепло солнца, выглянувшего из-за тучи. В его голосе была безошибочная сила. — В этом мире не так уж много любви, так почему бы не дать кому-то шанс, если можешь? Боже, если бы я раньше как следует пошевелил мозгами, думаю, я бы старался усерднее. Джинни мучительно сглотнула. — Чтобы любить? Она по-прежнему отказывалась смотреть на него, и Симус разрывался между надеждой и странным разочарованием. Когда он не ответил, Джинни продолжила. — Ты мог быть с кем угодно. Это был твой выбор. Он на мгновение закусил нижнюю губу, готовый признаться, но что-то его удержало. — Да, был. Конечно, мы все делаем определенный выбор. Джинни больше ничего не сказала, вместо этого без особых эмоций глядя в окно с печалью на сердце.

***

Роксанна была прекрасна. Таким же прекрасным был и тот первый миг, когда она увидела сияющее от счастья, усыпанное веснушками лицо Чарли. Джинни с нежностью наблюдала, как Джеймс, Альбус и Лили впервые знакомились с новым членом семьи Уизли, а встреча с Чарли стала тем бальзамом на душу, который был ей так нужен после нескольких месяцев страданий. Улыбка старшего брата словно стерла ту тяжесть, что лежала у нее на сердце все время, пока она ехала в поезде. Когда Джинни обняла Чарли, ее захлестнул поток эмоций, и она отчетливо вспомнила те далекие годы, когда только брат мог ее утешить. Сбитые коленки, проигранные дуэли на заднем дворе, Рождество, которое казалось неполным, когда Чарли был далеко в Румынии с драконами… Она была уверена в одном: без Чарли в «Норе» все было не так. А теперь, зная, что они остались единственными из Уизли, что ж… Глаза Джинни болезненно защипало, и она закрыла их, уткнувшись лицом в грубую хлопковую рубашку Чарли. Она крепко вцепилась в брата, не желая отпускать, позволяя себе поверить, что он сможет все исправить, как это всегда бывало, когда она была маленькой. Теперь все не так. — Ох, ну же, Джин, — пробормотал Чарли. — Больше никаких слез. Все Уизли снова вместе! В его словах едва слышались смешки, но Джинни не находила в этой ситуации ничего забавного. «Бред! — хотелось ей закричать. — Нас всего двое, а ты раздуваешь из этого такое чертово событие? Ты что, с ума сошел? От того, что надышался драконьими газами, совсем разум потерял? Ты не помнишь Рождество с мамой и папой, с Перси, близнецами, Биллом, Роном и тысячами тетушек и дядюшек? Не помнишь, как невозможно было сосчитать нас всех? Почему у нас это отняли — почему?» Джинни разрывалась, оказавшись в ужасном положении — между попыткой принять чудовищную реальность потери семьи и желанием превратиться в ту маленькую девочку, которая хотела рыдать, кричать и бить кулаками в гневе и отказе принять свою участь. Эмоции, бушевавшие внутри, заставили Джинни ослабнуть и обмякнуть, всем весом оперевшись на Чарли. Именно тогда она решила взглянуть ему в лицо в надежде найти ответы. Карие глаза Чарли были полны радости и надежды, и Джинни сделала дрожащий, прерывистый вдох, глядя на него, сначала с изумлением, а затем… с осознанием. Он был счастлив. Я помню, каково это — быть счастливой! Роксанна заплакала, и на мгновение Джинни прислушалась к смеху своей дочери и к тому, как мальчики нянчились со своей новой племянницей. Чарли потянул ее за собой, так что она оказалась рядом со своими детьми и Анджелиной. — Ты ее полюбишь, вот увидишь. Теперь она — семья. Мы многих потеряли, но это еще не конец. Он обнял ее за плечи, притянув к себе, и поцеловал в макушку, совсем как в детстве. Она моргнула и увидела, как Чарли, сияя, наклонился к Роксанне, и Джинни никогда не видела такого… света на его лице и такой теплой улыбки. Она знала, что биологически Роксанна не была дочерью Чарли, но не было никаких сомнений в том, кто будет ее отцом. Могу ли я отказать ему в таком счастье? Могу ли я бороться с этим и обижаться на все, что произошло, когда он переживает ту же потерю, но выбрал двигаться дальше, пытаться быть счастливым? Джинни неуверенно улыбнулась