Багровый луч надежды

Бои по всей Англии и на границах Уэльса не утихали. Из Шотландии, где Волдеморт, казалось, прочно закрепился, доносились тревожные слухи о беспорядках. Сражающиеся со стороны Министерства отступали лишь для того, чтобы снова и снова бросаться в атаку. Но Блейз отказывался признавать поражение, заставляя свою армию стоять насмерть, даже когда товарищи падали рядом с ним. Жаркое лето сменилось мягкой осенью, а за ней пришла еще одна жестокая зима. Филиус умер в январе, оставив Минерву в безутешном горе. Чарли и Анджелина поженились в феврале, но из-за боев никто не смог приехать — ни убитая горем Гермиона, ни Джинни. Вскоре Анджелина снова забеременела, надеясь подарить роду Уизли наследника. Блейз приказал казнить всех пленных Пожирателей Смерти. Теперь у его врагов не оставалось выбора: победа или верная смерть. Никогда еще Метка не была таким явным знаком обреченности. Когда Родольфус Лестрейндж исчерпал свою пользу, его казнили и отбросили в сторону, как ненужный мусор. Это стало последней каплей для Беллатрисы. Она возглавила Палачей Министерства и яростно ринулась в бой, став грозным противником для Блейза. Рядом с ней верный волк, Сивый, рвал и терзал тех, в кого не попало проклятие, предпочитая клыки и когти своей палочке. С Беллатрисой во главе сил Единение было оттеснено. Паника волной прокатилась по некогда уверенным в себе войскам. Бои зашли в кровавый тупик, ни одна из сторон не могла одержать верх. Слишком многие погибли. Март и апрель прошли в звенящей тишине, нарушаемой лишь предсмертными хрипами раненых, добравшихся до Уэльса. Пожиратели Смерти умирали, но какой ценой? Эрни Макмиллан и Ханна Аббот пали в том месяце. Единение устроило им скромные похороны, рядом с безымянными телами павших за общее дело. И вот, прекрасным майским утром, штаб-квартира Министерства в Лондоне пала. Блейзу удалось проникнуть внутрь и обрушить ее. Разверзлись врата ада.

***

Это была деревня проклятых. Дюжины факелов метались в порывах ночного ветра. Их оранжевый свет был маяком для сотен и сотен душ, искавших передышки от боли. Свет был символом надежды в мире, погруженном во тьму смерти. Но дневной свет ненавидели еще больше, чем тьму. На рассвете они становились идеальными мишенями. Плоская, темная земля была усеяна этими колеблющимися огнями. Люди лежали, сидели, сбивались в кучи на грязной земле. Счастливчики ютились в палатках. Остальные спали прямо на холодной, утоптанной земле. Дети, старики, мужчины и женщины в расцвете сил. Не было ни еды, ни отдыха. Даже сон был пыткой, наполненной кошмарами. Они жались друг к другу в поисках безопасности, которой больше не существовало. Они не смели колдовать, боясь выдать себя. Магия означала смерть. Прямо за кругом света лежали тела умирающих и тех, кто был давно мертв. Смрад смешивался с запахом огня и сырой земли. Живые давно привыкли к запаху смерти, отвратительному и тревожному одновременно. К северу от них — темный лес. На востоке и западе — открытая равнина. К югу — огромное озеро, дающее воду и защиту. В его иссиня-черных волнах качались новые тела — тела самоубийц. Смерть от собственной руки казалась избавлением. Вид полуживых людей, звуки их стонов, вкус страха — все сплеталось в единое жуткое полотно. И все же, живые не сдавались. Не все. Эти деревни начали появляться по всей стране после падения Министерства. Порядок рухнул. Лорд Волдеморт исчез, проявив трусость там, где должна была быть храбрость. Он бросил своих последователей. Отчаявшиеся примкнули к Беллатрисе. Другие бежали, ища укрытия в сельской местности. Именно они и образовали эти деревни, проводя дни и ночи в бегах и от Министерства, и от Единения. Они были отверженными. Министерство не простило им дезертирства. Единению было приказано убивать Пожирателей Смерти на месте. Эти проклятые души жили в вечном ужасе. Ирония заключалась в том, что Блейз Забини не проявлял милосердия к тем, кто носил на руке ту же Метку, что и он сам.

