Багровый луч надежды

Сердце споткнулось и замерло у самого горла, когда на рассвете следующего дня Гермиона вместе с Чарли шагнула на промозглый перрон. Ледяной воздух обжег легкие, а по телу, под толщей зимнего пальто, пробежала нервная дрожь. Она стиснула в руках скромные пожитки, прижимая их к груди с отчаянием человека, оберегающего последнюю тайну. Никто не должен был заметить шкатулку. Никто. Мысль об этом звенела набатом. Небо над головой наливалось глубокой, чернильной синевой, обещавшей скорый рассвет, но пока мир был погружен в безмолвие. Эту звенящую тишину разорвал лишь одинокий, тоскливый гудок паровоза, донесшийся из туманной дали. — Вот и он, — ровно произнес Чарли. Но в его голосе проступила такая тихая печаль, что Гермиона, вскинув голову, заглянула ему в глаза и увидела там отражение собственной тревоги. — С тобой все будет в порядке, Чарли, — прошептала она, накрывая его ладонь своей рукой в перчатке. — Вам с Анджелиной нужно больше места в коттедже. — Голос ее звучал твердо, но пальцы дрожали. — А мне… мне пора. Чарли провел рукой по рыжим волосам, взъерошив их — жест, выдававший смятение. — Ты уже говорила, — выдохнул он, и облачко пара на миг застыло в морозном воздухе. — Я нашел тебе попутчицу. Для твоей же безопасности. — Чарли, я не нуждаюсь… — начала она, но возмущение в ее голосе прозвучало слабо, почти фальшиво. Пустая бравада. Она помнила, слишком хорошо помнила, как всего полгода назад была сломлена и беспомощна, готовая цепляться за любую протянутую руку. Скрежеща металлом, поезд подполз к платформе. Из клубов пара возникла темная фигура и неспешно двинулась к ним. Сердце Гермионы совершило кульбит и замерло — ощущение, почти забытое за последние месяцы. А когда оно снова пустилось вскачь, гулко отдаваясь в висках, она различила в полумраке платиновые волосы и поняла: это женщина. — Гермиона, — донесся до нее тихий голос. Неожиданные, обжигающие слезы хлынули из глаз. Потрясение, радость, облегчение — все смешалось в одном коротком, сдавленном всхлипе. — Луна! Луна улыбнулась, и ее серо-голубые глаза засветились в предрассветных сумерках, словно две далекие звезды. — Ты прекрасна, Гермиона. Я надеялась, что ты не растеряешь свою красоту. Так и случилось. Приветствие было странным, но от Луны Гермиона иного и не ждала. Она смотрела на нее так пристально, будто видела душу, не утруждая себя пустыми, вежливыми фразами. — Луна, — повторила Гермиона, но слова застряли в горле, утонув в волне всепоглощающей радости. Вместо этого она шагнула вперед и крепко обняла ее. От Луны пахло летними цветами и спелыми фруктами, согретыми солнцем, — аромат, немыслимый в стылом воздухе морозного утра. — Ребенок, — прошептала Луна ей на ухо. Гермиона вспыхнула и кивнула. — Да, я… — Невилл рассказал мне, — мягко прервала ее Луна, и в повисшей тишине между ними протянулась нить молчаливого понимания. Резкий гудок смотрителя разорвал хрупкое мгновение. — Пора, — решительно сказал Чарли. Гермиона отстранилась, и перрон снова показался ей чужим и враждебным. Память услужливо подбросила образ заплаканных серых глаз, и она подавила рвущийся из груди вздох. Но он не ускользнул от всевидящего взгляда Луны. Проигнорировав сверхъестественную проницательность подруги, Гермиона взяла Чарли за руки. Ее пальцы дрожали, но голос звучал на удивление ровно. — Спасибо, — прошептала она, глядя ему прямо в глаза. — Ты не должен был быть ко мне так добр. — Знаю, — ответил он, и уголки его губ тронула знакомая, чуть озорная улыбка. — Я буду скучать. — Не так сильно, как мы, — мягко возразил он. — Не забывай о нас, Гермиона. И возвращайся, как только сможешь. Она сделала глубокий, рваный вдох. Горечь подступила к горлу: впереди была неизвестность. Она слишком хорошо знала, что не все переживут грядущую зиму. — Обязательно, — солгала она. Гермиона подалась вперед, обнимая его с отчаянной силой, словно пытаясь впитать частичку его тепла, его уверенности. — Передай Анджелине и малышу, что я люблю их. — Они тебя тоже любят, — с неподдельной искренностью ответил Чарли. Поезд дрогнул и медленно тронулся. Луна осторожно взяла Гермиону под локоть. Гермиона быстро поцеловала Чарли в холодную, колючую щеку и позволила увлечь себя в вагон. Поезд набирал ход, унося ее прочь. Она смотрела в окно, провожая взглядом удаляющуюся фигуру, пока та не превратилась в точку и не растворилась в утренней дымке. Почему прощания всегда так болезненны? Сердце сдавила тупая боль от очередной потери — не такая острая, как прежде, но знакомая, ноющая, как старая рана. Рука Луны все так же мягко поддерживала ее под локоть, не давая упасть. — Пойдем, Гермиона. Здесь слишком холодно, — тихо проговорила Луна. Но Гермиона не могла сдвинуться с места, в ее памяти застыл последний взгляд Чарли и его рука, замершая в прощальном жесте. Смахнув злые слезы, она споткнулась, но удержалась на ногах и, сделав глубокий вдох, пошла за Луной по коридору вагона, пытаясь проглотить ком острой боли, царапавший горло.

