Багровый луч надежды

Ноги несли Гермиону прочь от дома, но душа ее осталась там, на холодном полу, рядом с ним. Каждый шаг отдавался глухим, свинцовым ударом. Драко вернулся. Эта мысль билась в висках, пульсировала в горле, отзывалась в каждом ударе сердца. Мир вокруг утратил четкость, расплывался, словно акварель под дождем. Драко вернулся. Вдалеке, на фоне неправдоподобно-яркого зеленого холма, виднелись крошечные, залитые солнцем фигурки. Ее семья. Она видела, как Джеймс и Альбус подбадривают Лео, парящего в нескольких дюймах от земли на метле старшего брата. Драко вернулся. Эта безмолвная молитва, обращенная в пустоту, отзывалась в каждом ударе сердца. За пеленой непролитых слез мир вокруг терял свои очертания. Там, в этом солнечном, размытом мареве, Джинни сидела на траве с Лили, и ее палочка порхала в воздухе, послушно сплетая яркие полевые цветы в венок. Драко вернулся. И эта мысль была ядом, что уже растекался по венам, угрожая отравить все, что она с таким трудом построила: ее покой, ее рассудок, ее новую жизнь. Симус стоял поодаль с Невиллом; они были поглощены серьезным разговором, и вид мужа ударил ее наотмашь. О, Мерлин всемогущий, Драко… — Гермиона! Возглас Джинни выдернул ее из вязкого, удушливого омута вины. Ветер бросал огненно-рыжие пряди подруге в лицо, и в этот момент к ней подбежала смеющаяся Лили. — Ты купила дом, Гермиона? — крикнула девочка. Ее охватил ледяной ужас. Неужели это уже видно? Неужели на ее лице проступило клеймо предательницы, а в глазах отразился отсвет чужого огня? Она отвела взгляд, не в силах смотреть в невинные, счастливые лица. — Дом? Она заставила себя обернуться. Он возвышался на вершине холма — темный силуэт на фоне пронзительно-голубого неба. — Я… да, там была… пара, — слова давались с трудом, царапая горло. — Они готовы его продать, и поэтому… поэтому я так задержалась. Когда она наконец осмелилась поднять глаза, то встретила пристальный, изучающий взгляд Джинни. — Что ж, это… великолепно. Правда? Гермиона с трудом сглотнула и заставила себя кивнуть, отчаянно надеясь, что ее лицо — непроницаемая маска. — Да. Великолепно. — Миона, ты в порядке? — голос Лили, тонкий и чистый, пронзил ее насквозь. Гермиона опустилась на колени перед ребенком, пряча взгляд. Мерлин, что же мне делать? — Я просто немного устала, милая. Вот и все. Тишину, плотную и вязкую, Гермиона разорвала усилием воли. Она поднялась, взяла маленькую, теплую ладошку Лили в свою и заставила губы растянуться в подобии улыбки, обращенной к Джинни. Взгляд рыжеволосой ведьмы на мгновение стал острым, почти пронзительным, но она ничего не сказала, лишь кивнула в сторону долины. — Мальчики летали. — Знаю. Я видела. — А Невилл с Симусом, кажется, затевают что-то, что тебе точно понравится. Гермиона лишь вопросительно изогнула бровь, но Лили не дала ей погрузиться в раздумья, нетерпеливо потянув за руку. — Папа Невилл и дядя Симус будут строить больницы на деньги Министерства! Они говорят, это чтобы всем помогать. Это правда? Гермиона замерла, резко втянув воздух. Она посмотрела на Джинни, которая ободряюще улыбнулась, не ведая, какой хаос творится в душе ее подруги. — Симус давно хотел вложить деньги во что-то стоящее. А Невилл, полагаю, обмолвился о проблемах с финансированием приютов. Они решили, что было бы правильно расширить клинику Невилла и построить новые — по всей Англии, и в Уэльсе. Принимать раненых, бездомных… помогать им вернуться к жизни. Воздух застыл в легких. На одно мучительное мгновение мир качнулся, и две реальности — та, где она, предательница, прятала в заброшенном доме беглеца, и эта, где ее муж собирался исцелять послевоенный мир, — столкнулись в ее сознании с такой сокрушительной