Анджелине, понимая, что у нее нет особого выбора. Ей придется проглотить свою горечь и тоже попытаться быть счастливой. — Тебе понравится быть матерью, — сумела выговорить она, на мгновение положив руку на плечо Лили, а затем другой проведя по волосам Джеймса, а потом и Альбуса. Улыбка Анджелины была усталой, но освещала темную глубину ее выразительных глаз. — Знаю. В этом утверждении не было ни капли сомнения; оно было таким же верным, как солнце на небе. Внимание Джинни переключилось на малышку в руках Анджелины: крошечные ножки сильно брыкались, а светло-карие глазки сияли удивлением. У нее была кожа цвета карамели со сливками и пучки темных волос, и, о, она была таким крошечным совершенством! Вокруг раздавались смех и разговоры, мягкий баритон Невилла, настаивавшего, чтобы Анджелина выпила одно-два зелья для восстановления сил. Глубокий смех Чарли, казалось, поднимал всем настроение, а от шуток Симуса хихиканье Лили становилось все громче. Каким-то образом смех Симуса, сливающийся с хихиканьем ее дочери, согрел сердце Джинни. Она не услышала, как со скрипом открылась задняя дверь, и подняла глаза только в тот момент, когда Гермиона переступила порог с двумя ведрами воды в руках. Две женщины неподвижно смотрели друг на друга, а эмоции сменялись на их лицах, словно кадры старого фильма. Джинни стало трудно дышать. Никогда не думала, что снова увидеть Гермиону будет так сложно. Голоса и смех вокруг слились в один теплый поток шума, и Джинни обошла группу как раз в тот момент, когда Невилл двинулся, чтобы помочь Гермионе с ведрами. Взгляд Джинни метнулся от Невилла к Гермионе, а затем обратно; ее мысли были вялыми и обрывочными. Всегда был таким джентельменом. Гермиона изменилась; она выглядела… здоровой. Сердце Джинни забилось от радости за подругу, видя ее в добром здравии и процветании. Голодные, болезненные черты на ее лице исчезли, она выглядела полной жизни и поправившейся. Ее волосы длинными, блестящими локонами ниспадали на спину, а глаза были яркими и искрящимися. На коже играл румянец, словно она светилась изнутри. Все в ней — то, как она двигалась, нерешительная улыбка, выражение глаз… все дышало жизнью… здоровьем. И надеждой. Но то, что свидетельствовало о новой жизни внутри Гермионы, был едва заметный животик. При виде живота Гермионы глаза Джинни быстро наполнились слезами. — Гермиона. Слово прозвучало на выдохе, словно Джинни увидела привидение. Гермиона сделала шаг вперед, потом еще один, не зная, что сказать, как выразить то, что было у нее на сердце. — Джин, я… — Ты жива. — Я… я больше чем жива, я… Пока она говорила, на ее лице снова появилась та самая улыбка, а ее длинные бледные пальцы скользнули по животу с явной гордостью и радостью. Джинни сглотнула едкое замечание, ненавидя себя за желание закричать. Это ребенок Малфоя; у нее не было ни тени сомнения. Гермиону не изнасиловали. Ублюдки из Отчуждения не могли ее так осквернить. Но она сама отдалась Малфою. Она бросила свою семью и тех, кто ее любил, ради Малфоя. Она осталась, чтобы быть с Малфоем. Джинни сглотнула, но тяжесть в горле осталась. — М-можем… мы поговорить, пожалуйста? — сумела она хрипло выговорить. Гермиона без колебаний кивнула и протянула руку, чтобы коснуться ладони Джинни. — Конечно. Ее рука была мягкой. Но даже так, в тот момент Джинни не хотела утешения от Гермионы. Она хотела ответов. Солнце ярко светило на холме, с которого открывался вид на далекое море. Погода была холодной, но безветренной, и солнце растапливало лед в роще, окружавшей коттедж с обеих сторон. Невилл возражал, что Гермиона и Джинни могут простудиться, но ни одна из женщин не послушала, выскользнув из коттеджа; рыжеволосая последовала за кудрявой брюнеткой. Между ними было негласное понимание, что то, что нужно обсудить, должно остаться между ними, и что обсудить это нужно сейчас. Тропинка была расчищена; Чарли хорошо за ней следил. Наверху, на холме, деревья защищали от возможного