***

Когда Лео впервые ей улыбнулся, она разрыдалась. Было невыносимо жестоко, что Драко не видел этого. Когда Лео впервые засмеялся, на ее глаза навернулись слезы, потому что это был самый прекрасный звук на свете. Когда он впервые сел сам, она захлопала в ладоши, и он улыбнулся ей в ответ. С каждым днем Гермиона влюблялась в него все сильнее. Она не могла на него наглядеться. Он был идеальным ребенком: спокойным на руках у матери, но с таким гладким нравом, что его можно было передавать из рук в руки. Его беззубая ухмылка покоряла каждого, кто заглядывал в его прекрасные серые глаза. К шести месяцам он ползал, в восемь заговорил, в девять начал ходить, а за месяц до своего первого дня рождения уже говорил почти целыми фразами. Невилл, ставший ее ближайшим другом, заявлял, что Лео — один из самых умных детей, которых он когда-либо встречал. Мальчик был внимателен, он молчаливо демонстрировал концентрацию и упорство, которых не было у большинства детей его возраста. Гермиона готова была плакать от всего того, что Драко уже упустил. Она гордилась им, обожала, души в нем не чаяла. Но беспокойство сжимало ее сердце, когда новости о боях доходили до Кардиффа. Ее сердце разрывалось за каждую потерянную душу. И она скучала по Драко. Она молилась, чтобы он был жив. Молилась об окончании войны, веря, что он вернется к ней, когда все будет кончено. Приехав в Уэльс без всякой надежды, она обрела ее снова, благодаря друзьям. И она цеплялась за нее, даже если эта надежда была тщетной. За три недели до первого дня рождения Лео в больнице царила гнетущая тишина. Койки были переполнены. Руки и ноги Гермионы болели так, что она, казалось, онемела от боли. Именно в тот момент, когда она кормила Лео, в комнату ворвался Невилл, его глаза сияли от волнения. — Министерство пало, — выдохнул он, протягивая выпуск «Придиры». Серые глаза Лео метались между взрослыми, недовольный тем, что его обед прервали. Гермиона взяла газету. Лондон был атакован силами Блейза, и они одержали победу, нанеся удар в самое сердце Министерства. Многие погибли, еще больше — бежали. Беллатриса и Сивый предприняли попытку ответного удара, пока Волдеморт спасался бегством. — Как думаешь, куда он мог деться? — Не знаю. — Мерзкий трус. Лео с негодованием нарушил тишину. — Мама, я еще хочу кушать! Гермиона смахнула слезы. — Прости, малыш. Она механически кормила его, но он, видя волнение матери, начал капризничать. Невилл тут же подхватил его на руки. — Думаю, пора вздремнуть. Лео обиженно насупился. — Нет спать. Я играть с мятиком. — После того, как поспишь. — Я тебя укусу! Невилл поднял бровь. — Что мы говорили про укусы? Кусаются только...? — Собатьки. — Очень хорошо. Невилл поставил Лео на пол и протянул руку. Мальчик взял ее и, лепеча о собачках и мячике, пошел к двери. Гермиона уткнулась лицом в ладони, слушая невинную болтовню сына на фоне ужасных новостей. Она не хотела думать, не хотела плакать. Но и то, и другое было невозможно. Если Министерство пало, где Драко? Он мертв? Ранен? Увижу ли я его когда-нибудь снова? Она была зла и напугана. — Гермиона? Она вздрогнула от обеспокоенного голоса Невилла, но не пошевелилась. — Он спит. Она молчала. Послышались шаги, затем шорох от того, что Невилл сел рядом. Это ей больше всего нравилось в Невилле. Он не навязывал разговор. Он просто был рядом. Она не хотела ни с кем сближаться. В последний раз, когда она это сделала, его у нее отняли. Когда слезы высохли, она подняла взгляд. Невилл терпеливо наблюдал за ней. Она положила свою ладонь в его. — Спасибо, что уложил его. Невилл поймал себя на мысли, что хотел бы сделать больше. Дать ей утешение. Он задавался вопросом, почему она любит другого, когда он был прямо здесь, рядом, пытаясь быть всем, чего она могла бы пожелать.