силой, что, казалось, должны были разорвать ее на части. — Больницы? — только и смогла выдохнуть она. Джинни рассмеялась. — Да. Твой муж — поразительный человек, Гермиона. Но я могу поспорить, он предпочел бы спасать жизни в больнице, а не просиживать штаны в кресле Министра магии. Гермиона заставила себя улыбнуться и кивнуть, а Джинни, не замечая бури в ее душе, восторженно продолжала: — Так он сможет заниматься любимым делом, а вы, вложив немного собственных денег, принесете пользу всему магическому сообществу. Это и правда блестящая идея. — Еще бы! — А я, знаете ли, довольно смышленый! Самодовольное замечание Симуса заставило Гермиону издать звук, который должен был сойти за смех. — Я бы сказала, что да, — согласилась она и перевела взгляд на мужа. — Вы оба. Ее слова были искренними — или, по крайней мере, отчаянно пытались ими быть. И в следующий миг она уже в его объятиях — не обнимает, а цепляется, ища спасения от самой себя, пряча лицо в ткани его рубашки. Она вдыхала знакомый, успокаивающий запах дома, безопасности, той жизни, которую она вот-вот разрушит. Он мягко отстранил ее, и когда Гермиона заглянула ему в глаза, она ожидала увидеть там обвинение. Знание. Приговор. Но в его карих глазах была лишь спокойная, безмятежная доброта. И в этой доброте она тонула. Что же мне делать? — Ты в порядке, Гермиона? Она отпрянула, на мгновение ссутулившись и принявшись разглаживать несуществующие складки на брюках. Она совсем забыла, как хорошо он научился ее читать. — Я в порядке. Просто немного устала, я уже говорила Лили. — Ты выглядишь так, будто… Она была бесконечно благодарна своим сыновьям, чей радостный крик прервал то, что Невилл собирался сказать. — Мама! — позвал Лео, взбегая по склону так быстро, как только могли нести его маленькие ножки. — Я летал! Я летал! Гермиона опустилась на колени и сгребла его в охапку, зарываясь лицом в его волосы и вдыхая сладкий запах. Этот аромат всегда был ее якорем, ее утешением. И сейчас он был и спасением, и пыткой. Джеймс и Альбус подбежали следом, запыхавшись. — Он летал! — с восторгом выкрикнул Альбус, широко улыбаясь. — Сам. — И он был чертовски великолепен! — гордо добавил Джеймс. Джинни уперла руки в бока, укоризненно глядя на сына. — Что мы говорили о таких выражениях, Джеймс Сириус? Мальчику даже удалось напустить на себя виноватый вид. — Прости, мам. — Но тут же снова оживился: — Но он и вправду был великолепен! Лео просиял, переводя взгляд с Джеймса на маму. — Я вей-ко-ле-пен. Из горла Гермионы вырвался надломленный смех, и ее глаза мгновенно наполнились слезами. — Да, милый. Ты великолепен. Симус подхватил хохочущую Лили на руки и закружил ее в воздухе. — Ну что, команда, есть кто голодный? Джинни пожала плечами, собирая разбросанные вещи. — Я бы поела. — Ты? — поддразнил ее Симус. — Да я бы сейчас быка съел! Альбус рассмеялся. — Пап, это глупости. Ты же завтракал всего несколько часов назад. — Что ж, полагаю, ты прав, — со смехом согласился Симус, и в его глазах заплясали веселые искорки. Джинни закатила глаза, а Гермиона приняла протянутую Невиллом руку, закончив собирать вещи Лео. Она шла позади, окруженная этим теплым, любящим, шумным ульем, который был ее семьей. Но за ее спиной неотступно следовала тень. Тень в образе одинокого каменного дома на холме. Она заперла мысль о нем в самой темной, самой дальней комнате своего сознания. Я не буду думать об этом сейчас. Не могу. Сейчас — больницы. Сейчас — Невилл. О Драко я подумаю потом. Когда-нибудь. И хотя она улыбнулась и начала обсуждать с Лили и Альбусом, что у них может быть на ужин, ледяное, тревожное чувство никуда не ушло. Оно поселилось где-то под ребрами, холодным, тяжелым камнем. Что ей теперь делать?

