Багровый луч надежды

Ненавязчивая музыка струилась по залу, позволяя гостям вести беседы вполголоса. Гермиона старалась двигаться как можно более плавно в неловких, но надежных объятиях Невилла, когда двустворчатые двери распахнулись, разрезая приглушенный гул голосов, и в зал вошел Блейз Забини. Под руку он вел Лаванду Браун. При виде бывшей одноклассницы сердце Гермионы споткнулось. Образ Лаванды был неотделим от воспоминаний о той ночи, когда Отчуждение горело, и воздух был густым от дыма и отчаяния — о ночи, которую она тщетно молила память отпустить. Сколько бы официальных приемов она ни посетила с Невиллом, Блейз всегда приходил один. Это было странно, но в Командире Забини все было странно. Но эта Лаванда была другой. Платье цвета королевской синевы, волосы, ловившие свет люстр, бриллиантовые гребни — все это было лишь фоном для главной перемены. С ее лица исчезла та голодная острота, что так запомнилась Гермионе. Ее место заняла спокойная, почти сытая безмятежность. На одно долгое мгновение Гермиона не могла отвести взгляд, а когда, наконец, смогла, мысленно прошептала: «Пусть она будет счастлива». Ей хотелось подойти, но долг держал ее рядом с Невиллом, которого, словно мотыльки, летящие на пламя, облепляли чиновники. Она знала, как он ненавидит эти разговоры, и оставалась его молчаливым якорем. Выжидая, она невольно наблюдала за парой. Они смотрелись на удивление гармонично. Блейз Забини не искал внимания, но оно само находило его, притягиваясь к его темной, молчаливой стати. В нем была опасная, врожденная притягательность, и Гермиона легко могла понять, почему Лаванда попала в его сети. Его безупречный черный костюм сидел на нем, как вторая кожа или, скорее, как броня. Он всегда выглядел так, будто за этой непроницаемой маской скрывается нечто иное. Разум твердил Гермионе, что причин для неприязни нет. Он спасал маглорожденных. Он сыграл ключевую роль в падении Отчуждения. Драко ему доверял. Но инстинкты, обостренные войной и страхом, кричали об обратном. В его облике было что-то от хищника, затаившегося в самом центре мирного праздника. Его темные, почти черные глаза не отдыхали; они скользили по толпе с цепким, оценивающим вниманием. Словно он все еще был на охоте. Но за кем? При этой мысли у нее похолодело в груди. Она теснее прижалась к Невиллу, прячась от взгляда Блейза, застывшего на краю толпы. Она подумала о Пэнси, о Драко, обо всех, кого она теперь укрывала, и задалась вопросом, как поступил бы Командир Забини, если бы узнал. Лучше ему никогда не знать. Танец закончился. Невилл, почувствовав, как Гермиона напряглась, мягко сжал ее руку и проследил за ее взглядом, задержав его на неподвижной фигуре Блейза. — Странный он, — тихо произнес Невилл, когда они отошли в сторону. Она лишь кивнула. Странный. Слишком мягкое слово. Лишь час спустя, у стола, уставленного изысканными десертами, она столкнулась с ней лицом к лицу. Их руки одновременно потянулись к одному и тому же шоколадному эклеру. Гермиона подняла глаза и замерла. Издалека Лаванда казалась почти счастливой. Вблизи все было иначе. — Лаванда. Гермиона удивилась, как трудно ей оказалось просто улыбнуться. — Гермиона. Странная, неловкая пауза повисла между ними. Гермиона отчаянно пыталась подобрать слова, ошеломленная этой встречей, но блондинка, казалось, не разделяла ее чувств. Ее лицо