Багровый луч надежды

Гермиона блуждала в лабиринте собственных решений, как в дурном сне. Душа её металась между жаждой исповеди — выложить всё семье, рассказать о Драко, о мрачном, словно сгусток свернувшейся крови, каменном доме в ирландской глуши — и спасительным, трусливым молчанием. Она знала: правда была бы единственно верным, истинно гриффиндорским выбором. Но всякий раз, когда признание готово было сорваться с губ, перед мысленным взором вставало лицо Невилла — доброе, открытое, искаженное болью предательства, — и слова застревали в горле. В конечном счете, на подвиг честности ей не хватило духа. Она избрала меньшее из зол, и этот выбор медленным ядом отравлял ей жизнь. Она берегла свою тайну так, как дракон стережет золото, но сокровище это было проклятым. Паутина лжи стягивалась всё туже, не позволяя вырваться из удушающих объятий семьи и службы ради хотя бы одного украденого часа с Драко. Каждая отговорка, каждая мелкая ложь отзывались в ней почти физической мукой, но холодный, расчетливый голос разума неумолимо твердил: так безопаснее. Так будет лучше для всех. Она страшилась не осуждения. Больше всего она боялась самой себя — той новой, незнакомой женщины, которой становилась рядом с ним. Встреча была неизбежна — обещание, данное Драко, нависало над ней дамокловым мечом. Но сейчас она малодушно оттягивала этот миг, убеждая себя, что ей нужно время, дабы нарастить броню на оголенные нервы. Неделю спустя Невилл отбыл на закладку фундамента нового целительского центра в Ирландии — насмешка судьбы, от которой хотелось хохотать до истерики. Гермиона не упустила этот шанс. В тот же день она решила: едва Пэнси Паркинсон достаточно окрепнет, она тайно переправит её туда, прочь от всевидящих глаз Министерства и призраков прошлого. Она вошла в здание, служившее временным пристанищем, и бесшумно скользнула в дальнюю комнату. Там, на наспех сооруженном ложе, она устроила Пэнси, принеся свежие одеяла и чистое белье. Минуло уже несколько недель, но Гермиона чувствовала: пропасть между ними не уменьшилась ни на дюйм. Пэнси следила за ней всё тем же настороженным, колючим взглядом затравленного зверя. Гермиона, сбиваясь, изложила свой план, стараясь наполнить голос уверенностью и теплом: — Там ты будешь в безопасности. Никому не придет в голову искать тебя в магловской глуши. Темноволосая ведьма глядела на неё с нескрываемым скепсисом, и, несмотря на укол раздражения, Гермиона не могла её винить. — А когда я поправлюсь? — голос Пэнси был ломким и слабым, словно шорох сухой листвы. Приступы кашля стали реже, они уже не раздирали грудь так мучительно, как в первые дни. Это убежище, числившееся за Министерством, давно подлежало сносу или продаже, но пока неповоротливые жернова бюрократии вращались вхолостую, Гермиона использовала дом, ежедневно являясь сюда с зельями и провизией. Она замерла, комкая в пальцах легкую весеннюю куртку и простую сумку, приготовленные для Пэнси. — Война взяла с нас всех страшную плату, Пэнси. Но в мире еще остались тихие гавани. Едва ты покинешь Ирландию — ты свободна. Я прослежу за этим лично. Повисла тяжелая, ватная тишина. Две женщины смотрели друг на друга — бывшие враги, спаянные одной тайной и общей бедой. — Почему? Хриплый шепот Пэнси прозвучал в тишине как выстрел. В её фиалковых глазах, привычно холодных и надменных, вдруг блеснула влага. — Почему именно ты? Почему ты проявляешь ко мне такую… милость? Я просыпаюсь каждое утро с мыслью: не изощренная ли это пытка? Я стала зависима от тебя, а ты… ты просто берешь и исцеляешь меня. А что, если это ловушка? Что, если в конце меня ждет лишь новая боль? Гермиона сделала глубокий, рваный вдох, загоняя внутрь непрошеное чувство — жгучую смесь жалости, довлеющего долга и глухой, ноющей обиды на несправедливость всего сущего. — Наш мир не исцелится, пока мы не научимся прощать, Пэнси. Кто-то должен сделать первый шаг. Взгляд Паркинсон скользнул по лицу Гермионы, опустился ниже — и застыл на открытой шее. Она вздрогнула всем телом, словно получила невидимый удар. — Это ведь сделала я, — прошелестел её голос. Глаза Пэнси были прикованы к тонкому, едва различимому шраму. — Пэнси, — начала Гермиона мягко, но та перебила, и в голосе её звякнула сталь: — Не смей. Не ищи мне оправданий. — Тому, что ты сделала, их нет. Лицо Пэнси перекосило, будто от острой боли. Она резко отвернулась к мутному, давно не мытому окну, за которым сгущались сумерки грязного переулка. — Я знаю. Я заслужила каждый свой шрам. Каждый кошмар, что приходит ко мне по ночам. Лицо Гермионы закаменело. Она не собиралась дарить врагу дешевое утешение. — Мне нет нужды напоминать тебе об этом, Пэнси. Твоя совесть справится лучше любого судьи. Пэнси прижалась лбом к ледяному стеклу. Её дыхание оставляло на нем туманные пятна, которые таяли так же быстро, как и надежды на прощение. — Это был единственный мир, который я знала, — голос её звучал глухо, лишенный привычного яда и надменности. — Чистота крови. Величие рода. Это были не просто отцовские лозунги — это был сам воздух. Когда разразилась война… казалось таким естественным, таким правильным встать на сторону Силы. Гермиона замерла, боясь спугнуть этот момент. Она слушала исповедь своего палача, и каждое слово падало в тишину комнаты тяжелым булыжником. — Блейз всегда твердил, что Темный Лорд — единственный, кто способен навести порядок. Что у него есть цель, что он не ведает страха. Они все так говорили. И, Мерлин помоги нам, они действительно в это верили. Волна ледяного гнева поднялась в груди Гермионы, обжигая холодом ребра. — Волан-де-Морт был чудовищем! — выдохнула она, и в этом шипении ярости было больше, чем в любом крике. — Существом, сотканным из чистой ненависти и садизма! — Возможно, — Пэнси небрежно повела плечом, так и не обернувшись. — Но разве зло лишено своего темного очарования? Разве абсолютная сила не пьянит? Гермиона стиснула челюсти до боли, слова застряли в горле комом бессилия. — Блейз правильно поступил, когда ушел. Когда отвернулся от всего этого. А я… я была той самой дурой, что осталась, — в голосе Пэнси прозвучала горькая, ломаная усмешка. — Но знаешь, Грейнджер… Как только я оказалась втянута в это, Слизерин и его идеи стали всем, что у меня