***

Позже, когда дом погрузился в тишину, бежать было больше некуда. Мысли, от которых она отбивалась весь день, вернулись — голодные, безжалостные. Все спали. Джинни, Симус, дети… Лео мирно сопел в своей кровати. А ее мир трещал по швам. Когда Невилл вышел из ванной и лег рядом, тишина в комнате, казалось, затаила дыхание вместе с ней. Она заставила себя посмотреть на него, ища в его лице хоть намек на знание, на приговор. — Сегодня был хороший день, — тихо сказал он. Его спокойные, добрые слова упали на нее, как раскаленные камни. — Да, — ее голос был едва слышен. — Тебе понравился тот дом? Сердце споткнулось и ухнуло в ледяную пропасть. — Понравился. Ты уверен, что не против покупки? — Уверен, — улыбнулся он. — Начнем оформление в ближайшие недели. Я бы, конечно, предпочел иметь место в городе, но не вижу причин, почему бы не превратить тот дом в клинику. Он достаточно большой. Дом. Тот самый дом, который должен был стать убежищем для Драко, ее муж — ее добрый, благородный, ничего не подозревающий муж — хотел превратить в символ своего милосердия. Она кивнула, не в силах издать ни звука, утопая в этой чудовищной иронии. — Ты в порядке, Гермиона? — В порядке. — Ее голос был чужим. Она повернулась, чтобы посмотреть ему в лицо, чтобы задать вопрос, который мучил ее весь вечер. — Почему ты согласился? Помочь мне. Ведь на прошлой неделе мы так сильно из-за этого поссорились. Невилл смутился, и его щеки тронул легкий румянец. — Я люблю тебя, — просто сказал он. — И я восхищаюсь твоей силой, твоей верой в то, что даже в самой непроглядной тьме есть что-то, что стоит спасать. Ты хочешь помогать людям, кем бы они ни были. Я не имею права забывать об этом. Мир становится ужасным местом, когда теряешь из виду то, что действительно имеет значение. Его рука скользнула по хрустящей прохладе простыней и накрыла ее ладонь. — Я доверяю твоему чутью. Твоей способности менять мир. Я в первую очередь Целитель, и так я смогу заниматься тем, что люблю. Ты через столькое прошла, но все еще находишь в своем сердце силы простить их. Если ты можешь это сделать, то я, по крайней мере, могу попытаться быть достойным тебя. Каждое его слово было раскаленным железом, прижигавшим клеймо лжи к ее коже. Ей стало дурно от собственного эгоизма, от этой чудовищной несправедливости — его слепого восхищения женщиной, которой она больше не была. Вздохнув, она на мгновение закрыла глаза. — Не все они были злом, Невилл. Мы не должны забывать об этом. — Нет, — тихо ответил он, но его взгляд на мгновение ушел в сторону, и она поняла, что его согласие — лишь уступка ей, а не истинное убеждение. Она знала, что не сможет его переубедить. — А Блейз? — спросила она, и его имя повисло в воздухе, холодное и острое. — Он полон решимости довести эту чистку до конца. И это пугает. Это… Бесчеловечно. Для тех, кто так ратовал за мир и равенство, это было чудовищно бесчеловечно. Перед ее глазами на мгновение встало изможденное, избитое лицо Пэнси Паркинсон. То, что Единение сделало с проигравшими, заслуживали они того или нет. Она подняла взгляд на Невилла. Он тяжело вздохнул. — Да. Я сижу с ним на совещаниях… и иногда мне кажется, что он не… Он не закончил, но в этой недосказанности было больше ужаса, чем в любых словах. Гермиона с трудом сглотнула. — Не в своем уме? — выдохнула она. — Да, — он вздохнул, и в его голосе прозвучала горечь. — Ненавижу это говорить. Наверное, это война. Она меняет людей. Мерлин свидетель, она изменила меня. Гермиона опустила взгляд, сглотнув. — Она и меня изменила. Долгое мгновение они молчали, и эта тишина была наполнена призраками прошлого. Затем Невилл похлопал ее по руке. — Не волнуйся. Можем начать с Ирландии. Симус говорит, их Министерство почти не зависит от Блейза. Если… кого-то из них нельзя будет лечить здесь, мы сможем отправлять их туда. «Пожиратели Смерти», — мысленно закончила она за него. Он даже не произнес этих слов, но они повисли между ними. Она задалась вопросом, была бы его доброта такой же безграничной, если бы он знал правду о Пэнси, о Драко… о