было тревожно спокойным, почти безжизненным. — Прошло столько времени, — наконец выдохнула Гермиона. — Ты прекрасно выглядишь. Голубые глаза Лаванды на мгновение сфокусировались на ней. — Ты тоже. Ее слова, как и взгляд, были пусты. Гермиона не была уверена, не сходит ли она с ума, но в голосе Лаванды ей послышалась едва уловимая нотка застарелой обиды. — Я… я часто думала, что с тобой стало… после, — почти прошептала она. Почему-то в этом новом, сияющем мире само слово «поселение» казалось грязным, неуместным. — Я рада, что ты… в порядке. Лаванда бросила короткий взгляд в сторону мужа, все так же неподвижно стоявшего у стены. Лицо ее на мгновение стало жестким, непроницаемым. — Да. — В этом единственном слове было столько льда, что Гермиона невольно поежилась. — Бойся своих желаний, Гермиона. — Ее слова, тихие и ледяные, ударили наотмашь. — Впрочем, тебе ведь этого не понять, правда? Прежде чем Гермиона успела ответить, Лаванда вдруг улыбнулась — слишком широко, слишком ярко. — Но почему мы говорим обо мне? Посмотри на себя! Жена Министра! Кто бы мог подумать? Ты вообще в это веришь? Ее взгляд впился в глаза Гермионы с такой силой, что та была вынуждена отвести свой. — Никогда не могла бы и подумать, да, — призналась она. — Мы с Невиллом… мы снова встретились задолго до всего этого. — Понятно. Лаванда сделала шаг ближе, и ее голос упал до заговорщицкого шепота. — А что насчет Драко? Сердце Гермионы пропустило удар. — А что с ним? — Он бросил тебя? В ее голосе звучала ядовитая сладость фальшивого сочувствия, и теперь Гермиона знала — ей не показалось. Она почувствовала, как кровь отхлынула от ее лица. В голове забили все колокола. — Он умер, — ложь сорвалась с губ прежде, чем она успела подумать — холодная, отточенная, спасительная. Молчи. Что бы ты ни хотела сделать, молчи. Голубые глаза Лаванды, казалось, разбирали лицо Гермионы на части, прежде чем она произнесла, растягивая слова: — Какая жалость, когда любовь умирает вот так. Не правда ли? Гермиона почувствовала себя прибитой гвоздями к месту. Ей казалось, что Лаванда не просто видит ее насквозь — она читает ее мысли, и волна ледяной паранойи подкатила к горлу. Собрав волю в кулак, она вскинула подбородок. — Да. Но я рада, что тебя такая участь миновала. Глаза Лаванды едва заметно сузились. За маской безразличия Гермиона увидела, как напряглись ее скулы, прежде чем на ее губах вновь расцвела ядовито-сладкая улыбка. — Что ж, значит, судьба уберегла нас обеих. Ты, очевидно, смогла пойти дальше. Ее взгляд скользнул к Невиллу, и Гермиона заставила себя сохранить внешнее спокойствие, хотя внутри уже все сжималось от дурного предчувствия. — Да. — И у тебя есть сын? Гермиона мысленно вздохнула. Жена Министра — публичная фигура. — Да. Лео. — Значит, мы обе теперь матери, — она сделала паузу, выверенную и жестокую. — Поразительно, правда? Где мы обе сейчас… учитывая, где мы были. — Мы делали то, что должны были, Лаванда. Прошлое не имеет значения. — Гермиона наклонилась ближе, инстинктивно пытаясь укрыть их разговор от чужих ушей. Лаванда рассмеялась — тихо и радостно. — Правда? Тогда Невилл, должно быть, знает, да? Ведь если прошлое не имеет значения… — Она с абсолютно безмятежным видом выбирала десерт. — Блейз знает, кем я была, — небрежно закончила она. — А Невилл… он знает, что ты была шлюхой Пожирателя Смерти? Вопрос