было. Я вцепилась в них мертвой хваткой утопающего. Потому что альтернатива — жизнь без цели, без принадлежности к чему-то великому — пугала меня до смерти. Даже если величие это насквозь пропитано трупным ядом. Ее голос дрогнул и сорвался на высокой ноте. — Я внушила себе: если стану лучшей, самой преданной… если докажу свою полезность, то эта черная дыра внутри затянется. Казалось, нужно просто взять еще одну высоту, переступить еще через одну черту… принести еще одну жертву… Голова Пэнси опустилась, словно шею придавила тяжесть невидимой короны. — А потом наступает тишина. Ты просто перестаешь слышать тот тихий, протестующий голос внутри себя. Он умирает, задушенный страхом и непомерными амбициями. Гермиона молча смотрела, как Пэнси снова прижимается лбом к стеклу, оставляя на нем расплывающееся пятно дыхания. Она сделала глубокий вдох, пытаясь унять предательскую дрожь в голосе: — Выбор есть всегда, Пэнси. Даже в самой непроглядной тьме. Пэнси лишь едва заметно качнула головой, не отрывая взгляда от улицы. — Спустя время — уже нет. Точка невозврата существует, Грейнджер, и она вполне реальна. Я исполняла приказы, потому что страх сковал меня ледяной цепью. Я носила маску бесстрашия так долго, что она въелась в кожу, стала моим настоящим лицом. А когда я наконец осознала, что натворила… было уже слишком поздно что-то менять. Гермиона опустила глаза на свои руки. Они мелко дрожали, выдавая внутреннее напряжение, которое она так старательно скрывала. Теперь она знала наверняка: война не пощадила никого. Но даже это понимание не могло смыть горечь, осевшую на языке едким осадком. — Но то, что ты сделала со мной… Зачем? Пэнси издала сухой, лающий звук, похожий скорее на кашель, чем на смешок. — Ревность. Банальная, уродливая, человеческая ревность. Она наконец повернулась, и Гермиона увидела в её глазах такую бездонную, черную тоску, что ей стало физически холодно. — Говорят, любовь слепа. Какая чушь. Я видела всё. Я любила Драко каждой клеткой, каждым нервом, но при этом с ледяной ясностью видела, как он смотрит… не на меня. Я знала это ещё до того, как всё рухнуло. И я была готова сжечь мир дотла, лишь бы остановить это. Нижняя губа Пэнси предательски дрогнула, ломая маску высокомерия. — Он был моим единственным светом в сгущающейся тьме. И я убедила себя: если я стану совершенством, если буду говорить именно то, что он хочет слышать, он выберет меня. Но он выбрал долг и женился на Гринграсс. Я стерпела, внушив себе, что это временно, что он не любит её и в конце концов вернётся в мою гавань. Но он не вернулся. А потом… появилась ты. Сердце Гермионы болезненно сжалось, пропуская удар. Найти правильные слова было невозможно — не существовало утешения для такой боли. — Между нами всё было не так, — прошептала она, чувствуя себя виноватой без вины. — Не… не сразу. Пэнси дернула подбородком и отвела взгляд, словно стыдясь своей откровенности. — Я с самого начала чуяла неладное. Женская интуиция, будь она неладна. Вот почему я держала у себя мелкую Поттер. Я рассчитывала, что, если он расскажет тебе о моих грехах, ты отшатнешься в ужасе. И тогда я смогу занять твоё место. Стать той, кто поймёт и утешит его. Глаза Гермионы защипало от горячих, злых слез. — Я бы так и сделала… Но он молчал. Он хранил молчание до тех пор, пока… пока то, что он чувствует к тебе, не стало сильнее его прошлого. Пэнси тяжело, с присвистом вздохнула. Если в ней и осталась хоть капля той боли, что сейчас разрывала душу Гермионы, она загнала её глубоко внутрь, за привычную броню холодной отчужденности. — Я ненавидела тебя, Грейнджер. И отрицать это было бы глупо. Но то, что я сотворила… это клеймо выжжено на самой душе. И ты права: этот позор останется со мной до последнего вздоха. Гермиона зябко повела плечами, словно от внезапного сквозняка, и тяжелое, вязкое молчание опустилось между ними. — В тот день… когда ты вытащила нас из того ада… зачем? Почему ты это сделала на самом деле? Тень грустной, надломленной улыбки тронула губы Пэнси. — Он сказал мне, что любит тебя. Услышать это было… всё равно что получить Аваду прямо в сердце. Но это была правда. — Она вскинула на Гермиону глаза, в которых впервые за все годы не было ни капли яда, лишь свинцовая усталость. — Я поняла, что не смогу жить в мире, где его больше нет. Отпустить его было больно, почти невыносимо. Но знать, что я стала причиной его гибели, было бы куда страшнее. Они бы убили его, если бы поймали. Они знали про всё, что он сделал ради тебя. Я просто хотела… искупить. Хотя бы крошечную часть того хаоса, что породил мой эгоизм. Гермиона сглотнула колючий ком в горле. Глаза нестерпимо жгло. — Теперь ты знаешь, — прошептала она, отводя взгляд, не в силах выдержать эту болезненную, обнаженную искренность. — Все эти годы я гадала… Ты… ты и правда совершила подвиг самоотречения. И истина в том, что он… Слова замерли на языке. Поможет ли сейчас правда? Или станет последним, добивающим ударом? Она чувствовала на себе взгляд Пэнси — пронзительный, сканирующий самую душу. Стыд накатывал горячими, удушливыми волнами. Она сейчас человечнее меня. Вот она я — лгу семье, лгу мужу, трясусь от животного страха потерять всё, если правда всплывет. А она… она нашла в себе силы отпустить. Я не могу, а она смогла. Люблю ли я его на самом деле? Или просто цепляюсь за него, как утопающий за обломок корабля? Что я творю? Гермиона решилась. Хватит полумер. Она подалась вперед и крепко, до белых костяшек, сжала ледяные ладони Пэнси, заставляя ту смотреть ей в глаза. — Ты должна знать. Я… Резкий, как пистолетный выстрел, хлопок аппарации разорвал тишину в клочья. Через мгновение в комнату, едва не запутавшись в собственных ногах, ввалился взъерошенный Невилл. — Гермиона! Мерлин, прости, я опоздал! — он начал тараторить еще с порога, шумно хватая ртом воздух. — В Министерстве опять завал с этой проклятой бумажной волокитой, а ты же знаешь, как я с ней… Его сбивчивая речь оборвалась на полуслове, будто кто-то наложил Силенцио. Он замер, глядя поверх плеча жены. Осознание медленно проступало на его открытом, добродушном лице, сменяясь выражением глубочайшего шока, когда он наконец понял, кто именно стоит перед ним посреди этой убогой, пыльной комнаты.