***

Молчание длилось вечность. Гермиона застыла, обратив к проносившемуся за окном свинцовому пейзажу бледное, неживое лицо, похожее на посмертную маску. Лишь прерывистые, едва слышные вздохи да дрожащие пальцы, бессознательно очерчивавшие округлость живота, выдавали, что она еще жива. Солнце совершило свой дневной путь по небосводу, и когда тяжелые тени начали сгущаться в купе, заползая в углы, Луна бесшумно поднялась. Она вернулась через мгновение, протягивая Гермионе сэндвич. — Тебе нужно поесть. Тихий шепот вырвал Гермиону из оцепенения. Она вздрогнула и обернулась, глядя на Луну так, будто очнулась от долгого, мучительного сна. Слабая, почти виноватая улыбка коснулась губ Луны, когда она вложила сэндвич в безвольные пальцы подруги. — Это для ребенка. Это были единственные слова, способные пробиться сквозь пелену апатии. Гермиона впилась в еду с жадностью голодного зверя, и сэндвич исчез в несколько судорожных, отчаянных укусов. Тишина в купе стала еще более гнетущей. Луна тяжело вздохнула и откинулась на спинку сиденья, вглядываясь в профиль Гермионы, вырисовывавшийся на фоне темного окна. — Знаешь, не все в этом мире тебя ненавидят. С губ Гермионы сорвался странный, сдавленный звук — не то смешок, не то всхлип. Она резко подняла голову, и в сгущавшемся мраке дико блеснули белки ее широко распахнутых глаз. — Я никогда не говорила… — Тебе и не нужно, — мягко оборвала ее Луна. — Твое молчание кричит громче любых слов. Гермиона почувствовала, как невидимая рука сжала ей горло, перекрывая доступ к воздуху. Голова закружилась. В голосе Луны не было ни упрека, ни жалости — лишь обезоруживающее, чистое понимание. — Думаешь, все те месяцы в коттедже мы не волновались? Чарли, Анджелина, Невилл, Джинни… все Единение? Я? За всю дорогу Гермиона не проронила ни слезинки, но сейчас, в густом мраке купе, тихий, скорбный голос Луны пробил броню. Жгучие слезы обожгли глаза. — Я не могу… — прохрипела она, голос надломился от долгого молчания и боли, которую она так отчаянно пыталась похоронить внутри. — Я не могу просто… высказать все, что у меня… Как? Как она могла облечь в слова то, что разрывало ее изнутри? В этом мире, где она была так безнадежно одинока. А война? А Министерство, жаждущее ее крови? А волна неприкрытого отвращения в глазах Джинни, когда та узнала правду? Луна физически ощущала на себе ее взгляд — такой же пристальный и въедливый, каким она когда-то изучала древние фолианты в библиотеке. Спустя мгновение Гермиона едва заметно качнула головой, и одинокая слеза прочертила влажную дорожку на ее щеке. — Я не знаю, что тебе сказать. Не знаю, что сказать кому-либо. Я никому не могу рассказать! В этом вся проблема! И если бы я могла, я бы… — Со временем становится легче. В голосе Луны прозвучала такая глубокая, выстраданная мудрость, которой Гермионе так отчаянно не хватало от Джинни, от Невилла, ото всех. Именно эта интонация заставила ее вынырнуть из глубин собственного отчаяния и наконец заговорить. — Что? — Когда Рольф умер… Слова обрушились на Гермиону каменной глыбой, выбив из легких воздух. Она ошеломленно уставилась на Луну. Как же собственная боль делает тебя такой эгоистичной, такой слепой к страданиям других? Ее муки не отменяли того, что ее друзья, ее семья, тоже страдали. Волна острого, обжигающего стыда накрыла ее с головой, пока Луна тихо продолжала: — Это как… дыра. Глубокая, черная дыра, и ничто, — голос Луны дрогнул, — абсолютно ничто не может ее заполнить. Боль не утихает, ты чувствуешь ее с каждым ударом сердца, с каждым вдохом. Гермиона судорожно кивнула, вторя глухим ударам собственного сердца. Да. Да. Именно так. — Иногда