не был угрозой. Он был произнесен почти лениво, и от этого становилось только страшнее. — Прости, если ставлю тебя в неловкое положение, — продолжила Лаванда, явно наслаждаясь эффектом. — Мы с Блейзом так давно это обсуждали. Я, полагаю, просто забываю, что другие захотят скрыть эту часть своей жизни. Эту грязь. Знаешь, учесть грязнокровной шлюхи. — Ее глаза блеснули, когда она взяла маленькую шоколадную конфету. — Но Невилл, конечно, все понимает. Он ведь такой хороший человек. На мгновение лицо Лаванды расплылось, потеряло фокус. Гермиона смотрела на нее, отказываясь верить своим ушам. — Ты мне угрожаешь? — ее голос был тихим, но в нем звенела сталь. Лаванда моргнула так невинно, как ребенок. — С чего бы мне это делать? По венам Гермионы разлился ледяной гнев, смешанный с бессилием. — Невилл не знает. Ему и не нужно. Прошлое должно оставаться в прошлом. Ложь. Все это была ложь, продиктованная страхом. Что, если он не поймет? Что, если они узнают о Драко? Она не смела даже думать об этом. Лаванда понимающе кивнула, и в ее голосе было столько притворного сочувствия, что у Гермионы свело зубы: — Конечно, ты права. Если бы Блейз не знал, я бы, наверное, тоже ему не сказала. Гермиона внезапно и остро пожалела, что вообще подошла к этому столу. — В твоей ситуации все еще деликатнее, — мягко продолжила Лаванда, оказавшись еще ближе. Их разделяли считанные дюймы. Сладкий, удушливый аромат сирени, исходивший от ее волос, казалось, проникал под кожу, вызывая тошноту. — Твой муж — Министр магии! — Она издала тихий, глупый смешок. — Представь, что подумают люди, если узнают, что его жена… продавалась Пожирателю Смерти. А твой сын? Он поймет? Горячая, слепая волна стыда обожгла ей глаза. Она отшатнулась, сдерживая рвущееся из груди рыдание. — Ты… стерва, — прошипела она, и в этом единственном слове было все ее отчаяние. — Оставь прошлое в покое. На губах Лаванды расцвела ядовитая ухмылка. — Посмотри в зеркало, Гермиона. По крайней мере, я не притворяюсь тем, кем не являюсь. Я давно приняла свою участь, а не пытаюсь драпировать свое грязное прошлое в шелка новой жизни, в благородство мужа и в лицемерную благотворительность! — Я пытаюсь помочь! — выкрикнула Гермиона. — Ты пытаешься отмыться от прошлого! — отрезала Лаванда. — Так вот, знаешь что? От такого не отмыться. — Оставь меня в покое! — Можешь не сомневаться, — она отступила, и на ее лице застыло гадливое выражение. — Но помни, Гермиона. — Ее голос упал до ледяного шепота. — Тайное всегда становится явным. Повисла ужасная, звенящая тишина. А затем Лаванда улыбнулась — светлой, невинной улыбкой. — Было приятно снова тебя увидеть. Желаю тебе всего хорошего. Мы обе этого заслуживаем. После всего, что было. Гермиона осталась стоять у десертного стола, опустошенная и напуганная, наблюдая, как Лаванда, легкая и беззаботная, растворяется в толпе, возвращаясь к своему мужу. Ее слова, ее всезнающий взгляд — все это отпечаталось в сознании, как клеймо. Яд уже был в крови, и панацеи не существовало. И Невилл так и не понял, почему той ночью она отказалась лечь в их общую постель. Он нашел ее спящей на узкой кушетке у кровати Лео, свернувшуюся калачиком, словно раненый зверек, ищущий убежища. Наутро она даже не вышла, чтобы проводить его на работу. Новая, невидимая стена выросла между ними, и он не знал, как ее разрушить.