***

Пэнси едва сдержала судорожный вздох, чувствуя, как реальность искажается, словно в кривом зеркале. Она считала злой шуткой мироздания тот факт, что сколько она помнила Невилла Долгопупса, столько и видела в нем лишь жалкое ничтожество. В школе он был живой карикатурой: круглолицый, вечно испуганный мальчишка, спотыкающийся о собственную тень. Идеальная мишень для их ядовитых насмешек, боксерская груша, которую они с удовольствием колотили годами, не ожидая сдачи. Тогда она была абсолютно уверена, что он трус. А теперь… «А был ли он вообще когда-то трусом? — эта мысль ударила под дых, выбивая воздух из легких. — Может, это мы были слепы в своем высокомерии? Посмотри на него сейчас. Министр магии. Герой, снесший голову змее Темного Лорда. Человек, который выстроил новый мир на пепелище того, что мы разрушили. Я недооценила его. Мы все недооценили». Это было странно, почти сюрреалистично — стоять здесь, посреди этой убогой, пропахшей сыростью комнаты, и чувствовать себя ничтожно маленькой перед тем, кого привыкла презирать. — Пэнси Паркинсон? Голос. Он был прежним, с удивлением отметила она. Мягким, немного застенчивым, лишенным той стальной властности, которую она ожидала услышать от Министра. Но в этой мягкости теперь звучала спокойная, непоколебимая сила, которой раньше не было и в помине. Она коротко, дергано кивнула, инстинктивно одергивая рукав заношенной мантии, пытаясь спрятать левое предплечье. То, что когда-то было её гордостью, символом избранности, теперь жгло кожу клеймом позора. Разумом она понимала, что прятать Метку глупо — и Грейнджер, и Долгопупс знали о ней всё, до последней грязной подробности. Но жест был рефлекторным, жалкая попытка прикрыть свою наготу. — Министр, — произнесла она с той холодной, формальной вежливостью, что была вбита в неё с детства, как гвозди в крышку гроба. Ещё одна мысль кольнула острой иглой: столько лет проработать в недрах Министерства, быть безликим винтиком в этой огромной машине, и ни разу не встретиться с ним лицом к лицу. До сегодняшнего дня. — Это о ней я тебе рассказывала, Невилл, — мягко проговорила Гермиона, делая шаг вперед, словно заслоняя собой бывшую слизеринку. Когда Пэнси наконец заставила себя поднять глаза, она внутренне сжалась, ожидая увидеть в лице Невилла привычный коктейль из презрения, отвращения и праведного гнева. Но вместо этого наткнулась лишь на спокойное, почти профессиональное беспокойство. Он сделал шаг к ней, протягивая руку — не с палочкой, а открытой ладонью, — и Пэнси шарахнулась назад, вжимаясь спиной в пыльный подоконник. Её глаза расширились от панического непонимания, граничащего с ужасом. — Я не… я не причиню тебе вреда, — осторожно произнес Невилл, замирая на месте, словно боясь спугнуть дикого зверя. Он говорил тихо, взвешивая каждое слово, и в его тоне не было ни арктического холода, ни той приторной, снисходительной доброты, которая была бы сейчас хуже любой пощечины. Только спокойная констатация факта. Пэнси почувствовала, как предательский жар заливает шею, поднимаясь к щекам. — Н-нет, конечно нет, просто… — слова рассыпались, как сухие листья. Что она могла сказать? Просто я привыкла ждать удара в спину? Просто я не знаю, как жить в мире, где враги не добивают раненых? Гермиона улыбнулась — ободряюще, но с затаенной печалью в уголках губ. — Он целитель, Пэнси. Один из лучших в Мунго. Он здесь, чтобы помочь тебе встать на ноги. Именно поэтому я его позвала. Новая волна стыда, куда более мощная, чем первая, накрыла Пэнси с головой, перехватив дыхание. Помочь мне? Ты серьезно? После всего? Ты хоть помнишь, что я делала с твоей женой, Долгопупс? Как я травила её годами, как мечтала стереть в порошок всех, кто был тебе дорог? И ты хочешь меня исцелять? Она открыла рот, готовая выплюнуть ядовитый отказ, возвести привычную стену из грубости и сарказма, но слова застряли в горле, разбившись о спокойный, ясный взгляд Невилла. В нем не было осуждения — только сосредоточенность врача. Она замерла, превратившись в статую самой себе, и покорно прикрыла глаза, когда руки Долгопупса начали порхать над её телом. Его пальцы, окутанные мягким золотистым свечением диагностических чар, были осторожными, почти невесомыми. Это было странное, давно забытое, почти чужеродное чувство — когда к тебе прикасаются не чтобы причинить боль или унизить, а чтобы исцелить. Она позволила себе на долю секунды раствориться в этом ощущении, заглушив визгливый голос уязвленной гордости. — Я мог бы… переправить её в клинику. Парной аппарацией, — тихо, с явной ноткой сомнения произнес Невилл, обращаясь к Гермионе, но не сводя внимательного взгляда с пациентки. — Если соблюсти строжайшую секретность… Никто не узнает. Фраза «никто не узнает» хлестнула Пэнси наотмашь. Вспышка гнева пронзила её, как разряд молнии. Старая Пэнси, королева Слизерина, уже обрушила бы на них лавину презрения, заявив, что Паркинсоны не нуждаются в жалких подачках и не прячутся по углам. Но корона давно слетела с её головы и сгнила где-то в ирландской грязи. «Какая же я идиотка! — мысленно одернула она себя. — Даже на самом дне, в чужих обносках, моя гордыня