***

Война ломает людей. Меняется все, во что ты верил, и иногда ты меняешь и сторону, за которую сражаешься. Одни становятся угнетенными, другие обретают свободу. Страх превращается в твоего вечного спутника, горечь является приправой к жизни. Ты узнаешь, что значит по-настоящему страдать. По-настоящему терять. И тебе приходится становиться сильнее. Чувства тоже менялись, как с опозданием понял Невилл Долгопупс. Он любил Луну Лавгуд столько, сколько себя помнил. Он наблюдал, как она влюбляется, выходит замуж и рожает детей от другого, оставляя его в прошлом. И почему-то он так и не смог ее отпустить. Но теперь, глядя на Гермиону, он понял, что что-то изменилось. Он заботился о ней, и отпустить Луну оказалось так же легко, как сделать следующий вдох. Осознание было одновременно пьянящим и ужасающим. Любовь, как и все остальное, имела свою цену. К сожалению, ты не выбираешь, кого и когда полюбить. Он не выбирал эту девушку, но чувства горели в нем и требовали своего. Он задавался вопросом, знает ли она. Гермиона не была глупой. Часть его надеялась, что она просто отвлечена сыном и своей новой, хрупкой свободой. Но большая часть его боялась, что она знает и молчит, потому что не чувствует того же. Он сидел за кухонным столом, слушая тиканье часов на стене. Сердце странно стучало, когда он смотрел, как Гермиона пытается сдержать слезы из-за другого мужчины. Я всегда буду тем парнем, да? Тем, которого никогда не выберут. Он чувствовал себя глупым и неловким, пытаясь совладать с внезапным приливом любви к убитой горем женщине. Я люблю ее, не так ли? Он всегда боролся со своим влечением к ней. Он держал ее за руку во время родов. Он учился пеленать и ухаживать за младенцем, чтобы стать тем, в ком она нуждалась. Он смеялся вместе с ней, пытаясь принести в ее жизнь надежду. Он называл ее другом, коллегой, заставлял себя не думать о ней как о женщине. Пытался не полюбить мальчика, который не был его сыном. Но теперь, наблюдая, как она плачет по мужчине, которого не было в ее жизни почти два года, он понял, что бесповоротно влюблен. Иначе почему мысль о потере ее и Лео грозила разбить его сердце на тысячу осколков?