***

На следующий день они стояли на вершине холма, ведущего к каменному дому. Солнце заливало ярким, безжалостным светом и траву под ногами, и темные кирпичные стены, и сомнения, что терзали ее душу. Яд, впрыснутый в кровь словами Лаванды, все еще отравлял мысли. — Мама, денек будет жаркий, да? Гермиона опустила взгляд. Лео смотрел на нее снизу вверх, и в его серых глазах плескался солнечный свет. — Кто так говорит? — Папа говорит. Слово «папа» было крошечным, но острым осколком стекла, вонзившимся прямо в сердце. Гермиона знала, что позволяет сыну жить во лжи, что сама же эту ложь и сотворила. Она заставила себя сделать глубокий вдох. Невилл уехал на два дня. Сейчас или никогда. Драко заслуживал увидеть своего сына, хотя бы раз, на тот случай, если другого шанса не будет. Но как она могла рисковать жизнью Лео? Вся ирония была в том, что этот новый, отвоеванный мир стал для них не спасением, а клеткой, где шансов на совместное будущее было еще меньше, чем в хаосе войны. А был ли у них вообще хоть какой-то шанс? Даже мысль о том, что Лаванда и Блейз вместе, больше не приносила утешения. Теперь это было предостережением. В глубине глаз Лаванды она видела не счастье, а выжженную пустыню отчаяния. Неужели со временем то же самое случилось бы и с нами? Может быть, мы все сделали неправильно? Она посмотрела на свою руку, сжимавшую ладошку сына. Золотой ободок на ее пальце, кольцо Невилла, вспыхнуло на солнце, как укор. Но как это могло быть правильным, если самая большая часть ее сердца все еще принадлежала мужчине, что прятался в доме перед ней? Ей вдруг невыносимо захотелось вернуться в прошлое. Она скучала по Рону, чья любовь была такой простой и понятной. Скучала по своим родителям, по Луне, по невинности школьных дней. Ей не хватало того мира, который им всем обещала победа. — Мама, — Лео настойчиво потянул ее за руку, выдергивая из вязкого болота воспоминаний. — Что мы здесь делаем? Гермиона опустилась на колени перед сыном, и улыбка, которую она ему подарила, была хрупкой, как тонкий лед. — Помнишь, ты здесь учился летать? Я подумала, мы могли бы устроить пикник. Хочешь? Лео не ответил. Его взгляд был прикован к дому, возвышавшемуся над ними. — Мам, в этом доме кто-то есть. Он смотрит на нас. У Гермионы на мгновение перехватило дыхание. Она проследила за его взглядом, ища в темных окнах движение, пару серых глаз, но не увидела ничего. — Что ты имеешь в виду, милый? — мягко спросила она, протягивая ему его игрушечную метлу. — Призраки, — с важным видом пояснил он. — Альбус мне рассказывал. — Альбусу не следовало рассказывать тебе страшилки. — Это вовсе не страшилки! Мне нравится! Она взяла его за руку и повела вверх по склону. — Но ты же знаешь, что это всего лишь выдумки, правда? Лео на мгновение задумался. Гермиона тем временем выбрала место под старым дубом и одним резким, почти злым взмахом палочки расстелила на траве клетчатый плед. Когда она повернулась к сыну, он все так же смотрел на дом. — А я верю в привидений, мама. Гермиона тоже посмотрела на дом. Гермиона тоже взглянула на дом. Идеальная кирпичная кладка, высокие, чистые окна… все, кроме одного. Крайнее слева было распахнуто настежь. Этот темный прямоугольник в безупречном фасаде создавал тревожное ощущение, будто за ними наблюдают. Драко. Ты нас слышишь? Она невольно поежилась и снова сосредоточилась на Лео. — И призраки тебя не пугают? — Нет. Призраки бывают добрыми. Джеймс говорит, что его папа — призрак. Гермиона удивленно приподняла бровь, любуясь логикой детского ума. — Правда? — Да, мам! Призраки — это просто люди, которые уже умерли. Он снова смотрел на дом, а Гермиона в этот момент смотрела только на него. С каждым днем он все больше походил на отца, особенно сейчас, когда с важным видом «учил» ее тому, что она и так знала. То, как загорались