ней самой. Это была еще одна дверь, которую ей было страшно открывать. — Ты где-то далеко, Гермиона. Голос Невилла, теплый и мягкий, вывел ее из лабиринта тревожных мыслей. — Ничего, — вздохнула она. — Просто думала о… прошлом. Но это ведь ничего не значит, правда? — Она посмотрела на него с отчаянной надеждой, моля его согласиться. — Прошлое не может влиять на настоящее, если ты сама ему не позволишь, — тихо сказал он, нежно проводя пальцем по ее щеке. — А что, если ты не можешь это контролировать? — На ее глаза навернулись слезы. Она снова видела Драко, чувствовала его поцелуй, и старые, похороненные заживо чувства разрывали ее изнутри. Невилл прижал ее к себе. Она уткнулась в его рубашку, вдыхая знакомый, успокаивающий запах мыла. — Гермиона, я знаю, у тебя было ужасное прошлое. И я не понимаю, почему ты не можешь им поделиться, — начал он, и каждое слово было ударом. — Но я обещаю, что пока я рядом, я сделаю все, чтобы твое будущее было полно счастья. — Он мягко отстранился, заглядывая ей в глаза. — А ты пообещай, что однажды доверишься мне настолько, чтобы рассказать, через что тебе пришлось пройти. Надежда в его взгляде разбила ей сердце. Как она могла рассказать ему правду, которая уничтожит его веру в нее? Которая превратит его любовь в ненависть? Взяв его лицо в ладони, Гермиона поцеловала его — отчаянно, почти яростно, пытаясь этим поцелуем заглушить ложь. — Ты такой хороший, — прошептала она. — Я доверяю тебе. И я люблю тебя. Очень сильно, Невилл. Ты ведь веришь мне, правда? Ее глаза были широко раскрыты, в их глубине плескался страх. Он снова притянул ее к себе. — Конечно верю, — заверил он ее. — И я тебя люблю, Гермиона. Ты же знаешь. Она закрыла глаза, позволяя беззвучным слезам катиться по щекам, и спрятала лицо на его груди. — Знаю, — прошептала она, и этот поток вины, наконец, прорвал плотину. — И я просто хочу, чтобы ты знал, что я никогда… никогда не хотела причинить тебе боль. И я не имела в виду то, что говорила, и то, что делала, и я просто… я… я не заслуживаю тебя! Ее рыдания были беззвучными, но они сотрясали все ее тело. Невилл крепко обнял ее, шепча нежные, бессмысленные слова утешения, а затем поцеловал в лоб. — Конечно, заслуживаешь. Ты заслуживаешь лучшего, — сказал он со своей привычной самокритичной ноткой. Она улыбнулась сквозь слезы. — Ты и есть лучший, — сказала она, крепче обнимая его. — И я обещаю, у нас будет жизнь, которую мы оба заслуживаем. Жизнь, где ты сможешь заниматься тем, что любишь, и где мы будем вместе растить наших собственных детей. Я не могу так с ним поступить! — это решение, принятое в глубине ее разорванного сердца, было холодным, как сталь. Я скажу Драко, что он должен уйти. Для нас уже слишком поздно. Я не причиню Невиллу боль. Он мой муж. Я люблю его. Я должна быть сильной. Ради него. Ради нас. Она рассеянно гладила его по волосам, отвечала на его поцелуи, вкладывая в них всю ложь и всю правду своего разрывающегося сердца. Затем они откинулись на пуховые подушки. — Надеюсь, — его тихое, тоскливое «надеюсь» отозвалось в ее душе новым уколом вины. Гермиона знала, как сильно он хочет собственных детей. Невилл обожал Лео, но она понимала — иметь своего ребенка, плоть от плоти, кровь от крови, — это другое. Они лежали в тишине, прежде чем Невилл снова заговорил. — А теперь пора спать. Утром тебе станет лучше, я уверен. А если нет — я приготовлю тебе кое-что, над чем работал несколько месяцев. Усовершенствованный Успокаивающий бальзам. Она поудобнее устроилась в его объятиях и поцеловала его в щеку. — Спасибо. Больше они не говорили. Она слушала, как его дыхание выравнивается, становится глубоким и медленным. Он уплывал в безмятежный, заслуженный сон — в тихую гавань, куда ей, предательнице, вход был заказан. Она же еще долго лежала с открытыми глазами в темноте, неся свою одинокую, мучительную вахту. И когда, наконец, измученное сознание сдалось, она провалилась не в покой, а в рваный, тревожный мрак, где из каждого угла на нее с немым укором смотрели одни и те же глаза — серые, как грозовое небо.

