Багровый луч надежды

Последняя в этом году метель пронеслась над валлийскими землями, прежде чем суровая зима наконец сдала свои права. Буря выдалась свирепой — словно сама природа знала, что это её прощальный натиск. Снег покрыл покатые холмы, спускавшиеся к туманному серому морю. Ветер, воющий подобно банши, ревел за стенами хижины, сотрясал оконные рамы и затягивал гневную, мучительную песню. Порой, глядя в окно, Гермиона чувствовала, как кружится голова: казалось, сам мир накренился. Крупные снежинки неслись почти горизонтально, с тихим шепотом прижимаясь к стеклу. Слепящий буран умел обманывать, умел строить любые иллюзии. И вся эта зима — лишь ложь под белоснежным, нетронутым покрывалом. Жизнь в Сент-Дейвидсе протекала спокойно, но Гермиона сгорала от нетерпения. Невилл зачастил заходить к ней по вечерам: они коротали время за бесконечными партиями в колдовской рамми, и он попутно делился новостями из клиники. Он проявлял куда больше внимания, чем, по мнению Гермионы, требовалось, но в конце концов, это была его натура. Джинни уехала с детьми, пообещав вернуться, но холодок в ее взгляде разбил Гермионе сердце. Симус отправился с ней, и вместе с ним коттедж покинул его смех. Чарли, занятый делами Единения, бывал здесь наездами, так что Гермиона, Анджелина и маленькая Роксана оставались предоставлены сами себе. Дни напоминали друг друга. Все свободное время Гермиона посвящала материалам Единения и размышляла о том, как однажды присоединится к ним. Она знала: ребенок — главное. Но как только он родится… Я не могу просто забыть о своем долге! Упрямство и решительность, таившиеся глубоко внутри, начали пробиваться наружу, все громче заявляя о себе. Ей хотелось помогать, быть полезной. Но больше всего — доказать тем, кто пытался ее уничтожить, что они рано списали ее со счетов. Да, теперь у нее будет ребенок, самое родное существо, которое так в ней нуждается, но она не отвернется от общего дела. Иногда по ночам, когда все засыпали, Гермиона выскальзывала из кровати и на цыпочках шла к шкафу, где прятала небольшую шкатулку на замке. В ней хранилось несколько вещиц: ожерелье, которое было на ней на приеме у Лестрейнджей, тонкое золотое обручальное кольцо и — на самом дне — ее волшебная палочка. Она провела пальцами по гладкой поверхности, упиваясь знакомым ощущением силы. Моя палочка. Ее палочка. Она принадлежала только ей, и однажды Гермиона снова сможет ею воспользоваться. Направить ее против тех, кто так легко причинил ей боль. Этот кусочек темного дерева станет ее орудием правосудия, каким бы оно ни оказалось. Гермиона знала: ради свободы она пойдет на все. И не только ради своей — ради всех маглорожденных. Лишь эти мгновения, украденные у бесконечных зимних ночей, дарили ей силы держаться. Вера в то, что однажды она станет достаточно сильной, чтобы бросить вызов Министерству. И победить. Но в те же мгновения ее накрывала волна вины и страха, ведь пойти против Министерства означало пойти против мужчины, которого она любила. Но нет. Он больше не с ними. Он не на их стороне, он на моей. Должен быть. Я знаю. Когда Гермиона не занималась делами Единения, все ее время поглощали домашние хлопоты. К счастью, после поместья Малфоев ей было не привыкать. Анджелина держалась из последних сил. Невилл вкратце объяснил Гермионе, что роды отняли у нее слишком много сил и понадобятся месяцы, чтобы она пришла в себя. Анджелина делала все, что могла, но основная тяжесть забот легла на плечи Гермионы, которая и сама была уже на четвертом месяце беременности. Она часами готовила на всех, стирала, драила полы и стены. Мыла посуду, развешивала белье. Дни, до отказа набитые делами, пролетали, не оставляя времени на мысли о прошлом или будущем. Гермиона просто существовала. Но ночи были самым мучительным временем. Когда Гермиона, усталая и изможденная до боли в мышцах, забиралась под пуховое одеяло, мысли уносили ее далеко прочь. Она скучала по нему. Это горькое чувство она несла в одиночестве — тайная ноша, которую невозможно было разделить, ведь правду о своем положении она не могла доверить никому. Слабая надежда теплилась внутри: может, близкие и соседи поймут ее, но после реакции Джинни страх перед непониманием оказался слишком велик. Их предубеждение ранило слишком остро. Ночами, особенно в промозглые, холодные часы, она куталась в одеяло, согревая озябшие руки и ноги, и отдавалась воспоминаниям — о его теплом теле рядом. «Он всегда лежал на правой стороне кровати, — думала Гермиона. — Его