его глаза, как на губах появлялась тень самоуверенной ухмылки… В этом он был вылитый Драко, и от этого сходства у нее мучительно сжалось сердце. — Альбус говорит, что добрые призраки присматривают за такими, как мы. За ним присматривает Дамблдор. И тот, другой… Серев… — Северус? — Да. Он. — Может быть, — улыбнулась она, и улыбка эта была хрупкой. Она начала доставать из корзины еду, а Лео не сводил с дома задумчивого взгляда. — Лили говорит, что мой настоящий папа, который умер, за мной присматривает. Воздух застыл в легких. Мир на мгновение сузился до этих невинных, жестоких слов. Он здесь, мой мальчик. Он прямо там, за этим окном, и его сердце сейчас разрывается так же, как мое. Он не мертв. Он просто… потерян для нас. — Он совершенно точно за тобой присматривает, — ее голос дрогнул, но Лео, поглощенный своей мыслью, этого не заметил. — А Лили говорит, что за ними еще присматривает мамино семейство ласок. На этот раз она рассмеялась — по-настоящему, и этот короткий, искренний смех был похож на вдох после долгого пребывания под водой. — Думаю, так и есть, — ответила она, принимаясь за сэндвичи. — Что смешного? — Лео уселся на колени, наблюдая за ее руками. — Ничего, милый. — Она отложила нож и раскрыла объятия. — Иди ко мне. Он тут же подался вперед, с готовностью обняв ее за шею. — Только потому, что ты моя мама, — с важным видом заявил он. — Девчонки — гадость. И в этот момент, в том, как он самоуверенно вскинул подбородок, в едва заметной усмешке, в нем на одно мгновение проступил Драко — так отчетливо, что у нее болезненно сжалось сердце. Это было и чудом, и наказанием одновременно — видеть его живую копию и знать, что он сам этого никогда не увидит. — Когда-нибудь ты передумаешь, Лео. — Не-а! — уверенно заявил он, но крепче прижался к ней. Она на несколько секунд задержала дыхание, зарывшись пальцами в его мягкие кудри, а затем отстранилась. — Может, сначала поедим, а потом полетаем? Лео решительно замотал головой. — Сначала полетать! — он вскочил на ноги, полный нетерпения. — Хочу показать этому призраку, что я умею! Она наблюдала за ним с улыбкой, в которой смешались нежность и печаль. Он носился по гребню холма, и каждый его неуклюжий, но упорный взлет на игрушечной метле сопровождался восторженным визгом — звуком таким чистым и незамутненным, что от него мучительно сжималось сердце. Когда первый восторг иссяк, он подбежал к ней, раскрасневшийся и гордый. — Мам, я уже так хорошо летаю, что могу ехать в Хогвартс! Она рассмеялась, но сердце на мгновение болезненно сжалось при мысли о том, что однажды придется его отпустить. — Ты молодец, Лео. Но с Хогвартсом придется немного подождать. — Но Джеймс говорит, что Хогвартс разрушили, потому что взрослые слишком долго воевали. — Он не разрушен, милый. Просто у людей не было времени на школу. — Она вздохнула. — Были дела поважнее. — Эти гадкие Пожира… Слово, даже недосказанное, обожгло, словно клеймо. — Лео Фредерик Этанин! — резко оборвала она его. — Прости, мам, — прошептал он, и его взгляд упал на траву у ног. На мгновение повисла тишина, густая и неловкая. Гермиона заставила себя собраться с мыслями, отгоняя свои собственные тени. — Скоро Хогвартс снова откроется, — ее голос прозвучал на удивление твердо, даже для нее самой. — Теперь, когда война закончилась. Вот увидишь. Все пойдут в школу. И ты тоже, когда подрастешь. Ее спокойная уверенность, казалось, подействовала. Он кивнул на свою метлу. — Можно мне еще полетать? — Почему бы нам сначала не поесть? — мягко предложила она. Он нехотя согласился, и они направились обратно к пледу. Но она не могла не обернуться — что-то заставило ее бросить последний взгляд на дом. И тогда, всего на одно неуловимое мгновение, она увидела. Движение в глубине распахнутого окна. Мелькнувшие в тени платиново-белые волосы. Драко.