***

Они шли с востока, волоча ноги, почти ползком приближаясь к оранжевому зареву на фоне чугунного неба. Две ночи они шли в тишине, прячась днем, чтобы не попасться ни Министерству, ни Единению. Смерть была бы желанным избавлением, но у человеческой души была странная, упрямая стойкость. Две сгорбленные фигуры в рваных черных плащах. На его спине — рюкзак со скудными припасами, собранными с мертвых тел. Это все, что осталось. Смерть и еще больше смерти. — Вот… оно, — ее голос был тихим, хриплым. Она резко остановилась, и он чуть не налетел на нее. Перед ними простиралась равнина. Вдалеке виднелись колеблющиеся факелы и темные фигуры, сбившиеся вокруг них. Он содрогнулся. Она протянула руку, чтобы утешить его, но он не взял ее. — Вместе безопаснее. — Больше нет никакой безопасности, Пэнс, — его голос прозвучал надтреснуто. Возвращаться было некуда. Они побрели дальше. В нос ударил гнилостный смрад смерти. Липкий, удушливый. Он остановился, давясь рвотой. — Тела, — с ужасом прошептала она, наступив на безжизненную фигуру. Слева заблестела водная гладь. Лагерь был уже близко. — Будь осторожна, — прошептал он. В тусклом свете огня его лицо казалось скелетом. Если бы не пряди пепельно-белых волос, она бы поверила, что путешествует со Смертью. Справа послышалось движение. Одна из теней зашевелилась и закашлялась. Они пошли быстрее. Не успели они сделать и десяти шагов, как две струи красного света пронзили небо. Она вскрикнула и упала. Он нащупал палочку, но в тот же миг что-то схватило его за лодыжку со сверхчеловеческой силой. Его инстинкт кричал — защитить ее. У него больше никого не было. — Пэнси! — крик сорвался с его потрескавшихся губ. Огромная фигура повалила его на землю. Другая тень вырвала рюкзак. Он ударился оземь, задыхаясь от пыли и привкуса собственной крови. Пэнси вскочила и побежала к свету. Сгорбленные фигуры выпрямились — это были люди — и бросились в погоню. Она споткнулась о труп и с криком упала. — Драко! Он смутно подумал, умрут ли они сейчас. Последний год в Азкабане был лучше этого. Это был Ад. — Драко! — снова его имя, а затем ее крик оборвался. Они пришли за ним. Поставили на колени. Он не знал, друзья это или враги. Он больше ничего не знал. Его имя не имело ценности; его жизнь — тоже. Они задрали его рукав. — Пожиратель Смерти, — прорычал один из них. В свете огня он увидел сияющую Метку своего позора. Они потащили его сквозь толпу таких же, как он, отверженных. Он не сопротивлялся. Ему было все равно. Его мысли были далеко, с женщиной, с которой он попрощался два года назад. Теперь он знал, что больше ее не увидит. По крайней мере, он сделал хоть что-то правильно. Солнце начало всходить в первый день рождения сына, о существовании которого он не знал.