тело было горячим, даже слишком». Она глубоко вдохнула, и в воображаемом аромате чудился привкус сигарет, мяты, нотки кедра и едва уловимый запах свежих простыней. Внутренним взором она видела его ясные, стальные глаза, его живую улыбку. Потребность дотронуться, провести ладонью по шелковистым платиновым волосам становилась порой нестерпимой, и Гермиона тихо стонала. Как я так быстро привыкла к его присутствию в своей жизни? — эта мысль одновременно удивляла и мучила. Раньше мне было хорошо одной! Неужели я теперь не выживу без него? Слезы жгли глаза, и Гермиона засыпала в одиночестве и тоске, одолеваемая желанием думать о не… не в силах остановиться. Такие сны оставляли лишь жажду большего… …Они были вместе тем утром — теперь каждое утро принадлежало им: с той самой минуты, как Астория покидала дом, до того момента, как он высаживал Гермиону на окраине Отчуждения… Его присутствие и мысли о нем отвлекали, мешали сосредоточиться на работе, ради которой он ее и нанял. — Пожалуйста, не смотри на меня так, — выдавила Гермиона, убирая пыль со стеллажей, заставленных книгами почти от пола до потолка. — Откуда ты знаешь, как я смотрю, Грейнджер? Его голос — бархат, а может, и атлас. «Господи, — подумала Гермиона, — этот голос пробуждает все самое сокровенное, что я только могла себе представить». По спине прокатилась дрожь. — Я просто знаю, — ее голос сорвался, став густым от желания. То чувство притяжения к нему не исчезло; только он заставлял ее ощущать себя женщиной. Желанной мечтой. — И как же я, по-твоему, смотрю? — в его голосе послышались нотки веселья. — Не то чтобы я сам мог это видеть. Он дразнил ее, и Гермиона нехотя вернулась к работе, но тут же ощутила жар его губ на своей лодыжке, затем выше — на икре, на бедре. Боги, у нее подкосились ноги. Волна удовольствия нахлынула на нее, лишая сил. — Вот так… — ее голос прозвучал прерывисто, почти с придыханием. Он рассмеялся, и Гермиона не могла припомнить более чувственного звука. — Ты не помогаешь, Грейнджер. Его губы лениво поползли вверх по ее бедру, медленно подбираясь под подол юбки. Она застонала. — И ты не помогаешь, — выговорила Гермиона, закрывая глаза. Дыхание стало рваным. В глубине разгоряченного сознания мелькнула мысль: «Нужно отвлечься». — Домашние хлопоты подождут до завтра. Его ладони — теплые, крепкие — коснулись нежной кожи ее бедер, и вспыхнувшее желание подчинило все тело этой пугающей магии. — Д-да… — Сначала я, потом работа? Его губы накрыл ее. Гермиона забывала о существовании внешнего мира; было только это ощущение. — Драко, я не могу… Протест оборвался на полуслове — его рука скользнула под юбку и властно легла туда, где пульсировало горячее желание. Его серебряные глаза потемнели, а губы и язык принялись исследовать мягкие линии ее шеи, ключицы. Она уже была влажной. — Уверен, что можешь. Его пальцы заскользили по влажным складкам. — Все, что ты делаешь, сводит меня с ума, — пробормотала Гермиона, целуя его с неистовым желанием. — Так и зачем ты сопротивляешься? В его глазах мелькнула искра триумфа, и Гермиона поняла, что и не хочет останавливаться. Он был единственным, кто мог дать ей то, чего жаждало ее сердце. Их страсть испепеляла все остальное, заставляя ощущать близость на грани жизни и смерти. — Сейчас? — выдохнула она, цепляясь за его рубашку. Трясущимися руками Гермиона расстегнула несколько пуговиц, обнажая его крепкую грудь. Не думая, она припала к ней губами, вдыхая тепло и аромат, принадлежавший только Драко — нотка дыма, немного мяты, мускус лосьона. — Ты мне нужен. Этот едва слышный шепот заставил его потерять контроль. — Кресло… — хрипло бросил он. Они, спотыкаясь, дошли до кресла. Гермиона потянулась, расстегивая пряжку его ремня, в исступлении стягивая брюки. — Сейчас. Сейчас, Драко. Сейчас. Она неловко задрала юбку, скинула трусики и, опустившись на его твердый, горячий член, громко вскрикнула. Не было ничего более желанного, более настоящего, чем этот миг физической близости, когда он полностью заполнял ее собой. Она застонала, прижимаясь губами к его шее, и качнула бедрами — сначала неторопливо, затем все быстрее, карабкаясь к вершине. После таких снов Гермиона просыпалась потная, влажная, с высохшими на щеках слезами и телом, сведенным отголосками оргазма. Эти видения были постыдными, но прекратить их она не могла. Она знала: наступит миг, когда придется отпустить — перестать терзать себя… но как? Ночи сменялись утром, а она все еще думала о нем и не могла остановиться.