***

Вечером, проводив Лео, она осталась одна. Тупая, ноющая боль любопытства — что он подумал? — быстро переросла в нестерпимое желание знать. Через час она уже снова стояла перед домом. Одна. Она вошла внутрь, и ее окутала тишина и прохлада пыльного дома. Она прислушалась к бешеному стуку собственного сердца, а затем прошла по пустому коридору в комнату, где нашла его в первый раз. Он был там. Стоял спиной к ней у распахнутого окна, впуская в комнату прохладный вечерний воздух. Он не обернулся, но она знала, что он ее слышал. Тишина была тяжелой, наэлектризованной. — Ты его видел? — прошептала она. Он резко развернулся. Ярость, которую он, видимо, сдерживал все это время, вырвалась наружу. Одним коротким, злым движением он отшвырнул стул. — Все это время? — его голос был хриплым, полным яда. — Все это проклятое время ты позволяла другому мужчине любить моего сына?! Ее собственная ярость вспыхнула в ответ, ослепляя и оглушая. — Как ты смеешь? — сокрушенно прошептала она. Она пересекла комнату, сама отшвырнув стул со своего пути, и направила на него палочку, уперев ее ему в грудь. — Ты и вправду думаешь, что я знала, что ты жив? — прошипела она. — Думаешь, я намеренно причиняла тебе боль все эти годы?! Ты, мерзкий, эгоистичный ублюдок! Он отшатнулся, и его лицо исказилось от ревности и боли. — Он — моя кровь, Гермиона! Моя и твоя! А он сейчас говорит другому мужчине, что любит его! Он будет обнимать моего сына, наблюдать, как тот растет, становится мужчиной! У тебя есть хоть малейшее представление, что это такое?! Ее гнев, достигнув пика, схлынул, оставив после себя лишь черную, бездонную пропасть горя. Она бросилась на него, впиваясь ногтями в его рубашку, колотя его маленькими, бессильными кулаками. — Ненавижу! — рыдала она, и слезы жгучими ручьями катились по ее лицу. — Ненавижу тебя! Ненавижу! Ее ярость была слепой, физической. С каждым ударом, все более слабым, с ее губ срывались слова, полные яда и боли. — Ты… не имеешь… ни малейшего… понятия… — кричала она сквозь слезы, — …что мне пришлось вынести после того, как ты меня бросил! Силы покидали ее, но она продолжала бить его, словно пытаясь выбить из себя пять лет сдерживаемого горя. — Как ты мог меня оставить? Он перехватил ее запястья, его хватка была почти жестокой. — Гермиона! Я сделал это ради тебя! Потому что я знал, что грядет… Ее рука вырвалась, и звонкая пощечина оборвала его слова, повиснув в оглушительной тишине. — Не смей, — прошипела она. — Не смей лгать. Трус! Ты заставил меня полюбить тебя, а потом просто ушел! И теперь… теперь у тебя хватает наглости злиться?! Ты хоть представляешь, каково это было — жить дальше?! Последние силы покинули ее. Она обмякла в его руках, и вдруг драка закончилась. Ярость схлынула, оставив после себя лишь головокружительное, острое осознание его тела, прижатого к ее собственному, его тепла, его запаха. — Я знаю! — его голос был хриплым от гнева и отчаяния. — Знаю, что было тяжело! Но так было лучше! Она оттолкнулась от него, и ее лицо было бледным от неверия. — Я бы предпочла умереть у тебя на руках, чем провести без тебя эти пять лет. Слова повисли в воздухе, окончательные и бесповоротные. Он выглядел так, словно она ударила его снова, но на этот раз — гораздо сильнее. Он потянулся к ней. — Не трогай меня, — прошептала она, но не сдвинулась с места, позволяя ему прижать ее к холодной стене у окна. Ее лицо горело. Прохладный вечерний воздух, врывавшийся в окно, был бессилен против жара, что поднимался изнутри, когда его тело прижалось к ее. Это было