просыпаешься, тянешься к его стороне кровати, а там пусто. И это знание — что так будет всегда, что его там больше никогда не будет — обрушивается на тебя снова и снова. И ты начинаешь ненавидеть сны, потому что в них вы вместе, вы счастливы, и он… он улыбается… Да. Гермиона, не отрываясь, смотрела, как пальцы Луны взлетели к горлу и судорожно сжались. — И хочется… просто задушить ее. Эту боль. Заставить ее исчезнуть. Умереть, чтобы оказаться… там же, где и он… где бы он ни был… В серо-голубых глазах Луны блестели непролитые слезы, когда она повернула голову к Гермионе. — Ты не одна, Гермиона. Слова прозвучали сдавленным, рваным шепотом. — Я здесь. Мы все здесь. И мы все за тебя волнуемся. Гермиона чувствовала, как взгляд Луны проникает сквозь кожу, прямо в душу. От него не защитила бы и самая сильная окклюменция. Внезапно ледяное кольцо одиночества, сжимавшее ее сердце, ослабло. Мысль, что Луна видит ее насквозь, читает ее боль без слов, была… утешительной. Это было именно то, чего она так отчаянно желала. Поезд несся сквозь ночь. Две женщины снова погрузились в тишину, но теперь она была другой — не гнетущей, а наполненной общим горем и хрупкой надеждой. — Луна? — тихо позвала Гермиона. Блондинка повернула голову. — Да? — Расскажи мне, что происходило с вами. Все эти годы. Просьба прозвучала неожиданно, но Луна не стала давить. Она понимала: Гермиона еще не готова говорить о себе. И она начала свой рассказ, ее тихий голос тонул в ночном мраке купе. Гермиона слушала с закрытыми глазами, заставляя себя помнить, впивая в себя каждую деталь, каждое имя. Она не одна страдала. Другие тоже теряли детей, мужей, возлюбленных. Она не забудет. Она не имеет права забыть. Когда поезд с шипением и скрежетом прибыл на станцию Кардиффа, они оказались одни на пустынной, продуваемой всеми ветрами платформе. Ледяной порыв ветра заставил Гермиону поежиться и плотнее закутаться в плащ. Вдали, словно россыпь тусклых угольков, мерцали огни большого города. Скоро она снова окажется там, затеряется в анонимной толпе. Станет ли это место ее домом? Неужели здесь ее будущее — такое далекое от того, которое она когда-то рисовала себе с Роном? И еще более далекое от того, о котором она втайне мечтала с Драко? Она опустила взгляд, снова борясь с острой, колющей болью утраты. Почему он оставил ее? Почему не боролся за них? Вместо этого он… бросил. Да, это было единственно верное слово. Она чувствовала себя брошенной, преданной, оставленной наедине со своим горем. — Пойдем. Мягкий, но настойчивый голос Луны вернул ее к реальности. Она уже держала в руках скудные пожитки Гермионы, включая дорожную сумку со шкатулкой внутри. — У меня есть портал. Гермиона оторвала взгляд от огней ночного города. — Луна, куда мне теперь? Этот вопрос преследовал ее неделями, пока она пряталась в Сент-Дейвидсе. Она вспомнила слова Драко в тот день, в грузовике, прямо перед тем, как они расстались. Он велел ей со временем отправляться в Кардифф. И вот она здесь. — Что ж, — произнесла Луна, — для начала мы придумаем тебе новое имя, чтобы ты могла, так сказать, исчезнуть с радаров Министерства. И тебе нужна работа. Мерлин свидетель, Невиллу сейчас отчаянно требуется помощь, война становится все более… — она осеклась, покачав головой. Гермиона устало вздохнула. — У меня нет ни дома, ни денег. Мечтательная улыбка тронула губы Луны. — Конспиративные квартиры разбросаны по всему городу. А что до денег, я могу одолжить… Взгляд Гермионы метнулся от спокойного лица подруги к далеким огням в темноте. Чужой город. Чужая жизнь, которую ей предстоит прожить в одиночку. Возможно ли это? Разве она не должна