***

Снегопад прекратился после двухдневного безжалостного потока, и в первое утро после метели Гермиону разбудил стук лопат за окном — Чарли расчищал двор от свежих сугробов. Накинув тяжелую зимнюю мантию, она выбралась из прохладной спальни, развела огонь в кухонном очаге и только после этого отворила деревянную дверь на крыльцо. Чистое утреннее небо сияло выцветшей голубизной, а солнце слепило глаза. Увидев ее, Чарли остановился. — Привет, Гермиона… Давай-ка иди обратно в дом, простудишься еще, — бросил он. Шапка съехала набок, рыже-золотые волосы сверкали в лучах зимнего солнца, а щеки разрумянились от холода и работы. — Доброе утро, — тихо ответила она. — Не спится. Я уже растопила огонь, сейчас в доме потеплеет, и приготовлю что-нибудь. Анджелина с малышкой еще спят. — Ну и пусть спят. Видит бог, ей нужен отдых. На его лице промелькнула тень беспокойства. — С ней все будет хорошо, — быстро заверила его Гермиона. — Ей просто нужен отдых. Сам же слышал, что говорил Невилл: роды отняли у нее слишком много сил. Чарли кивнул. — А ну-ка, дуй в дом. Она замялась, плотнее кутаясь в мантию, чтобы укрыться от ледяного утреннего ветра. — Все в порядке, — ответила она. Он изучающе посмотрел на нее, не говоря ни слова. В этой огромной мантии она казалась совсем крошечной. Локоны цвета кофе с корицей спутались за ночь и теперь беспорядочно падали на плечи. Она исхудала, отметил Чарли, хотя в ней наконец-то появилась искра жизни. Та Гермиона, которую он привез с вокзала, была едва жива — и физически, и, что пугало куда больше, ментально. Рон называл ее гениальной, упрямой, целеустремленной и властной, но обладающей огромным сердцем. Невилл рассказывал о ее самообладании в кризисных ситуациях, о невероятном умении мыслить и находить выходы из патовых ситуаций. Оба говорили о женщине, которая всегда больше отдает и почти ничего не требует взамен; о той, для кого забота о других всегда стояла на первом месте. Ни один из них — ни Рон, ни Невилл — не упоминал ту безразличную, опустошенную девушку, которую он впервые увидел несколько месяцев назад. Чарли оставалось лишь надеяться, что жизнь в Сент-Дейвидсе хотя бы начала ее исцелять. Гермиона с теплой усмешкой покачала головой, но послушно скрылась в коттедже, оставив его наедине со снегом и солнцем. Он смотрел на пустынные холмы, на далекий отблеск моря. Грубое, веснушчатое лицо Чарли омрачилось. Утро только началось, а на него уже навалилась глухая, застарелая усталость. Новости, пришедшие с востока, были тревожными: Пожиратели Смерти вторглись в Уэльс. Нападение стало внезапным, и Единение, к сожалению, оказалось к нему не готово. Хотя потери были немалыми, вести, просачивающиеся по сети Летучего пороха, все же казались обнадеживающими. Пожиратели Смерти понесли куда большие потери, и их замысел — захватить Уэльс — провалился. Чарли никогда не лез в войну и политику, но знал, чего добивается Министерство: полного контроля над Британией. И над Ирландией тоже. Боже, помоги нам. Потери Министерства были велики; Чарли слышал о множестве жертв, о приказе отступить и перегруппироваться. Он понимал, что они нанесут новый удар, но оставалась надежда: по мере того как Единение будет расти и крепнуть, Министерство в конце концов падет. И все же хороших новостей было недостаточно, чтобы ослабить тяжесть на сердце Чарли. Он знал, что значат такие битвы: слишком много раненых, больных и голодных, слишком много погибших невинных. Невилл будет завален пациентами. Появятся новые беженцы — те, кто лишился дома и средств к существованию. Гермиона несколько месяцев была их единственной гостьей, но он чувствовал, что скоро все изменится. Чарли не был уверен, успела ли Анджелина окрепнуть настолько, чтобы выдержать надвигающиеся безумные недели. Гермиона же, хоть и