***

Следующий день выдался ослепительно ясным и прекрасным, что было сущим издевательством на фоне того мрачного, тревожного клубка, что сжимался в груди Гермионы при мысли о встрече с Драко. Она приготовила Лео завтрак и убедила Джинни подождать, пока она вернется с очередной якобы деловой встречи. Ложь была ядом, что медленно просачивался в самую основу ее новой жизни, грозя разрушить все до основания. Но сердце — этот вероломный предатель — билось в груди в лихорадочном, предвкушающем ритме, заглушая тихий голос совести. Она собирала для него вещи, и каждое движение было одновременно и актом заботы, и актом предательства. Она даже сняла со своих сбережений значительную сумму — не на всякий случай, а чтобы купить ему шанс. Будущее. Час спустя она стояла перед каменным домом, и решимость и страх смешались в ней в тошнотворный коктейль, подкативший к горлу. Воровски оглядевшись по сторонам, она подняла палочку. Это простое движение ощущалось как точка невозврата. — Алохомора. Замок щелкнул. Гермиона скользнула внутрь, в прохладу и полумрак. В столбах света, пробивавшихся сквозь запыленные окна, танцевали мириады пылинок. — Драко? Она ненавидела звук собственного голоса — слабый, неуверенный, трепещущий. Ей нельзя было сейчас поддаваться слабости, даже когда желание быть с ним отчаянно боролось с остатками ее совести. — Я здесь. Низкий голос, донесшийся из глубины дома, заставил дрожь пробежать по ее спине. Гермиона пошла на звук. — Я принесла еды, — крикнула она, пытаясь придать голосу бодрости. — Ветчину, суп, хлеб. Еще несколько книг и бритву… Она умолкла на полуслове. Завернув за угол, она увидела его. Драко стоял в небольшой ванной спиной к ней, с обнаженным торсом. Его спина была картой боли, где по гладкой, безупречной коже, которую она помнила, был начертан новый, жестокий текст из шрамов. Одни — выцветшие, серебристые, как следы от давно забытых слез, другие — все еще багровые, воспаленные. Острые углы лопаток и позвоночника кричали о голоде и лишениях, но даже сквозь это разрушение проступал призрак былой стати, элегантные, хищные линии тела, рожденного для власти. Инстинктивный, почти материнский порыв — протянуть руку, сгладить, стереть, исцелить — обжег ее изнутри, и она вцепилась пальцами в собственную ладонь, чтобы не поддаться ему. Гермиона приказала себе не двигаться. — Драко. Он повернулся, и на его изможденном, сером лице проступило выражение такой отчаянной, почти безумной надежды, что оно, казалось, бросало вызов всему его сломленному облику. В глубине его глаз вспыхнул огонек. — Ты принесла фотографию? Лео. Гермиона не помнила, как выпустила из рук сумки — будто между мыслью и движением не осталось ни секунды. Ее пальцы рылись, спеша, а сердце сжималось от смешанного чувства восторга и страха. Она вложила глянцевый снимок в его протянутые, дрожащие ладони, и эти руки, истончившиеся и с чужими для нее шрамами, вдруг показались ей бесконечно родными. В тишине, наполненной благоговейным напряжением, Драко смотрел на изображение их сына, и выражение на его лице тронуло Гермиону сильнее любого слова. — Это было в прошлом году, — прошептала она, чувствуя, как глухая волна нежности и горя подступает к горлу. — На его четвертый день рождения. Сразу после торта. Он лишь слегка кивнул, не поднимая взгляда. — Могу… я оставить ее себе? — его голос дрогнул и оборвался. — Конечно. Она твоя. Тишина, повисшая между ними, была почти осязаемой, наэлектризованной невысказанными словами. Его пальцы едва заметно дрожали, пока он впивался взглядом в глянцевую поверхность, впитывая каждую черту мальчика, которого никогда не знал, но в котором с первой секунды узнал свою кровь. Его сын. Его. А затем память полоснула, острая, как осколок стекла. Боль, от которой, как он думал, он так и не оправился, — потеря Скорпиуса. Он снова был там, в