помогать Единению? Где Джинни? Куда ей идти, когда она будет готова сражаться? — Гермиона? — Конспиративная квартира? — переспросила она, и от одной этой мысли сердце сжала ледяная рука. — Одной? На лице Луны снова появилась слабая улыбка, ее серо-голубые глаза блеснули в темноте. — А я упоминала, что моя квартира — одна из них? Сердце Гермионы, бешено колотившееся в груди, наконец замедлило свой бег. Слава Мерлину. — Я постоянно мотаюсь между Единением и больницей Невилла. Меня почти не бывает дома, так что мальчики большую часть времени живут у Минервы, — в голосе Луны прозвучала нотка печали. — Мне так одиноко здесь одной. Я очень надеюсь, что ты останешься со мной, хотя бы на время. Гермиона кивнула. — Не могу представить исхода лучше, — произнесла она с тихим смешком облегчения. План. У нее появился план. — Я смогу работать. Если Невилл будет мне платить, я стану отдавать тебе половину за аренду. Луна озадаченно посмотрела на нее. — Гермиона, не нужно. — Знаю. Но я буду. Она глубоко вздохнула и заставила себя улыбнуться — улыбкой, которую, как она надеялась, когда-нибудь сможет почувствовать по-настоящему. Они вышли на следующее утро, задолго до рассвета, поспав всего несколько часов. Гермиона знала, что ей нужен сон, но не могла заставить себя уснуть. Что-то будоражило ее — то ли переезд, то ли что-то еще, глубоко внутри, — но это чувство не давало покоя. Скромная, но уютная квартира Луны располагалась на северо-западе города, всего в нескольких милях от клиники Невилла и в паре кварталов от длинной улицы с магазинами. — Когда я жила рядом с Единением, Невиллу приходилось забирать меня с вокзала каждую неделю. Думаю, это стало для него бременем, — размышляла Луна, пока они шли по тротуару под сводами покрытых инеем деревьев. Впереди уже угадывалось пробуждающееся движение города. — Удивительно, как много мы принимали как должное. Гермиона посмотрела на подругу, и Луна поджала губы. — Ну, ты понимаешь… аппарация, Летучий порох… Ее голос затих. Слишком многие забыли, что ее, магглорожденную, лишили этих удобств так давно, что она уже и сама почти не помнила, каково это — пользоваться магией. Луна замолчала, и Гермиона была ей молча благодарна за эту чуткость. Они свернули на первом перекрестке и направились к клинике. — Тебе нужно куда-нибудь зайти? — Луна остановилась, указывая на витрины по обе стороны улицы. — Может, перекусим? Или тебе нужна… одежда, еще одно пальто, туалетные принадлежности? — ее голос звучал нерешительно, будто она боялась задеть Гермиону. Брюнетка остановилась и посмотрела на светлеющее небо между громадами зданий. — Ломбард, — твердо произнесла она. Луна нахмурилась. — Я знаю, ты хочешь… Гермиона, тебе не нужно платить мне аренду или… Она замолчала, когда Гермиона почти болезненно стиснула ее руку. — Я знаю. Но я хочу. В ее голосе прозвучал металл — никакой возможности для спора. — Я свободна, и я буду жить соответственно. Я не могу висеть на твоей шее, или на чьей-либо еще. За обручальное кольцо я получу достаточно, чтобы оплатить аренду хотя бы на месяц, а еще у меня есть… Ожерелье. Оно всплыло в памяти ослепительной вспышкой. Идеальное дополнение к алому атласному платью, в которое Драко нарядил ее для той вечеринки у Лестрейнджей. Она помнила это сказочное, пьянящее чувство — стоять перед зеркалом, закованная в шелк и бриллианты. Кроме кольца Рона, это были единственные настоящие ценности, которые ей когда-либо дарили. Платья давно нет. С холодной, почти жестокой ясностью она поняла, что сейчас избавится и от кольца, и от ожерелья. Стоила ли игра свеч? Так надо. Чтобы начать новую жизнь, я должна. Они стояли