была глубоко беременна, была готова помогать сколько потребуется. Ее решимость порой пугала, словно ее подгоняла какая-то непонятная остальным одержимость. Он боялся, что бездействие тяготит ее и она жаждет чего-то большего. Расчистив дорожки вокруг хижины, Чарли наконец вошел в натопленный дом. Внутри, в одиночестве, сидела Гермиона. Она обхватила руками большую кружку с чаем и отрешенно смотрела в окно. Солнечный свет золотил ее растрепанные кудри. — Анджелина все еще спит? — спросил он, наливая себе чаю. Рядом в горшке побулькивала дымящаяся каша. — Спит. С Гермионой никогда не было неловко, но Чарли знал: о своем прошлом она упорно молчала, перебрасываясь либо общими фразами, либо просто молчала. Это утро не стало исключением. Он решил, что пора рассказать ей новости с востока — она была достаточно сильна, чтобы их вынести. — Гермиона, на востоке прошли бои. Он увидел, как она замерла, не донеся кружку до губ. Ее лицо залила мертвенная бледность. — Ч-что? Да, он распознал этот ужас. Гермиона не понаслышке знала, на что способно Министерство. — Бои. Министерство напало на Единение. Ее карие глаза потемнели, став почти черными на фоне побелевшего лица. — И… что… что теперь? Они… они направляются сюда? Мне придется?.. Рука Гермионы скользнула к округлившемуся животу. Пальцы дрожали. Чарли протянул свою большую, мозолистую ладонь и на мгновение накрыл ее ладонь. — Нет, — твердо сказал он. — Мы дали отпор. Она застыла. Глаза ее расширились, челюсть невольно напряглась от потрясения. — Ч-что? — Единение удержало свои позиции, Гермиона! Пожиратели Смерти не смогли прорваться… многие из них погибли. Наши тоже, к сожалению, но это первый раз, когда мы можем честно сказать, что Министерство нарвалось на серьезное сопротивление! Чарли говорил взахлеб, все больше воодушевляясь, но с каждым его словом кровь отливала от лица Гермионы. Ледяная, ужасающая мысль ударила наотмашь, и она отчаянно пыталась от нее отмахнуться. Нет. Он не с ними. Он не один из них. Он в безопасности. Он в безопасности. Он в безопасности. Он… Но ни бешено колотящееся сердце, ни леденеющие пальцы не желали подчиняться. — Пожиратели Смерти… — лишь и смогла выговорить она. Нет, он бы не вернулся к ним… ведь так? В это было невозможно поверить. Но он же вернулся в Лондон! Вернулся, чтобы понести наказание Министерства, и что, если они заставили его… Нет. Нет причин полагать, что он участвовал в нападении. Нет причин паниковать, что он мог погибнуть. Драко. Он в безопасности. Он в безопасности. Он в безопасности. Она твердила это про себя снова и снова, совершенно позабыв, что в комнате есть кто-то еще, не замечая нарастающего беспокойства на лице Чарли. — Гермиона? Его голос прозвучал едва слышно. Ее лицо сделалось пепельно-серым, казалось, ее вот-вот стошнит. Пальцы добела вцепились в столешницу. Забытый чай остывал в кружке. Глаза лихорадочно блестели. — Ч-Чарли? Есть… имена? — Имена? — с тревогой переспросил он, не сводя с нее взгляда. — Имена погибших, — выпалила она срывающимся голосом. — К-кто… кто погиб? Сколько их? — Гермиона… — Чарли! Взгляд, которым она его одарила, был убийственным. — Говорят, десятки, — с запинкой начал он. — Целые отряды… безликие, безымянные сторонники Министерства, несколько мелких чиновников… Стул с резким скрежетом отлетел назад, когда Гермиона, оттолкнувшись от стола, вскочила на ноги. Чарли сглотнул и, собравшись с духом, закончил: — Они понесли огромные потери, Гермиона. Их Командующий Палачами мертв. Его убил Шеклболт. Она застыла, не сводя с него глаз. Он в безопасности. Он в безопасности. Он не с ними. Он в безопасности. Но ей нужно было знать. Нужно было убедиться. — Я больше не могу здесь оставаться, Чарли. Я ухожу. Никогда еще она не была так серьезна. Другого выбора просто не было.