***

Гермиона проснулась утром в первый день рождения своего сына. Она почувствовала, как солнце пробивается сквозь шторы, и ощутила привычную теплую тяжесть слева, где, как и всегда, спал Лео. Все было как обычно, но что-то в корне изменилось. Лео зашевелился, и прежде чем она успела открыть глаза, тепло у ее бока исчезло. — Мой малыш проголодался? Сердце Гермионы остановилось. Глаза распахнулись. Драко. Он стоял у кровати, качая на руках их сына, улыбаясь ему так, как Невилл делал это тысячу раз за последний год. — Мой маленький Лео проголодался? — это воркование голосом, которого она никогда не слышала, заставило горячие слезы навернуться на глаза. Она смотрела, как Драко наклоняется и целует своего сына. Это был сон. Это должен быть сон. Она крепко зажмурилась, но когда снова открыла глаза, он все еще был там, сияя улыбкой, которой она никогда не видела. — Мы сейчас позавтракаем, да? дадим маме еще немного отдохнуть… Мгновение спустя она осталась одна. Сердце бешено колотилось, пальцы дрожали так, что она не могла запахнуть халат. Она бросилась из комнаты. Драко стоял там. А на руках у него был уже не младенец, а маленький мальчик с пепельно-белыми волосами и яркими серыми глазами. — Смотри, мама! — он поднял новенький футбольный мяч. — Папа покажет мне как! Слезы радости блестели в ее глазах. Она шагнула вперед и коснулась Драко, не веря. Но он был твердым, теплым. Настоящим. — Д-Драко… Он нежно поцеловал ее в лоб, и она вдохнула его знакомый запах — сигареты, мята, пралине. — Я здесь, любимая. Я никуда не уйду. Она плакала, цепляясь за него, молясь, чтобы никогда не проснуться. Его губы коснулись ее, и время остановилось, пока за их спинами не раздался ужасный грохот. — Конфринго! Как и много лет назад в Лондоне, они ворвались в ее дом, пробив двери. Гермиона вскрикнула, прижимая к себе Лео. Черные мантии, плотные капюшоны. Они оттащили Драко, поволокли его по обломкам. Она видела панику в его серых глазах. — Гермиона! — Стойте! — человек под капюшоном заговорил искаженным голосом. — Драко Малфой, ты приговорен к казни за военные преступления. — Ты! — прошипела она и сорвала с него капюшон. Маркус Флинт. Его самодовольные, ониксовые глаза смотрели на нее. — Ты не можешь быть здесь! Ты мертв! Он рассмеялся. — Как видишь нет. И сегодня умру не я! Он развернулся к Драко, но Гермиона встала между ними, не слыша испуганных криков сына. Но Флинт изменился. На его месте стоял Блейз Забини. — Уйди с дороги. Это больше не касается тебя. — Он такой же, как ты! — кричала она. — Ты накажешь его за Метку, которую носишь и сам! Он не такой, как остальные! Но Блейз снова изменился. Кошмар сгущался. — Уйди с дороги, Гермиона. Это правосудие. Теперь это раздался голос Дина. Он смотрел на Драко с неумолимой решимостью. — Ты умрешь за все, что натворил, Малфой. — Нет! Ее оттолкнули. Вся комната озарилась зеленой вспышкой, и Драко упал в ее объятия. Мертвый. — Нет! Они повернулись к Лео. — Мама, помоги мне! Она не могла пошевелиться, лишь смотрела, как они направляют палочки на ее сына. — Мы избавимся и от этой мерзости! — голос, который она не узнавала. — Ле-е-ео! Еще одна зеленая вспышка. Человек с палочкой усмехнулся. — Видишь? Видишь, что получаешь за то, что была шлюхой Пожирателя Смерти? Видишь? Гермиона резко проснулась от раската грома, последний крик сорвался с ее губ. Она была вся в холодном поту, сердце бешено колотилось. Она увидела Невилла, стоявшего над кроватью с кричащим Лео на руках. — Мама плачет! Мама плачет! Она безвольно упала на подушки и зарыдала, дрожа от осознания, что это был лишь сон. — Пожалуйста… Она хотела обнять сына. Невилл передал его ей. Она целовала его волосы, лицо, шею, любую часть его тела, до которой могла дотянуться, дрожа от облегчения и сбрасывая с себя последние холодные прикосновения ужаса. — Сон, — прошептала она. — Просто сон. Когда Лео успокоился, она передала его обратно Невиллу. Когда он вернулся, она без слов потянулась к нему. Он сел на кровать и притянул ее к себе, чувствуя, как бьется ее сердце, и вдыхая ванильный аромат ее мыла. — Он мертв, — всхлипывала она. Невилл нежно укачивал ее. Он чувствовал, как нежные пальцы прошлись по ее волосам. Она была не одна. Цепляясь за него, она рыдала, уткнувшись лицом в изгиб его шеи. — Это был кошмар, Гермиона. Никто не умер. Он надеялся, что она не заметит, как быстро бьется его собственное сердце. Ему показалось, что ей самое место в его объятиях. — Больше никаких слез. Сегодня день рождения Лео. Она посмотрела на него из-под темных ресниц. — Ты прав. Я не могу так больше! Я не могу постоянно видеть эти сны! Но мысль о том, чтобы жить дальше, разрывала ее на части. — Там льет как из ведра, — сказал Невилл, глядя в окно. — Придется праздновать внутри. Гермиона смотрела на него со смесью нежности и любопытства. Нет, он никогда не будет Драко. Но он не причинял ей боли. И не бросал ее. А она, черт возьми, не могла ждать вечно. — Невилл, спасибо. Она почти робко шагнула к нему, притянула его ближе за руку. Он не сопротивлялся. Гермиона снова прижалась щекой к его рубашке, слушая ровное биение его сердца, и не отстранилась, когда он прижался губами к ее макушке. Незаметно для них обоих, их отношения начали меняться.