перед крошечным, невзрачным ломбардом. Гермиона колебалась. Луна выглядела встревоженной. — Это твое обручальное кольцо, — прошептала она, словно Гермиона могла забыть. «И я, Гермиона, беру тебя, Рональд, в мужья. В горе и в радости, пока смерть не разлучит нас». Он улыбался ей из инвалидного кресла, и сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Она надела кольцо на его палец, ее собственная рука дрожала. Она смотрела на такое же кольцо на своем пальце — символ вечной любви. Жизнь не была идеальной, но они были вместе. Теперь кольцо тускло поблескивало на ее огрубевшей ладони. Она не смела поднять глаза на Луну, боясь, что та прочтет на ее лице все. Она уставилась на крошечное золотое кольцо, которое Драко положил ей на ладонь, и странно ахнула. Оно горело в свете ламп гостиной. Она не могла говорить. События в отеле и шквал противоречивых чувств к человеку, которого она должна была ненавидеть, оглушили ее. Пожиратель Смерти. Мерзкий, бездушный… и все же… Он вернул ей обручальное кольцо. Единственную вещь, которая имела значение. Оно лежало на коже холодным, тяжелым металлом. Он был загадкой, сложным пазлом, и она до смерти боялась того, что увидит, когда сложит все части воедино. — Мое… кольцо, — прошипела она. Он сглотнул, и в тишине она услышала, как дернулся его кадык. — Ты не представляешь, как мне жаль… Что-то оборвало его сухие, хриплые слова. Подняв взгляд, она увидела проблеск сочувствия в спокойной глубине серых глаз. Быстро, почти грубо, он сжал ее ладонь вокруг кольца. — Возьми. — Его слова были лишены эмоций. — Они… я… причинили тебе слишком много зла. У тебя должен быть хоть один источник утешения. Он оставил ее одну посреди огромной гостиной, сжимающую в одной руке кольцо, а в другой — пылесос… — Гермиона? Мягкий голос Луны вырвал ее из прошлого. Она стиснула ладонь так же крепко, как и много месяцев назад. Луна коснулась ее руки. — Ты уверена? Гермиона решительно кивнула. — Мне не нужно кольцо, чтобы помнить Рона. Мне нужны деньги. Луна научилась не спорить. Она молча кивнула, покрутив на пальце собственное кольцо — последнее напоминание о Рольфе, с которым она бы ни за что не рассталась. Но у Гермионы, видимо, все было иначе. — Подожди здесь, — велела Гермиона и шагнула в полумрак ломбарда, скрывая от Луны вторую жертву — ожерелье Драко. Почему-то расставаться с этим сверкающим произведением искусства было больнее, чем с простым золотым ободком. Дело было в привязанности? Или в чем-то ином? Подавив укол боли, она вышла на улицу и лучезарно улыбнулась. — Сколько? Денег хватило бы на полгода аренды. Шесть месяцев. К тому времени, знала Гермиона, родится ребенок. Она найдет работу у Невилла и сможет скопить немного денег. А потом уедет из Кардиффа — туда, где Джинни и дети. Она найдет свою семью. И, может быть, когда война закончится, она найдет вторую половину своего сердца. Ей был нужен Драко. В горе и в радости. Без него не было счастья. Хотя она знала — он надеялся, что она его забудет. Ведь он этого хотел, да? Бросил меня, чтобы я жила своей жизнью. Хотел, чтобы я была счастлива! Гнев боролся с болью, пока она шла за Луной в маленькую закусочную. Забыть его. Она боялась, что это невозможно. Они сделали заказ. И пока ждали, Гермиону накрыло ошеломляющее осознание: впервые за десять лет она сидит в ресторане, и кто-то другой принесет ей еду. Черт возьми. Этот обыденный момент имел для нее сакральное значение. Она одновременно ликовала и была готова разрыдаться. Она была свободна. Нормальна. Сама по себе. Они ели в дружеском молчании. Луна заказала эклер, а Гермиона откинулась на спинку стула, положив руку на живот, и