ветра, и все было тихо, кроме хруста их похожих шагов. Коттедж остался позади, и вскоре женщин окружали только деревья. Именно тогда Гермиона остановилась и медленно обернулась. В ее глазах блестели слезы. Джинни моргнула. — Ты плачешь. Ее бледное лицо омрачилось хмурым выражением. Гермиона вытерла слезы дрожащей рукой. — Я знаю, ты не поймешь. — Что? — Я видела твое лицо, когда ты подняла глаза и увидела меня, — торопливым шепотом продолжила Гермиона. — Ты все еще злишься на меня. Джинни колебалась, сначала яростно отрицательно качая головой, а затем остановилась, пытаясь что-то сказать, чтобы успокоить свою вину, но не смогла. И слез у Гермионы стало только больше. Для Джинни все еще было странно видеть Гермиону такой другой; она больше не была похожа на беспризорницу. Даже шрамы, что были вырезаны на ее плоти, словно молнии, казались уже не такими заметными. Она чувствовала, как радость смешивается с обидой внутри нее, и ненавидела себя за это. Не то чтобы она не хотела радоваться за Гермиону! Борода Мерлина, если кто и заслуживал второго шанса, так это ее прекрасная, замечательная подруга и сестра Гермиона! Почему меня это так беспокоит? Гермиона молча смотрела на Джинни, и в этой тишине, казалось, звучала мольба. — Я… я не хочу злиться, Гермиона. Гермиона хотела что-то сказать, но Джинни остановила ее, ей нужно было высказаться без перерыва. Слезы наполнили ее карие глаза; говорить было трудно. — Я просто хочу быть с тобой честной, Гермиона. Долгое время после того, как мой брат и Гарри… когда их не стало, ты была для меня самым важным... самым важным человеком в моей жизни. В ту ночь… в ту ночь, когда ты осталась, я… я думала, что никогда тебя больше не увижу. Я была… опустошена. А ты осталась… ты осталась, а я ему не доверяла! Я не могу ему доверять, понимаешь? Он — причина всего, что произошло; они все! Волнение смешивалось с пятнышками страха. Жалобное выражение на лице Джинни сменилось беспомощностью, и Гермиона пошевелила губами, пытаясь что-то произнести. Наконец, у нее получилось. — Я не могу выбирать, кого любить, Джинни. Слезы, что дрожали в глазах Джинни, пока она говорила, сорвались и покатились по ее веснушчатым щекам. — Почему? Почему ты бросила меня в ту ночь! Зачем ты так отчаянно сражалась за Лили и моих мальчиков, если все равно собиралась уйти? Она рыдала, ее руки судорожно сжимали черный дорожный плащ. — Ты знаешь, как я боялась? Что ты можешь умереть; что он может тебя предать! Что я никогда тебя больше не увижу! Гермиона протянула руку, но Джинни резко отстранилась, не давая к себе прикоснуться. — О-он бы так не поступил, — сказала Гермиона. — Он… он любил меня задолго до того, как я поняла, что чувствую! Он исцелил те части моей души, что другие разрушили! Джинни выглядела потрясенной, на мгновение задохнувшись от рыданий. — Ты говоришь, он любил тебя? Ты знаешь, что руки, которые лечат, могут и ранить? Ты можешь даже не знать! Ты же знаешь, как любовь нас ослепляет! Ее челюсть упрямо сжалась. — Та Гермиона, которую я знаю, не пошла бы слепо за волком в его логово! Та Гермиона, которую я знаю, не бросила бы свою семью! Крупные слезы боли и разочарования катились по лицу Гермионы, и она задавалась вопросом, чувствовала ли она когда-нибудь прежде такую жестокую остроту предательства. Не такого, как от рук Джинни, ее лучшей подруги, ее семьи. Единственного человека, которому она доверяла. Она едва могла говорить. — Я не слепа, — прошептала она. — Я знаю, что чувствую, и люблю то, что знаю. Его руки ранили меня, но твои тоже! Посмотри, что ты делаешь, Джинни! Послушай себя! Ты хоть понимаешь, как это звучит? Джинни была в ярости. — Если я и говорю что-то, то только чтобы заставить тебя увидеть правду! — Правда — здесь. Гермиона обхватила дрожащими руками свой растущий живот. — Этот ребенок — и есть правда! Этот ребенок — то, ради чего я теперь должна жить! Джинни бросила на нее гневный взгляд. — Ребенок