всё ещё пытается скалить зубы. А ведь у меня нет права даже на голос, не то что на гнев». Она смолчала, пряча лицо за завесой спутанных, давно не мытых волос. — В Ирландии безопаснее, — голос Гермионы звучал твердо, не допуская возражений. — Здесь слишком близко к центру, слишком много глаз. Я не могу рисковать — ни тобой, ни собой. Именно поэтому мы выбрали этот вариант. Тяжелая, вязкая тишина заполнила комнату, давя на плечи. Пэнси кожей чувствовала их взгляды, но не смела поднять голову. Внутри неё медленно, мучительно зрела решимость, пробиваясь сквозь толщу животного страха. — Я знаю, что не имею права просить… — начала она, и собственный голос показался ей жалким, ломким. Пэнси мысленно отвесила себе хлесткую оплеуху. Где твоя сталь, Паркинсон? Почему ты рассыпаешься в прах перед ними? Соберись, черт возьми! Эта слабость, эта беспомощность пугала её больше всего на свете. — Но… есть и другие. — Другие? — переспросила Гермиона, и в её тоне, помимо удивления, прозвучало настороженное любопытство. Пэнси наконец заставила себя поднять глаза. Лицо Гермионы было непроницаемым, но глаза не лгали — она слушала. — Другие, — повторила она, цепляясь за остатки самообладания, как за спасательный круг. — Те, кто выжил. Тео… Она судорожно сглотнула, пытаясь подавить тошноту, подступившую к горлу. Воспоминания о подпольных лагерях, где остатки Пожирателей пытались выжить в грязи и нищете, нахлынули черной, удушливой волной. Вонь гниющих заживо ран, затхлый запах немытых тел и животный, первобытный ужас, пропитавший саму землю. Она никогда, до самой смерти, не забудет этот металлический привкус безнадежности на языке. Теплая рука Гермионы коснулась её плеча — мягкий, но настойчивый жест, побуждающий продолжать. — Блейз… он сошел с ума. Окончательно. Он открыл охоту на нас. На своих же. На тех, у кого есть Метка. Он хочет стереть нас с лица земли, выжечь каленым железом, как чумную заразу. — Голос Пэнси сорвался на шепот, вибрирующий от ужаса. — Тот, кто был одним из нас! Тот, кто пил с нами вино за одним столом, смеялся нашим шуткам! В её фиалковых глазах, обычно холодных, заблестели злые, отчаянные слезы. — После падения Лорда мы разбежались, как крысы с тонущего корабля. Я слышала только слухи… жуткие, леденящие кровь слухи. Кого-то он уже нашел. А остальные, такие же проклятые, как я, бегут. Бегут от Блейза, бегут от твоих авроров, бегут от собственной тени. Мы знаем одно: если остановимся — нас убьют. Убьют, как бешеных псов в канаве. Невилл прервал её сбивчивую исповедь, подняв руку. Его голос звучал пугающе ровно, как поверхность замерзшего озера: — Ты забываешь, Пэнси, что всего несколько лет назад ситуация была зеркальной. Тогда охотниками были вы. В его словах не было ни капли злорадства, ни грамма ненависти. Только сухая, медицинская констатация факта. И это ледяное, почти клиническое безразличие ударило Пэнси больнее любого проклятия Круциатус. Она содрогнулась всем телом, чувствуя, как пол уходит из-под ног. — Я ничего не забыла, — выдохнула она, и в её голосе неожиданно, как искра во тьме, прорезалась сталь. Она резко вскинула голову, и её глаза на миг сверкнули яростным огнем, встретившись с непроницаемым взглядом Невилла. Но искра тут же погасла, и она снова опустила плечи, словно испугавшись собственной дерзости. — Нас травят, как бешеных зверей, — прошептала она, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Пытают до полусмерти, выворачивают разум наизнанку легилименцией в надежде вырвать хоть одно имя. Имя тех, кто ещё смеет дышать. — Вы были вместе? — тихо спросил Невилл. Его лицо оставалось маской профессионального спокойствия. — Да. Сначала. — Пэнси издала судорожный, всхлипывающий звук. — Мы сбились в стаю, когда всё рухнуло. Встали плечом к плечу с Блейзом, чтобы дать последний бой, чтобы просто выжить в этом кровавом хаосе. У большинства из нас не было выбора, Долгопупс. Мы были перепуганными детьми, заигравшимися во взрослые войны. А когда… когда дым рассеялся, Блейз… он предал нас. Ее лицо побелело, став похожим на гипсовую посмертную маску, искаженную ужасом. Речь ускорилась, слова посыпались, словно она боялась, что ей заткнут рот, не дав договорить. Она рассказывала о последних часах агонии их мира, о том моменте, когда старые устои рухнули в бездну, а новые ещё не родились из пепла. О том, как Блейз Забини, их друг, их названый брат, внезапно развернул палочку против своих. Как он с расчетливым хладнокровием убивал тех, кто стоял слишком близко, и с каким-то извращенным, садистским наслаждением преследовал тех, кто успел скрыться во тьме. Она говорила о липком, первобытном страхе, о сводящей с ума неизвестности. О том, что не знает, кто ещё жив. Где они сейчас. И существуют ли они вообще в этом мире, или остались лишь тенями в её кошмарах. — Я знаю лишь о горстке уцелевших, — её шёпот был едва слышен, словно признание, вырванное под пыткой. — Некоторые ранены так тяжело, что… скорее всего, уже мертвы. Но я поклялась. Я дала клятву, что доберусь до Лондона, что найду помощь. Я здесь не ради себя. Не только ради себя. Одинокая слеза прочертила блестящую дорожку по