смотрела на людей за окном. Луна наблюдала за ней, пока ела свой десерт. — Ты ведь и правда его любила, да? Вопрос застал Гермиону врасплох. Она так резко повернулась, что закружилась голова. — Я… я любила Рона. Он был моим мужем. Автоматический, выверенный ответ. Тот, которого все ждали. Луна причудливо улыбнулась. — Я имею в виду отца твоего ребенка. Ох. Драко. Сердце болезненно сжалось. Пять месяцев. Пять жизней. Если это любовь, то, Мерлин, она не хотела иметь с ней ничего общего! Боль была всепоглощающей, и унять ее могла лишь работа до изнеможения. — Да, — хрипло ответила она. Лгать было бессмысленно. Душа противилась отрицанию чувств к Драко, правильных или нет. Он не был Роном. Он никогда не станет тем, с кем можно быть свободно, а это означало… Мне придется жить дальше. Когда-нибудь. Как-нибудь. От одной мысли, что с ней может быть кто-то другой, желудок свело ледяным спазмом, и только что съеденный обед подступил к горлу. Разве не в этом суть любви — в ощущении, что ты безраздельно принадлежишь другому, в тихом шепоте сердца: «только он, и никто другой»? Нет. Нет, я не могу так думать! Она должна верить, что когда-нибудь у нее будет другая жизнь. Если он никогда не вернется, неужели она позволит себе стать глупой и слабой, чтобы ждать его вечно? Глаза Гермионы наполнились слезами, и лицо Луны омрачилось. — Прости. Я не хотела бередить раны. Я знаю, каково это — потерять того, кто так близок твоему сердцу. Гермиона шмыгнула носом, не в силах встретиться с добрым, сочувствующим взглядом серо-голубых глаз. Не сейчас. — Его… больше нет в моей жизни. — Мы все теряли близких, — Луна мягко сжала ее пальцы. — Но со временем становится легче, — пообещала она. — Ты захочешь жить дальше. Ты же смогла жить дальше после Рона, верно? Глядя на оживленную улицу, Гермиона черпала крупицы мужества в словах подруги. Она действительно пережила Рона. Их с Драко связь была немыслимой, порочной, но она справилась. Она была в отчаянии, она нуждалась в нем, но среди всего этого хаоса между ними было нечто подлинное. Нечто, что продолжало жить и тлеть в ее истерзанном сердце. Собрав в кулак свои рушащиеся эмоции, Гермиона вздохнула и посмотрела на Луну. — А ты… хочешь жить дальше? Луна улыбнулась. — Конечно, — мягко сказала она. — Я любила Рольфа, но хочу, чтобы у моих мальчиков была семья. Он бы не хотел, чтобы я отказалась от счастья, если снова его найду. Ее глаза сияли, излучая тепло, которое успокаивало Гермиону больше, чем что-либо с тех пор, как она сбежала из Лондона. — Невилл? — предположила Гермиона, ожидая, что щеки Луны зальются румянцем. Она давно подозревала что-то, вспоминая, с какой теплотой Невилл говорил о ней вечерами за игрой в рамми. Но улыбка Луны угасла. — Ох, Невилл… Нет. Я никогда не смогу. Правда, Гермиона. Я… я так сильно обидела его в прошлом. Слова были полны застарелого раскаяния. Она быстро, сбивчиво рассказала, что знала о чувствах Невилла, но все равно выбрала Рольфа Саламандера. — Я не могла предать свое сердце. С Рольфом я знала. Знала с того самого момента, как он мне улыбнулся. Гермиона кивнула, с трудом сглотнув подступивший к горлу ком. — Я понимаю. — Она помолчала. — Но сейчас все по-другому, Луна. — Да, но это никогда не будет… Невилл. Слова прозвучали так тяжело и окончательно, что Гермиона не нашлась, что ответить. — Я не могу представить, чтобы я когда-нибудь… — Сможешь, — прервала ее Луна. — Поверь мне. В ее голосе снова прозвучало обещание, и Гермиона сглотнула слезы. — Полагаю, придется. — Когда-нибудь ты сможешь. Вот только сколько жизней придется прожить в ожидании этого «когда-нибудь», Гермиона не знала.