***

Министерство Магии

Лондон, Англия

Антонин Долохов был мертв. С его смертью пошатнулся один из столпов Министерства. Никто не осмеливался произнести это вслух, но страх пропитал сами стены. Глубинный, истончающий веру в будущее страх стал силой, с которой теперь приходилось считаться. Такой же силой, как и растущее Единение. Неужели Министерство слабеет перед лицом врага, которого все считали ничтожным? Бой был жестоким. Даже закаленные и бесстрашные бойцы были удивлены тому отпору, который им дали. Все рассчитывали на легкую, внезапную атаку на неподготовленную линию обороны у границ Уэльса. Это должна была быть первая победа Волдеморта на пути к расширению власти. Контроль над Уэльсом открывал прямой путь к Ла-Маншу и давал возможность подчинить ирландское Министерство Магии. Вместо этого их заставили отступить, позорно зализывая раны. Антонин пал от руки гнусного предателя крови. Они не оставили того в живых — не после того, что он сделал. Да, Долохов мертв, но и Шеклболт тоже. Убит за то, что посмел поднять руку на одного из высших военачальников. Но смерть Шеклболта не могла возместить сокрушительный удар по Министерству. Без твердого руководства Долохова Палачи дрогнули. Его гибель пробила брешь в их, казалось бы, несокрушимой обороне. Она разрушила стену темной магии, позволив Единению прорваться и жестоко сокрушить их беспорядочное отступление. Единению удалось захватить нескольких высокопоставленных чиновников, включая Родольфуса и Рабастана Лестрейнджей. Никто не знал, где их держат, но одно было ясно. Министерство больше не могло недооценивать Единение. Никогда. Страх вонзил ледяные иглы в души тех, кто служил в темных, сумрачных стенах ведомства. Все были на взводе, гадая, каким будет следующий шаг их Лорда. На выживших в том беспощадном бою опустилась гнетущая тишина, более безнадежная, чем присутствие дементоров. А в недрах самого Министерства уже раздавались крики. — Мой муж! Безжалостный вопль эхом метался по залам суда в подземельях. — Они забрали моего мужа! Беллатриса Лестрейндж билась в руках Палачей, державших ее за локти железной хваткой. Как бы сильна она ни была, они были непоколебимы и недвижимы. Кроме них, в зале стояли лишь выжившие бойцы в тяжелом облачении — свидетели первого крупного поражения Министерства. Они молчали, пока Беллатриса кричала. — Какой позор! — рычала она, словно зверь на цепи. — Нам дали отпор предатели крови и грязнокровки! Позорище! Ее взгляд был прикован к высокому креслу в углу зала. В нем сидел мужчина, в которого, как она верила, она была влюблена. Тот, кто стоял во главе всего. — Это и впрямь позор, Беллатриса. Когда-то его высокий голос казался для нее сладчайшей музыкой. Теперь же в нем слышалось лишь пренебрежение и ледяное безразличие. Если в этом голосе и были когда-то чувства, они давно умерли, оставив после себя зияющую пустоту. Звук пугающим эхом отразился от стен. Беллатриса перестала вырываться, обмякнув в руках стражи. На несколько мгновений в освещенном факелами зале повисла тишина, нарушаемая лишь ее тяжелым, сбивчивым дыханием. Сердце колотилось и отдавалось в ушах гулким барабанным боем. Был ли он вообще человеком? Понимала ли она это… это… чудовищное создание, которое называла своим Лордом? Что она чувствовала к нему сейчас, глядя на его мертвенно-белый затылок? Он даже не удостоил ее взглядом. Она дрожала, мысленно умоляя его обернуться, но он не двигался. Когда она заговорила снова, ее голос прозвучал слабее, чем ей хотелось: — Они забрали Родольфуса. — Ты это уже сказала. Во рту пересохло. Длинные, спутанные волосы лезли в глаза. Она никак не могла их убрать. — Мой Лорд, молю вас… Нет. Слишком слабо. Слишком… эмоционально. Эмоциям здесь не место, она это знала. Прошли годы с тех пор, как она позволяла себе