грязной, измождённой щеке. — Пожалуйста… Если есть хоть призрачный, ничтожный шанс, что они живы… Я молю вас. Помогите им. Гермиона с трудом подавила тяжёлый, надрывный вздох. Ужас, сквозивший в каждом слове Пэнси, был почти осязаем, как напряжение перед грозой. Внезапно всё встало на свои места. Драко. Его пытки. Он был одним из тех, кого схватил Забини. Он молчал, защищая тех немногих, кто сумел сбежать. Знал ли он, где Пэнси? Лгал ли он, чтобы спасти её, или действительно не ведал её судьбы? Сердце Гермионы болезненно сжалось, пропуская удар. Слышат ли они этот бешеный стук? — Ты понимаешь, о чём просишь? — спросил Невилл, и в его тоне не было капли осуждения, лишь давящая тяжесть ответственности и власти. Пэнси отчаянно закивала, словно испуганный ребёнок. — Понимаю. Мерлин мне свидетель, понимаю. Но если кто-то в этом проклятом, перевёрнутом мире и способен помочь… — она судорожно сглотнула, лицо исказилось от боли. — Я пришла сюда, не веря ни на грош, что кто-то протянет мне руку. Но вы двое… вы спасли меня. Я была уверена, что умру в грязной канаве, как бродячая собака, а я до сих пор дышу. Она подняла на Невилла глаза, наполненные такой отчаянной мольбой, что они почти светились в сумраке комнаты. — Я знаю, кто я. Знаю, что мои руки по локоть в грязи и крови невинных. Я никогда не отмоюсь, никогда не искуплю всё, что сотворила. Но ты… ты — Министр. У тебя есть власть остановить бойню. Она перевела взгляд на Гермиону, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на надежду. — Яви мне милосердие. То самое милосердие, которого я не проявила к тебе даже однажды. Пожалуйста. Я на коленях перед тобой. Пэнси знала: мир перевернулся с ног на голову. Годами её учили быть глухой к чужим мольбам, возводить неприступные стены безразличия, топить чужую боль в презрении. А теперь она стояла — нет, буквально преклонялась — перед теми, кого презирала всю жизнь, и у неё не осталось ничего, кроме собственного отчаяния и горькой правды.

***

Лондон, Англия Министерство Магии

Она не отрываясь смотрела на мужчину, восседающего за массивным столом из темного эбенового дерева. Тишина в кабинете звенела, натягиваясь, как гитарная струна за мгновение до разрыва. — И это всё? — выдохнула она, не веря своим ушам. Опустошение, накрывшее её с головой, было иным, пугающе незнакомым. Это не было то привычное, липкое чувство унижения, с которым она научилась жить, продавая свои улыбки или фальшивые слезы ради выживания в новом мире. Нет, эта боль была стерильно чистой, острой, как скальпель хирурга. Боль женщины, которую не просто отвергли — её вычеркнули из уравнения, словно досадную кляксу на полях истории. Она стояла посреди его кабинета — огромного, подавляющего своим имперским величием, — и боялась моргнуть, зная, что если закроет глаза, слезы прорвут плотину. На губах застыла немая мольба, так и не оформившаяся в звук. Единственным, что нарушало эту могильную тишину, был бешеный, оглушающий стук её собственного сердца и шум крови, закипающей в венах. Блейз даже не удостоил её взглядом. Он был всецело поглощен изучением пергаментов, разложенных перед ним с идеальной геометрической точностью, словно Лаванда Браун была пустым местом, бесплотным призраком, которого он давно изгнал из своей памяти. Лаванда прочистила горло. Звук вышел жалким, дребезжащим, и она возненавидела себя за эту ничтожную слабость. — Ты меня слышишь? — спросила она, повышая голос, который предательски сорвался на визгливую ноту. Блейз не шелохнулся. Ни один мускул не дрогнул на его точеном лице. — Ты меня слышишь?! — закричала она, не в силах больше сдерживать рвущуюся наружу истерику. Реакция была мгновенной и пугающей. Блейз резким, змеиным движением швырнул перо на стол. Чернила брызнули черными, как нефть, кляксами, марая безупречную белизну документов. — Что?! — рявкнул он, наконец поднимая голову. Его темные глаза, обычно холодные и насмешливые, сейчас метали молнии. В них не было любви, не было жалости — только чистая, концентрированная ярость человека, которого посмели отвлечь от чего-то важного ради сущего пустяка. Лаванда приросла к паркету, чувствуя, как пол под ногами превращается в зыбучий песок. Рот приоткрылся в немом, удушливом крике, а сердце, казалось, разлетелось на тысячу мелких осколков, царапающих грудную клетку изнутри. В его голосе не было ни крупицы любви, ни тени былого сожаления. Только чистое, незамутненное раздражение. Брезгливость, с какой отмахиваются от назойливой мухи. — Как ты можешь… — прошептала она, давясь горькими слезами. — Как ты можешь так просто отмахиваться от меня? После всего, что между нами было? Она зажмурилась до цветных кругов перед глазами, в отчаянии моля небеса, чтобы он встал. Чтобы подошёл. Чтобы обнял так, как умел только он — властно, до хруста костей. Ей нужно было почувствовать тепло его рук, вдохнуть знакомый, сводящий с ума аромат дорогого одеколона, смешанного с запахом абсолютной власти. Он был нужен ей как воздух, как наркотик, без которого наступает ломка. Мысль о возвращении в ледяную пустоту одиночества была невыносима. Ей было холодно. Смертельно холодно без него. Не паникуй. Только не смей паниковать. Ты не имеешь права позволять ему видеть тебя такой жалкой. Но тело предавало её. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая кислород, колени дрожали. Как жить дальше, если солнце её личной вселенной только что погасло, оставив после себя лишь холодный пепел? — Я занят, — бросил он ледяным тоном, снова берясь за перо, всем своим видом показывая, что аудиенция окончена. Это демонстративное безразличие резало больнее любого Круциатуса. Его голос был гладким и холодным, как надгробный камень под дождем. Лаванда почувствовала, как в груди закипает волна черной истерики. Захотелось разнести этот кабинет в щепки. Схватить тяжелое хрустальное пресс-папье и швырнуть его в это красивое, непроницаемое лицо. Кричать, пока не лопнут связки. Заставить его проснуться. Заставить увидеть, что он своими руками душит всё живое, что ещё оставалось между ними. Он не видит. Он слеп к моим слезам. Ему плевать, что мои мечты прямо сейчас рассыпаются в прах у его ног. Я люблю тебя, Блейз! Люблю до боли, до унижения! Зачем ты это делаешь? Руки онемели от могильного холода, идущего изнутри. — Я только хочу поговорить… — начала она, и голос её жалко дрогнул, сорвавшись на всхлип. Темные глаза Блейза полыхнули опасным огнем. Он медленно, хищно поднялся, опираясь ладонями о столешницу, и обошёл стол, надвигаясь на неё темной, подавляющей массой, как грозовая туча. — Разговоры, разговоры, разговоры! — выплюнул он, и каждое слово было пропитано ядом. — У тебя всегда всё сводится к тому, чего хочешь ты, не так ли, Лаванда? К твоим капризам, твоим чувствам, твоей драме? Это была не просто отповедь — это была пощечина. Жестокая, незаслуженная. Горячие слезы снова хлынули из её глаз, обжигая щеки. — Дело не во мне! — выкрикнула она, и в этом крике смешались гнев раненого зверя и отчаяние умирающего. — Дело в нас! В наших отношениях! Разве ты не видишь? Разве для тебя это ровным счетом ничего не значит? Блейз смотрел на неё с выражением ленивого, скучающего превосходства, будто наблюдал за бьющейся о стекло мухой. — Мы уже обсуждали это, — отмахнулся он небрежным жестом. — Я сказал тебе открытым текстом: всё изменилось. Правила игры переписаны. Либо ты принимаешь их и своё новое место в них, либо — дверь там. Никто тебя здесь насильно не держит. Кровь мгновенно отхлынула от лица Лаванды, оставив его мертвенно-бледным. Ноги предательски подогнулись. Нет. Нет, он не может говорить это всерьёз. Это какой-то кошмар. Я не смогу без него дышать. Я просто исчезну, растворюсь в этой серой реальности. — А… а как же Дейзи? — пролепетала она, судорожно цепляясь за последнюю, самую тонкую соломинку. — А тот факт, что я не могу просто так взять и… Он оборвал её безжалостно, на полуслове, как палач обрывает жизнь: — Ты можешь делать всё, что взбредет в твою хорошенькую пустую головку. И ты это прекрасно знаешь. Не оскорбляй мой интеллект, разыгрывая эту дешевую мелодраму про «деву в беде». У тебя есть всё, о чём ты когда-либо смела мечтать, и даже больше. Разве не так? Он сделал неопределенный жест рукой, словно великодушно даруя ей свободу уйти на все четыре стороны. — Так ли тебе на самом деле нужна ещё эта… — он брезгливо поморщился, подбирая слово, будто пробовал на вкус что-то протухшее, — …штука между нами? Лаванда задохнулась, словно её ударили в солнечное сплетение. То, как он назвал их любовь — «эта штука», с таким нескрываемым пренебрежением, словно говорил о грязной тряпке, — разбило её окончательно. Несколько тихих слов уничтожили её душу эффективнее, чем десяток проклятий. Как ты можешь? Как ты можешь быть таким чудовищно жестоким? Почему ты смотришь на меня как на пустое место, как на ничтожество? И почему, Мерлин, почему я всё ещё люблю тебя до дрожи в коленях? Она чувствовала себя грязной. Использованной. Хуже, чем в те беспросветные времена, когда ей приходилось торговать своим телом, чтобы выжить. Тогда она отдавала лишь оболочку, сохраняя душу неприкосновенной. Сейчас она добровольно вырвала из груди сердце и вложила ему в руки, а он швырнул его обратно, в грязь, предварительно вытерев об него ноги. И самым страшным, самым невыносимым было то, что он был прав. Абсолютно, убийственно прав. У неё действительно было всё. Роскошные шелковые платья, от стоимости которых захватывало дух. Огромный дом, больше похожий на дворец. Дейзи училась в самой престижной школе страны. Перед Лавандой Браун распахивались любые двери, ей кланялись, ей льстили, ловили каждое её слово. В самые темные, голодные ночи своего прошлого она молилась именно об этом. Но сейчас, стоя в этой золотой клетке, она с ужасающей ясностью поняла: цена оказалась непомерной. Вопреки всему, несмотря на унижение и холод, Лаванда понимала с пугающей, звенящей ясностью: её сердце билось по-настоящему только в объятьях Блейза Забини. Она носила его кольцо, носила его фамилию, но в глубине души знала — для него она стала ничем. Досадной помехой. Лишней деталью, скрипящей в его безупречно отлаженном механизме власти. Горькая, ядовитая ирония обожгла горло: она была в тысячу раз счастливее годы назад, когда дрожала