Штаб-квартира Единения

Англия

Смерть Кингсли Шеклболта обрушилась на Единение волной неописуемого горя. Люди замерли в немом оцепенении, кто-то рыдал, не скрывая слез. Он был не просто великим человеком и бесстрашным лидером. Он был символом, маяком, яростным бойцом, который никогда не забывал о тех, кто страдал под пятой Министерства. Единение похоронили его с почестями, достойными короля, в атмосфере благоговейной скорби, сравнимой лишь с днем смерти Дамблдора. Никто не заслуживал этого больше. Спустя всего несколько дней бремя лидерства легло на сильные плечи Ли Джордана. Единение нуждалось в предводителе, и он был единственным очевидным выбором. Но даже пытаясь смириться с потерей, они не могли игнорировать грозу на горизонте. Министерство снова принялось атаковать границы Уэльса, и Единение яростно отбивалось. Цель была близка. Они не могли позволить себе проиграть. Дин мерил шагами коридор перед двойными деревянными дверями, и это монотонное движение сводило с ума всех присутствующих. — Дин, приятель, ты так дыру в полу протрешь. Неуклюжая шутка Симуса повисла в воздухе. За дверями послушался строгий голос Минервы и приглушенные ответы мадам Помфри. — Что с ним? — Дин остановился, обводя взглядом измученные лица товарищей. — Почему нас не пускают? Ли пал в бою. Никто не знал подробностей, и тревожный шепот за дверью лишь усиливал панику в темных глазах Дина. Он устал. Устал от битвы, от проклятий, от вечной борьбы за собственную жизнь. Почему не я? Он ненавидел себя за эту мысль, но Кингсли мертв, а Ли… возможно, уже идет по его следам. — Больше никаких похорон. Я не выдержу! — он снова начал метаться по комнате, теперь с удвоенной яростью. — Что нам теперь делать? — Есть Забини. Спокойный голос Эрни прозвучал диссонансом в нарастающей панике. — Он сможет нас направить. Хотя бы временно, пока Ли не встанет на ноги… — Прекратите! — Джинни вскочила, ее глаза пылали. — Вы себя слышите? Вы говорите так, будто Ли уже мертв! Но это не так! Мы не можем отдать Единение в руки Забини! Остальные с опаской посмотрели на нее. — Джинни, успокойся, — прошептала Чо. — Не говори мне успокоиться! — прошипела Джинни. — Вы хотите, чтобы Забини стал нашим лидером! Вы хоть понимаете, кто он? Я же говорила вам, он преследует свои цели! С ним что-то не так! Слезы заблестели в ее глазах, когда она увидела сомнение на лицах друзей. Никто ей не верил. В этот момент двери распахнулись, и на пороге появилась изможденная Минерва. Тишина стала оглушительной. — Он жив. Рядом с ней встала мадам Помфри. — Но сражаться не сможет. Не сейчас. И я не знаю, сможет ли вообще. Тело Дина обмякло. — Но он будет жить? — Будет, мистер Томас, — Минерва заправила за ухо выбившуюся седую прядь. — Хвала Мерлину, — прошептал Симус, сжимая руку Джинни. Минерва окинула взглядом бледные, осунувшиеся лица. — Нам нужно время, чтобы перегруппироваться, — сбивчиво произнесла она, осознав, что одним жестоким ударом судьба обезглавила их сопротивление. — Но мы должны быть готовы, когда Пожиратели Смерти нападут снова. — Она сглотнула. — Где мистер Забини? Джинни вырвала свою руку. — Не глупите, Минерва! — она повернулась к остальным. — И вы все! Не будьте слепыми! Как мы можем ему доверять? Минерва вздохнула. — А можем ли мы позволить себе не доверять? Он доказал свою преданность. Отказался от положения, от Метки, стал одним из нас. Если мы хотим победить, мы должны отбросить предрассудки. Губы Джинни задрожали. — Я вижу его предрассудки! Против всех, кто с ним не согласен! Это ничем не лучше Министерства, или Волдеморта, или… Всхлипнув, она выбежала из комнаты, хлопнув дверью. Напряжение в комнате, казалось, достигло предела. — Я аппарирую к остальным группам, сообщу новости, — ровным тоном предложил Симус. — Я с тобой, — кивнул Эрни. Они исчезли с хлопком. Дин вздохнул, не зная, что делать. Но Минерва спросила о Забини, а у них почти не осталось лидеров. Забини был силен. Им придется довериться ему. Это единственный способ сохранить единство. — Думаю, Забини допрашивает братьев Лестрейндж. Хочет выбить из них что-то, что поможет нам проникнуть в Министерство. Минерва сухо кивнула. — Кто-то должен пойти к нему. Узнать, что он думает. — Она указала на двери. — Я останусь с мистером Джорданом. Она скрылась в комнате. Дин повернулся к оставшимся. — У нас есть немного времени. Нам нужен план. Я скоро вернусь. Господи, помоги нам. Он исчез.