думать о чем-то столь ничтожном, как чувства. В мире не было места для такого мусора! И он этого не потерпит. Он не позволит ей быть слабой. Не позволит ей чувствовать. Закрыв глаза, Беллатриса заставила себя ничего не чувствовать. Мой муж. Какое чудовище может оставаться безразличным к боли женщины, потерявшей мужа? Нет. Нет, я ничего не чувствую. Я не чувствую боли. И все же… — Он… он нужен нам, мой Лорд. Нужен для нашего дела! То, что сегодня произошло… это плохо скажется на Министерстве… Он плавно развернулся, двигаясь с кошачьей грацией, и с холодным, отстраненным любопытством посмотрел на нее, сложив костяные пальцы. Он казался до пугающего спокойным. Беллатриса ожидала увидеть ярость из-за поражения, но он был лишь… безмятежен. — Я знаю. Он сделал несколько шагов вниз по каменным ступеням, чтобы их глаза оказались на одном уровне. Беллатриса смотрела на него не моргая, приучив себя никогда не съеживаться — ни перед рабом, ни перед хозяином. Никогда не показывать страха. Но сейчас все было иначе. Она не помнила, чтобы когда-либо прежде ей хотелось возразить ему, усомниться в его приказах или даже задуматься над его словами. Она поддерживала его. Сражалась за него. Трудилась с лихорадочным безумием, чтобы стоять по его правую руку. Ничто не имело значения — никто не владел ее разумом и сердцем так, как это чудовище. Он был чудовищем. И она любила его. Родольфус был ее мужем, но он был всего лишь человеком — человеком, который никогда не смог бы дать ей то, чего она жаждала больше всего: власть и контроль. А вот этот мужчина, немигающе смотревший на нее змеиными глазами, что нечеловечески светились в тусклом свете, мог. Его тонкие, бескровные губы были растянуты в пугающей гримасе. Она верила, что только он способен дать ей все, что было так дорого ее почерневшему сердцу. Если Беллатриса и любила кого-то — то этого монстра. Кто-то назвал бы это безумием, но это не имело значения. Ради него она была готова на все. — Белла. Что-то в его манере говорить все еще напоминало о том, кем он был когда-то. Каждый слог, сорвавшийся с его губ, одновременно манил и пугал. Его длинная рука потянулась к ней. Беллатриса застыла. Она знала, что не покинет этот зал. Она сделает все, что он потребует. — Пойдем, — приказал он. Она смотрела, как он двинулся прочь. Его длинная черная мантия беззвучно скользила по полу, словно водопад из атласа. Он двигался так, будто был призраком, а не человеком. Если вообще когда-либо им был. Она последовала за ним в тень. Он обернулся, лишь когда они остались одни. — Ты как никто другой знаешь, что мне нужно. Беллатриса лишь смотрела на него, приоткрыв рот, словно перед ней было величайшее из чудес света, а не бездушное чудовище. Каким-то образом, стоя здесь, перед ним, она почти забыла об ужасной битве. Ее муж был схвачен. Родольфус пропал, Рабастан тоже. Многие пали, а Министерство лежало в руинах. — Мой Лорд? — ее шепот был полон обожания. Она, затаив дыхание, смотрела, как его бледные, серые пальцы сжимают волшебную палочку. — Мы победим, ты же понимаешь. Разве может быть иначе, если я, Лорд Волдеморт, встретился со своим врагом и одержал победу? Я одолел Гарри Поттера. — Он наклонился к ней. — Я буду жить вечно. И со мной — те, кто был моими ближайшими советниками. Он указал на тех, кто ждал позади. — Ты перегруппируешь силы, милая Белла. Лорд Волдеморт милостив. Я отнесусь с пониманием к этой… осечке. — Его губы скривились в ухмылке, больше похожей на оскал. — Я не стану наказывать их за то, что они подвели меня. Я дам им время, и мы нападем снова. Мы не остановимся, пока не раздавим их всех, словно ничтожных насекомых, коими они и являются! Так и будет, знала она. Министерство не проиграет. Оно просто не могло проиграть. В конце концов, другого выбора и не было.