от страха в грязной каморке в Паддингтоне, прячась от ищеек Министерства. Тогда она была всего лишь беглянкой, шлюхой, влюбившейся в министерского чиновника. Но она была живой. Она была любимой. А теперь она была… Никем. Роскошной пустотой, завернутой в дорогой шелк. Я — ничто. У меня есть всё, о чем можно мечтать, и у меня нет ничего, ради чего стоит жить. Ей хотелось завыть раненым зверем от этой чудовищной несправедливости. Ей хотелось схватить его за плечи и трясти, пока из него не вылетит эта ледяная маска. Вернуть того Блейза, в которого она влюбилась без памяти! Куда он исчез? Почему эта проклятая война сожрала не только их врагов, но и его душу, оставив вместо человека пугающую тень — холодную, расчетливую и безжалостную? Внезапно пальцы Блейза сомкнулись на её предплечье. Хватка была стальной, почти ломающей кости, но Лаванда даже не моргнула. Эта физическая боль была лишь комариным укусом по сравнению с тем адом, что бушевал у неё внутри. — Ты позволишь мне наконец поработать? — процедил он сквозь зубы, и в этом спокойствии было больше угрозы, чем в крике. — И ты… ты правда пойдешь сегодня? — выдавила она. Голос дрожал и ломался, как тонкий лед, отказываясь повиноваться хозяйке. — На гала-вечер в честь открытия клиник Долгопупса? В его взгляде, лениво скользнувшем по её заплаканному лицу, больше не было даже той ледяной деловитости. Только откровенное, неразбавленное презрение. — Ты планируешь пойти? — продолжила она, заикаясь, отчаянно пытаясь поймать его взгляд, найти там хоть тень прежнего тепла. — Я думала… я помню, ты говорил, что вся эта благотворительная затея — чушь собачья… Он перебил её снова — резко, грубо, словно смахнул со стола мусор. — Это и есть чушь! — рявкнул он, и в его глазах на мгновение вспыхнул тот самый маниакальный, лихорадочный блеск, от которого у неё всё леденело внутри. — Но как это будет выглядеть, если меня там не будет? Включи мозг хоть на секунду, Лаванда! Подумай своей головой! Он отшвырнул её руку с такой силой, что она пошатнулась, едва удержав равновесие на высоких каблуках. — Долгопупс — набитый дурак, а его жена — ходячая катастрофа! Но я не могу позволить себе не прийти туда, где будет весь свет общества. Это политика, Лаванда, а не твои девичьи фантазии. Лаванда прикусила язык до крови, ощущая металлический вкус на нёбе. Она знала: сейчас лучше молчать, иначе хрупкие остатки её мира рухнут окончательно. Новый Министр, этот нелепый Долгопупс, действительно вёл себя странно для политика — он советовался, он слушал, он был пугающе человечным. Совсем не таким, как прежние безликие марионетки власти. Копаясь в школьных воспоминаниях, она не могла найти в том неуклюжем мальчишке с жабой ни единого намека на лидера. И всё же он был там, на вершине Олимпа. А она барахталась здесь, внизу, в грязи, тщетно пытаясь собрать осколки своей рассыпающейся в прах жизни. «Если бы только Блейз…» — мысль оборвалась, не успев оформиться. Если бы Блейз что? Снова стал прежним? Этому не бывать. Она знала это так же точно, как то, что солнце встает на востоке. И от этого знания хотелось кричать. — Поверить не могу, что этот жалкий неудачник занял пост Министра, прекрасно зная, что его потолок — копаться в навозе с мандрагорами! — рявкнул Блейз, расхаживая по кабинету как тигр в тесной клетке. — Будь я на его месте, все эти недобитые Пожиратели Смерти были бы уже кормом для червей! Перебиты, как больные псы! А он? Мягкосердечный идиот, играющий в милосердие! Ярость клокотала в нём, вздувая вены на висках, делая его лицо пугающе красивым и искаженным одновременно. — А теперь эта пустоголовая кукла, которую он называет женой, лезет со своими… Он резко осёкся, его взгляд скользнул по Лаванде сверху вниз — холодный, оценивающий, как у скупщика краденого перед сделкой. — Надень синее платье, — бросил он, словно отдавал приказ нелюбимой служанке. — То, с кружевом на спине. Она не успела отстраниться. Его ладонь опустилась на её щеку — не ласково, а унизительно грубо, как похлопывают по холке породистую кобылу перед торгами. — Тебе идёт синий цвет, — бросил он через плечо, уже направляясь к выходу. Лаванда осталась стоять посреди огромного кабинета, слушая, как за ним с грохотом захлопывается тяжелая дубовая дверь. Звук был громким, окончательным. Как удар молотка, забивающего последний гвоздь в крышку её гроба. Ноги подкосились, превратившись в вату. Она рухнула на колени прямо на ледяной мрамор пола, зажав рот дрожащими ладонями, чтобы заглушить рвущиеся из груди рыдания. Слёзы текли беззвучно, горячие, солёные и абсолютно бесполезные. Её жизнь превратилась в изощренную насмешку. Любовь, которую она так бережно, как святыню, хранила в сердце все эти годы, ровным счетом ничего не значила для человека, которому она отдала всё, до последней капли. Для него она была в лучшем случае досадной помехой, красивым аксессуаром, который приходится терпеть ради приличия. А в худшем… Она боялась даже думать о том, кем она была для него в худшем случае. И это причиняло боль. Боль такую острую, физически невыносимую, что хотелось просто перестать дышать, чтобы это наконец прекратилось.