стерильной белизне больничной палаты, и его руки снова держали крошечное, горячечное тельце, качая его взад-вперед… взад-вперед… пока оно не остыло. Но этот мальчик… призрак одного сына и живое обещание другого. В нем были глаза Малфоев — ясные, серые, как зимнее небо, — но улыбка и непокорные кудри были безошибочно ее. Их сын. Живой. Радость, ослепительная и жестокая, билась в нем, смешиваясь с ядом старой боли. Самообладание, за которое он цеплялся, как утопающий за обломок мачты, треснуло и рассыпалось в прах. Он поднял на нее глаза, и взгляд его был таким обнаженным, таким полным отчаяния, что она затаила дыхание. — Какой он, Гермиона? Чем он увлекается? Каким он был в младенчестве?! — его голос сорвался, полный невыносимой тоски. — Мерлин, я бы продал душу дьяволу, лишь бы вернуть эти пять лет… — Его красивый, резко очерченный подбородок задрожал. — Он ведь говорит? Как звучит его смех? Он… он напоминает тебе меня? И хотя Драко отчаянно боролся со слезами, которые рвались наружу, Гермиона уже не сдерживала своих. — Каждый день, — искренне прошептала она. — Каждый день он напоминает мне о тебе, Драко. С каждым днем все больше, и мне хочется кричать от несправедливости, потому что у тебя не было шанса его узнать! Они беспомощно стояли друг напротив друга, разделенные пропастью из времени и лжи. — Он был спокойным младенцем, — ее голос дрожал. — Милым и игривым. Он почти никогда не плакал, только если был голоден или его нужно было переодеть. Он начал ходить и говорить гораздо раньше других детей его возраста, и я… Могла ли она сказать ему? Признаться, что думала о нем каждый раз, когда Лео делал свой первый шаг, произносил первое слово? Что ее сердце разрывалось от того, что его не было рядом? Нет. Она не могла. Выдавив из себя подобие улыбки, она встретилась с ним взглядом. — Он счастливый мальчик. Он в безопасности, и его любят, я обещаю. Ее слова, призванные утешить, стали для него последней каплей. Лицо Драко исказила гримаса невыносимой боли. — И это должно заставить меня забыть?! — выплюнул он. — Все проклятые ошибки, которые я совершил, должны просто испариться? Черт побери, Гермиона! Я плачу цену, которую не хочу платить! И ты говоришь так, будто это нормально, что какой-то другой ублюдок растит моего сына? Ярость, которую он так долго сдерживал, вырвалась наружу. Он пнул одну из принесенных ею сумок, затем другую. Вещи разлетелись по пыльному полу. Он шагнул к ней, и в его глазах горел бешеный огонь. — Ты ведь хотела, чтобы я остался, да? Зачем? Чтобы я мучился день и ночь, захлебываясь в том, что потерял?! Слезы стыда обожгли ей глаза. — Н-нет… я просто… я была эгоисткой, прости! — выкрикнула она, задыхаясь. — Я не думала о тебе… я не думала ни о ком, кроме себя, и чувства, когда я тебя снова увидела… они… они заставили меня забыть обо всем! Наступила оглушающая тишина. Она не смела поднять на него взгляд. Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем она почувствовала его прикосновение. Легкое, почти невесомое. Он коснулся ее руки, и стена его гнева рухнула, оставив после себя лишь пепел и опустошение. — Гермиона, я не хотел… — его голос был глухим, лишенным всяких эмоций. — Я лишь хотел взглянуть на тебя. Убедиться, что ты в порядке. И исчезнуть. В его голосе было столько раскаяния, что ее слезы полились с новой силой. — А я не должна была быть такой эгоисткой, — пробормотала она, почти стеная от мучительной боли утраты, что снова расцвела в ее сердце. — Я уйду. Ее кивок был почти незаметен. Медленное, мучительное согласие. — Я знаю. И я надеюсь… Она замолчала, содрогнувшись. Отпустить его было все равно что вырвать часть собственной души, но она это сделает. — Я помогу тебе, Драко. Я помогу тебе исчезнуть. Я должна знать, что ты будешь в безопасности. Он резко вскинул голову. — Я не стану подвергать тебя