***

Гермиона стояла напротив Чарли, и во взгляде ее горела холодная, упрямая решимость. После новостей о вторжении она не проронила больше ни слова, и это ледяное молчание пугало куда больше, чем крики или слезы. Сначала наступило принятие. Теперь — это. И Чарли вдруг пожалел, что она нарушила тишину. — Я тебя не отпущу. — А я все равно уйду. Каждое слово било наотмашь. — Гермиона, ты с ума сошла! — он сурово посмотрел на нее. — Никто в здравом уме не отпустит беременную женщину… Но ее было не остановить. Она встретила его взгляд своими потемневшими карими глазами. — Я уйду! Вот увидишь. Если ты мне не поможешь, я доберусь сама. Он уставился на нее, разинув рот. — Я же просто пытаюсь тебя защитить! Представляешь, как взбесится Невилл, если я отпущу тебя в Кардифф в твоем состоянии? На мгновение она заколебалась, но тут же взяла себя в руки. — Он поймет. Неужели ты не видишь? Мне здесь не место! Я должна быть полезной! Я хочу помогать, Чарли! Невиллу понадобится любая помощь, когда к нему хлынут раненые после боя. С этим Чарли поспорить не мог. Он тяжело вздохнул. — Гермиона, если бы ты только подождала еще несколько месяцев… Этот хаос… война… это все не закончится так скоро! Она вцепилась в столешницу. Боже, помоги ей. Что, если она так и не узнает, где Драко? Что, если он погибнет в одной из этих битв, а она так и не узнает? Ее глаза наполнились слезами. — Я знаю! Когда родится ребенок, я присоединюсь к ним! Ужас на лице Чарли был почти осязаем. — Ты станешь матерью! У тебя на руках будет ребенок! — Знаю, но это меня не остановит! Эта война не только для тех, кого никто не ждет дома! А как же Римус? Тонкс? А твои родители, Чарли? У меня есть цель! У меня есть мечты! Слезы заблестели в ее глазах, и она заплакала. Да, у нее были мечты. Найти Драко. Построить свою семью. Как и у тысяч других. Как у Блейза и Лаванды. Как у… Глаза Чарли тоже наполнились слезами. Он подумал о своей семье, о братьях и сестрах, пожертвовавших всем, о храбром отце и любимой матери. Он больше не спорил. — Ладно. — Его челюсть дрогнула. — Только помни, что здесь твой дом. Твоя семья. Ты для меня семья. И для Джинни. Ее глаза блестели от слез. — Я знаю, — прошептала она и коротко обняла его. Гермиона глубоко вздохнула и отстранилась. — Спасибо. — Ее лицо светилось искренностью. — Спасибо. За то, что знаешь — я не могу прятаться вечно. Она резко повернулась и пошла в свою комнату. — Мне нужно собраться. Раз снег сошел, нечего терять время. Чарли с тревогой смотрел ей вслед. Ему казалось, что еще слишком рано отпускать ее, слишком рано для нее вливаться в дела Единения, особенно сейчас, когда хаос нарастает. Не сейчас, когда она беременна. И то, что у нее нет палочки… Но Гермиона уже ушла.

***

В маленькой спальне Гермиона опустилась на колени. Перед ней на полу лежала шкатулка. Тусклый свет лампы блеснул на драгоценных камнях ожерелья Драко. Она крепко сжала в руке свою волшебную палочку и закрыла глаза. Он в безопасности. В безопасности. Я знаю это, просто знаю! Но даже если нет, я его найду. Как-нибудь, но найду. Я не могу здесь оставаться; это не дом. Дом там, где он, и я не могу просто сидеть и гадать. Что-то в словах Чарли тем утром — о тех, кто сражался, и тех, кто пал, — заставило ее понять: она больше не может здесь оставаться. Она была нужна в другом месте. Она отправится к Невиллу, ему понадобится помощь. А когда ребенок родится и будет в безопасности, она будет сражаться. Ее пальцы сомкнулись на палочке. Это мой шанс.