Малфоя? Гермиона боролась с резкими словами, вертевшимися на кончике языка; она хотела, чтобы Джинни поняла ее, и в то же время хотела, чтобы та почувствовала такую же боль, какую сейчас чувствовала она. Часть ее души желала задушить Джинни, в то время как другая хотела разрыдаться от того, как она произносила имя Драко. Словно он был ничем; словно он был мерзостью. Так же, как Министерство говорит о маглорожденных, вроде меня. Она замерла, на мгновение задохнувшись, вспоминая ту сумрачную ночь в лондонском отеле, ночь, когда она полностью отдалась Драко. Яркие воспоминания состояли из затененной, смятой постели, платиновых волос и бурных глаз Драко, и того, как он обвинял другую сторону — ее сторону — в предрассудках. Она насмехалась над ним; она высмеивала его и защищала себя и тех, кто ее любил. Но правда была написана в гневных глазах Джинни. Предрассудки не были присущи только одной стороне. Это была болезненная реальность, которую Гермионе пришлось принять. Она со слезами на глазах смотрела, как Джинни отвернулась и бросилась дальше вглубь сонных зимних деревьев. Я не могу просто так ее отпустить! Не думая о том, что она скажет и как сможет объяснить свои чувства, Гермиона побежала за Джинни. — Подожди! — задыхаясь, крикнула она. Джинни остановилась и прислонилась к огромному дереву, прижавшись лицом к большому, шершавому стволу. — Не надо, — предупредила она голосом, полным рыданий. Гермиона беспомощно стояла рядом, глядя, как ее подруга надрывно плачет. — Пожиратель Смерти, Гермиона! — Нет, Джин, это не так. Не в том смысле, как ты думаешь! — А как еще я могу думать? Что я должна думать, когда все, что я видела, — это ужас, который они сотворили! — Я знаю, но он не такой, как они! — Как он может быть не таким? — Он спас мне жизнь! Ты можешь осуждать человека, который поступил так самоотверженно? Джинни обернулась, и слезы, ручьями текущие по ее лицу, могли сравниться только с теми, что были на лице Гермионы. — А ты можешь оправдать человека за один хороший поступок? Гермиона закрыла глаза и издала надрывный, тяжелый вздох. — Я должна, — прошептала она. Наступила долгая, тяжелая тишина, прежде чем она смогла снова открыть глаза. — Почему ты любила Гарри? Джинни издала грубый, сдавленный всхлип. — Ты смеешь упоминать Гарри… — обвиняюще начала она, ее карие глаза сузились от гнева. Что-то в лице Гермионы остановило ее; это был взгляд чистой мольбы, надежды. — Я… я не знаю, — призналась она. — Любить Гарри — это никогда не было выбором. В глубоких карих глазах Гермионы зажглась искорка — сияние вечного света. — Так ты понимаешь! — выдохнула она. — У меня никогда не было выбора, Джинни. Я никогда не думала, что смогу полюбить Драко, и я не могу сказать тебе почему… только то, что я люблю. Она прижала руки к животу. — Я не хочу, чтобы ты отворачивалась от меня. Не сейчас, когда я снова тебя нашла! Не сейчас, когда у меня появился новый шанс на жизнь! Джинни побледнела, снова и снова качая головой, словно заставляя себя забыть слова подруги. — Новый шанс на жизнь? Где же он тогда? Если он так тебя любит? Лицо Гермионы поникло, и слезы хлынули с новой силой; она подняла руки, чтобы вытереть их, пытаясь не расклеиться. — Он дал мне свободу, неужели ты не видишь? Она рыдала. — Вдали от него и вырвавшись из-под власти Министерства, у меня есть шанс. Я хотела, чтобы он пошел со мной, но он не захотел. Он сказал, что со мной ему будет небезопасно, и… Она окончательно сломалась, и Джинни в шоке наблюдала за ней. Что-то в ее собственном сердце затрепетало на краю пропасти, а затем она упала на колени на заснеженную землю, чтобы заключить Гермиону в объятия и крепко прижать к себе. Она многого не понимала, но она понимала, что такое разбитое сердце. И как она могла бросить ту, чье сердце разрывалось на части? Долгое время в лесной лощине не было слышно ничего, кроме рыданий Гермионы и успокаивающего шепота, который Джинни нашёптывала ей на ухо.