неправильно. Невозможно. Она была замужем. Но разум был бессилен против этого чувства, против памяти тела, которое знало его лучше, чем она сама. — Я так боялся, Гермиона, — его шепот был сломанным, почти беззвучным. — Я был в ужасе от мысли, что уничтожу тебя. Мерлин, да я же Пожиратель смерти! Я лишь хотел взглянуть на тебя. Убедиться, что ты в порядке. Я думал, что я сильный… Она перестала бороться. Ее рука медленно поднялась, и она коснулась его щеки — так, как ей хотелось с самой первой минуты их встречи. — Драко… Он зарылся лицом в ее волосы, целовал лоб, пылающие щеки, и наконец нашел ее губы — не как гавань, а как утопающий находит воздух. — Я люблю тебя, — пробормотал он ей в губы. — Я до сумасшествия люблю тебя. Быть с тобой, Гермиона. Просто быть с тобой… Его слова тонули в поцелуях, отчаянных, голодных, и с каждым из них она чувствовала, как рушится ее оборона. — То, что между нами, — шептал он, — оно сильнее нас. Она почувствовала его руки на своих бедрах, и тело ответило прежде, чем разум успел возразить. Она обвила ногами его талию, прижимаясь еще теснее, стирая последние миллиметры пространства между ними, между прошлым и настоящим. Его пальцы дрожали, когда он потянулся к своим брюкам, и она знала — после всего этого времени, после всей боли и лжи, все, о чем она не смела даже мечтать, сейчас станет реальностью. Невилл. Вина. Все это сгорело, превратилось в пепел. В этот момент не было ничего, кроме него. Она снова была его. — Я не могу без тебя, Драко, — прохрипела она, целуя его подбородок, линию челюсти, вдыхая его запах, который, как оказалось, она никогда и не забывала. — И не надо, — прошептал он ей в губы. — Никогда. Я этого не вынесу. Не было ни ожидания, ни промедления. Лишь несколько мучительных секунд предвкушения, а затем — он был внутри нее, одним резким, неотвратимым движением стирая пять лет разлуки. Она застонала, уткнувшись лицом в его горячую шею. Его имя — единственное слово, что осталось в ее мире — снова и снова срывалось с ее губ. На мгновение они замерли. Застыли. Не смея дышать, не смея двигаться. Время остановилось. Единственным звуком в этой тишине был оглушительный, сбившийся с ритма стук двух сердец. Он стоял неподвижно, чувствуя ее вокруг себя, впитывая этот момент единения, словно он мог стать последним. Она подняла голову и осмелилась посмотреть ему в глаза. И в этот миг все встало на свои места. Лаванда, Невилл, ложь, страх — все это стало далеким, неважным шумом. После пяти лет блужданий по чужой жизни она одним его прикосновением, одним взглядом, снова нашла себя. Снова стала целой. Это было единственной правдой, что имела значение. — Пожалуйста, — ее шепот был молитвой. — Двигайся. Он начал двигаться — медленно, размеренно, и с каждым толчком она чувствовала, как рушатся стены, что она так долго возводила вокруг своего сердца. — Прости меня, — прошептал он ей в губы. — Да. Это единственное слово было и ответом, и прощением, и капитуляцией. У нее никогда не было выбора. Ритм становился все быстрее, все отчаяннее, и она полностью ему поддалась, позволяя ему завладеть не только ее телом, но и душой. То, что между нами, сильнее нас самих. И это была правда. Ужасная. Прекрасная. Эгоистичная. И все же дарующая целостность. Порочная. Спасительная. Он напрягся, вжимая ее в холодную стену, и она застонала, срываясь в пропасть собственного наслаждения, цепляясь за него, как за единственный якорь в этом шторме. Она крепко обнимала его, не желая отпускать, не желая, чтобы этот миг заканчивался. Она снова была дома. Она обрела свой покой.