опасности. Ты не будешь в этом участвовать. — Я не успокоюсь, пока не буду знать, что ты в безопасности, — ее голос, тихий и ровный, не оставлял места для спора. — Ты должен позволить мне помочь. Отчаянная, яростная решимость в ее взгляде лишила его воли к сопротивлению. Он был пуст. У него просто не осталось сил. Он молча смотрел, как она начала собирать разбросанные им вещи, и, помедлив, наклонился, чтобы помочь. Их руки случайно соприкоснулись, и по ее телу прошел не разряд, а целая волна — воспоминание, такое яркое и болезненное, о тепле его кожи, о силе его рук, о том, как много этот сломленный человек когда-то для нее значил. Она так и не смогла посмотреть ему в глаза. — Хорошо, — наконец выдохнул он. — Как? — Е-есть деньги, — быстро проговорила она, цепляясь за практические детали, как за спасательный круг. — И я жена Министра. Они не станут сомневаться во мне. Я могу помочь тебе спрятаться, позаботиться о том, чтобы, куда бы ты ни отправился, у тебя было все необходимое. Он мысленно умолял ее поднять на него взгляд, но она не поднимала. — А что, если тебя разоблачат? — его голос был тихим, полным яда, направленного на самого себя. — Что, если они узнают, что жена Министра магии помогает беглому преступнику? Пачкает свое имя связью с таким грязным Пожирателем Смерти, как я? — Меня не раскроют, — ее голос был холодным, как сталь. Он горько усмехнулся. — Я — отрава, Гермиона. Ты рискуешь всем, что у тебя есть, просто находясь здесь. Оно того стоит? Ее глаза наполнились слезами, и она протянула руку, чтобы коснуться его щеки. — Конечно, стоит, — ее шепот был страстным, почти яростным. — То, что мы не можем быть вместе, не отменяет того, что я люблю тебя. Всем сердцем. И я сделаю все, чтобы ты был в безопасности. Эти слова пробудили в нем то, что он считал давно мертвым. На одно мучительное мгновение ему захотелось, чтобы весь остальной мир просто исчез, чтобы он мог аппарировать с ней и их сыном туда, где они могли бы просто существовать вместе. — Гермиона… — Не спорь со мной. — Как будто я когда-либо мог победить. Она отвернулась и достала из сумки маленький, потрепанный сверток. Игрушка и одеяло. — Это принадлежало Лео. Он взял их в руки. Простая сине-серая собачка, выцветшая и залюбленная. Истрепанное синее одеяло, все еще пахнущее домом и детством. Он прижал их к груди, как самое бесценное сокровище, и в его глазах, наконец, блеснули слезы. — О, Мерлин… я бы хотел увидеть его. Хотя бы раз, — сумел выдавить он. Сердце Гермионы разрывалось от его пронзительной агонии. Она глубоко вздохнула и взяла его за руку. — Думаю, я могу кое-что с этим сделать. — Н-но ты же говорила… — Он не придет сюда, — ее голос был ровным, но полным отчаянной решимости. — Я помогу тебе увидеть его. Незаметно. — Ты обезумела, — выдохнул он. — Это опасно. Метку не скрыть, Гермиона. Он устало закрыл глаза, хотя мысль о встрече с сыном сводила его с ума от надежды. Она снова сжала его руку. — Я приведу его. Под предлогом, что мне нужно обсудить детали покупки дома. — Правда? — его голос был едва слышным шепотом, полным неверия и хрупкой надежды. — Правда. — Я люблю тебя. — Драко… — Я знаю, — настойчиво прошептал он. — Знаю, что не имею права, но это так. И я люблю тебя за то, что ты готова пойти на это ради меня. Я никогда… никогда не смогу тебе отплатить. Она улыбнулась сквозь слезы. — Это я никогда не могла тебе отплатить, Драко. Я просто рада, что могу сделать это сейчас. Он, впервые за бесконечно долгое время, улыбнулся в ответ. — Расскажи мне о нашем сыне. И она рассказывала. Она осталась гораздо дольше, чем обещала себе. Она уходила, зная, что возвращается в свою другую жизнь, но теперь она запуталась еще сильнее. Она пришла, чтобы разорвать эту связь, но вместо этого затянула узел так туго, что уже не была уверена, сможет ли когда-нибудь его развязать.