***

Мерцающие свечи в холле отбрасывали на стены длинные, пляшущие тени, когда Гермиона подошла к Невиллу. Её руки привычным, отточенным движением потянулись к его воротнику, чтобы поправить галстук-бабочку — жест, ставший для них почти священным ритуалом перед выходом в свет. — Этот оттенок темно-синего тебе невероятно идёт, — произнёс он, глядя на неё с той обезоруживающей, тихой нежностью, от которой у неё всегда болезненно сжималось сердце. — Впрочем, ты в любом цвете затмеваешь звезды, милая. Её собственное платье из тяжелого, струящегося атласа цвета ночного неба облегало фигуру, словно вторая кожа, подчеркивая каждый изгиб. Лиф, расшитый мириадами крошечных черных бусин, мерцал в полумраке, напоминая карту созвездий, по которой можно было бы проложить путь в другую вселенную. — Ты мне льстишь, — мягко улыбнулась Гермиона, приподнимаясь на цыпочки, чтобы оставить на его щеке поцелуй, легкий, как крыло бабочки. Она наклонилась за своим клатчем, лежащим на консольном столике, и тень тревоги пробежала по её лицу. — Невилл, ты абсолютно уверен, что хочешь пойти? Эти клиники были моей инициативой. Я прекрасно справлюсь одна, если ты не хочешь терпеть всю эту помпу. Я же знаю, как ты ненавидишь светские рауты и толпу. Невилл улыбнулся — той самой мудрой, немного печальной улыбкой, которая появилась у него после войны, — и накинул на плечи длинное парадное пальто с серебряными застежками. — Иногда мне кажется, ты забываешь, что я Министр магии, Гермиона. Публичность — это не выбор, это часть контракта, который я подписал с этим миром, нравится мне это или нет. Она выпрямилась, глядя ему прямо в глаза. — Я никогда не забываю. И нет в Британии человека, который подходил бы для этой роли лучше тебя, — произнесла она с твердой уверенностью, вкладывая свою ладонь в его теплую, широкую руку. Его пальцы тут же переплелись с её, даря ложное, но такое желанное ощущение безопасности. Они прошли по гулкому, пустому коридору, где эхо их шагов звучало как отсчет времени, и спустились по широкой мраморной лестнице к огромному камину в главном зале. Изумрудное пламя уже ревело в очаге, жадно облизывая почерневшую решетку, готовое перенести их в центр всеобщего внимания. Гермиона мягко сжала его локоть, останавливая за шаг до огня. — Невилл. Он обернулся, вопросительно приподняв бровь. Гермиона сделала глубокий, судорожный вдох, собирая всю свою гриффиндорскую храбрость в кулак. — Спасибо. Спасибо, что согласился помочь Пэнси Паркинсон. Вопреки всему. Невилл издал тяжелый, шумный вздох, словно сбросил с плеч невидимый, но неподъемный груз. — Я бы хотел, чтобы ты рассказала мне всё, чего я не знаю, Гермиона. Всю правду. У меня такое чувство, что я вижу лишь верхушку айсберга, а под водой скрывается что-то, способное потопить нас всех. Кровь мгновенно отхлынула от её лица, оставив его белым, как мел. Она возблагодарила небеса за спасительный полумрак, скрывший её предательскую бледность. Знал бы ты правду, мой дорогой, честный Невилл… Был бы ты так же добр, если бы знал, что за всем этим стоит тень Драко Малфоя? Что каждое мое решение, каждый мой шаг продиктован не милосердием, а отчаянной, безумной попыткой спасти того, кого ты считаешь врагом?  На долю секунды в его всегда мягком голосе прорезалась непривычная, звенящая нотка настойчивости: — Что на самом деле произошло между вами двумя? — Я не могу, Невилл, — прошептала она, чувствуя, как голос предательски ломается, превращаясь в шелест. — Я не буду об этом говорить. Это прошлое. Я похоронила его. Невилл посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом, в котором читалось не только понимание, но и затаенная боль. А затем обреченно выдохнул: — Ладно. Зеленое пламя в камине гудело, набирая силу, готовое поглотить их в любую секунду. — Послушай, — он развернулся к ней всем корпусом, став неожиданно серьезным и собранным, словно перед боем. — Ты моя жена. И если… если ты искренне веришь, что мы должны помочь ей и тем… другим… Значит, мы это сделаем. Гермиона закусила губу до крови, чтобы сдержать рвущийся наружу стон. — Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя обязанным… — Я уже говорил тебе, — мягко, но с той непоколебимой твердостью, которой он научился за годы войны, перебил он. — Я помогу тебе с этим. Не потому что должен, а потому что сам этого хочу. Это правильно, Гермиона. Просто правильно. Она выдохнула, чувствуя, как стальные тиски напряжения, сжимавшие её последние дни, немного ослабевают. Она положила голову ему на плечо, вдыхая успокаивающий, родной запах его мантии — смесь редких трав, старого пергамента и того неуловимого аромата дома, который был только у него. В тайне она надеялась, что его уверенность усмирит бурю в её собственном сердце. Она уже призналась себе: судьба этих сломленных, загнанных в угол людей потрясла её до глубины души. Теперь пути назад не было. Она обязана помочь. Она лишь молилась всем известным богам, чтобы это решение не стало роковой ошибкой, которая утянет их всех на дно. Невилл нежно, почти невесомо заправил выбившуюся прядь её каштановых волос за ухо. — Мы переправим их быстро, Гермиона. Тихо. Ни одна живая душа не узнает. — Я знаю, — прошептала она, не поднимая глаз. — Спасибо. — Я никогда тебя до конца не пойму, — с грустной, всепрощающей улыбкой произнес Невилл. — Но я люблю тебя. — И я тебя люблю. Его поцелуй был теплым и до боли знакомым, но даже он не смог унять ледяной хаос в её душе. На мгновение во всем мире остался только гул магического огня и стук её лживого сердца. — Только пообещай мне одну вещь, — сказал Невилл с легким, нервным смешком, пытаясь разрядить обстановку. — Ни слова Блейзу. Если он узнает… — Мерлин упаси! — Гермиона рассмеялась, но смех вышел ломким, стеклянным. Она боялась даже представить себе ярость Забини, узнай он, что сам Министр магии лично покрывает беглых Пожирателей. — Я могила. Она улыбнулась мужу, привычным движением натягивая на лицо маску уверенности и светского блеска. — Ты готов? Нам пора. Не будем заставлять твою обожающую публику ждать. Невилл слегка покраснел, и Гермиона почувствовала острый укол нежности: хоть что-то в этом новом, страшном мире осталось прежним. Но в глубине души она знала правду: всё остальное изменилось безвозвратно. И они сами — больше всего.