Багровый луч надежды

Сон бежал от Лаванды. Она лежала в огромной, пугающе пустой постели; золотистые волосы разметались по прохладному атласу подушек, но как она ни старалась, забытье не приходило. Она вслушивалась в далекий, низкий гул магловского Лондона, пробивавшийся сквозь плотно притворенные створки балконных дверей. Шуршание шин по мокрому асфальту, тревожные, рваные гудки где-то на грани слышимости... В редкие мгновения затишья в комнату прорывался лишь шелест ночного ветра, лениво перебиравшего длинные белые гардины. Лаванда перевернулась на бок, спиной к окнам, и судорожно выдохнула, пытаясь вытолкнуть из груди тяжесть. Мысли, словно навязчивая мелодия, вновь возвращали её к вечернему разговору с Гермионой — напряженному, полному затаенной желчи. Откуда в ней эта злость? Лаванда давно оставила попытки искать логику в собственной душе. Все её порывы неизменно приводили к одному: к разбитому сердцу и тому самому одиночеству, которого она страшилась больше смерти. Она добровольно вручила жизнь человеку, не способному любить, и подарила ему дочь, которая, кажется, так и не узнает, что такое настоящее семейное тепло. Возможно, это была не судьба, а лишь неистребимая, въевшаяся в подкорку тяга к саморазрушению. Но почему именно Гермиона? От одной этой мысли внутренности скрутило спазмом, а к горлу подступила горечь. Что Грейнджер может знать о настоящей боли? Разве её имя втаптывали в грязь? Разве ей приходилось торговать собой в подворотнях Паддингтона ради куска хлеба, ради того, чтобы просто дожить до утра? Нет. Лаванда зажмурилась, пытаясь отогнать нахлынувшие воспоминания — искаженные, болезненные, как старые шрамы. Я едва выжила, выкарабкалась из бездны, а она... она вышла за Уизли. Она стала любовницей Драко Малфоя, тогда как меня он брезгливо отверг! Она вздрогнула, испугавшись собственной ярости. Память безжалостно швырнула её в ту дождливую ночь начала лета, когда она впервые встретила Блейза. В ту самую ночь, когда Малфой посмотрел на неё как на пустое место. Неужели я была недостаточно хороша для него? А Гермиона... подошла? Сердце колотилось где-то у самого горла; застарелая обида и зависть, казалось, были единственным топливом, поддерживающим в ней жизнь. Долгое время дом был погружен в мертвую тишину, но вдруг снизу донесся глухой стук. Лаванда резко села в постели; золотой водопад волос рассыпался по спине. Чаще всего Блейз не ночевал дома вовсе, но эта ночь, похоже, стала исключением. После томительной паузы она различила его шаги на лестнице — тяжелые, размеренные, они становились всё громче, всё ближе. Секунду спустя в дверном проеме возник темный силуэт. В густом полумраке спальни он казался сотканным из самих теней. — Блейз... В её голосе звенела не просто мольба — в нём слышалась та унизительная, всепоглощающая нужда, что рождается из безответной любви. Любви, которую она лелеяла годами и которая с каждым его холодным отказом становилась лишь отчаяннее. Он молча пересек комнату и опустился на край кровати, на свою половину. Даже в темноте она уловила холодный, равнодушный блеск его глаз. Мелькнула безумная надежда: может быть, именно сегодня? Может быть, сейчас он протянет руку, коснется её плеча, и этот лед наконец треснет? Она так давно не чувствовала от него ни капли тепла, ни крохи нежности, что эти ощущения стерлись, превратившись в выцветшие фантомы памяти. Война сломала её, но и его она перекроила до неузнаваемости. Того мужчины, в которого она когда-то влюбилась, больше не существовало. Осталась лишь пугающая, хищная красота, скрывающая звенящую пустоту внутри. — Почему ты не спишь? Его голос, чуть охрипший от долгого молчания, прозвучал неожиданно мягко, обволакивающе — точь-в-точь как в её самых сокровенных фантазиях. — Я всегда надеюсь, что ты вернешься. Без тебя мне не найти покоя. Слова эти, полные темного собственничества, повисли в воздухе. И пусть в них сквозила болезненная одержимость, Лаванда знала: он не лжет. Это была его искривленная, эгоистичная, но правда. Её пальцы робко скользнули по прохладному атласу одеяла, ища его руку. Нащупав, она замерла, накрыв его широкую ладонь своей. Сердце пропустило удар — к её облегчению, он не отстранился. Напротив, Блейз повернул голову и впился в неё пристальным, изучающим взглядом, словно пытаясь вычитать что-то на дне её расширенных зрачков. — Я видел тебя сегодня вечером, — произнес он медленно. — Ты разговаривала с Гермионой Долгопупс. Лаванда поспешно опустила ресницы, пряча вспыхнувшее разочарование. Робкий огонек надежды, едва успевший разгореться, тут же погас. Значит, он здесь не ради неё. Дело вовсе не в желании близости. Впрочем, когда оно было в этом? — Я... да, я видела её сегодня, — выдохнула она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Она идиотка. Тишина, последовавшая за этими словами, была плотной и давящей. Лаванда с тоскливой нежностью смотрела на их сплетенные пальцы: её фарфоровая бледность так резко, так красиво контрастировала с его смуглой кожей. Она знала, что отвечать не нужно. В такие моменты Блейз вел диалог лишь с собственными демонами. — Долгопупс такой же идиот, как и его женушка, — пробормотал он, и его большой палец начал медленно, гипнотически поглаживать костяшки её руки. — Вместо того чтобы помочь мне с очищением, этот дурак печется лишь о сохранении хрупкого мира! О каком мире может идти речь, пока живо то, против чего мы так долго боролись? Пока мы не выжжем эту скверну дотла, покоя не будет никому! В густой темноте спальни его голос зазвучал лихорадочно, вибрируя от мрачной, застарелой муки. Это был красивый голос, глубокий и богатый, но Лаванда с горечью осознавала: он поет лишь гимн раздору. С каждой секундой Блейз распалялся всё сильнее, гнев в нём закипал, но он не вставал с постели и, что было важнее всего, не отнимал своей руки. — Он позволил этой женщине завладеть своим сердцем, а я боюсь, что намерения у неё самые дурные. «Странно, — мелькнула у Лаванды отстраненная мысль, — как же мало он знает о Гермионе». Та была из породы женщин, которых хочется ненавидеть просто за их невыносимую правильность, за их стерильную добродетель. Но спорить с Блейзом, когда на него находил этот морок, было всё равно что кричать в бурю. Поэтому она молчала, покорно принимая роль слушательницы, надеясь лишь на то, что эта покорность заставит его остаться. — Она тебе что-нибудь рассказала? — вопрос прозвучал резко, возвращая её в реальность. Его голос стал тягучим и теплым, как загустевший на солнце мед. Лаванда подняла взгляд, и её сердце екнуло: его лицо было всего в паре дюймов от её собственного. — Что ты имеешь в виду? — выдохнула она, завороженная этой внезапной близостью. — Что-нибудь, что намекало бы на происходящее в кабинетах Министерства, — прошептал он, словно делился сокровенной тайной. — Разве ты сам не знаешь? — в её голосе проскользнуло искреннее удивление. — Ты ведь там работаешь. Блейз сжал её руку — резко, почти до боли. — Они мне ничего не говорят! — с раздражением выплюнул он, и медовая сладость вмиг исчезла из его тона. — Они считают, что я должен сосредоточить свое внимание на другом. Он отдернул ладонь, лишая её тепла и того контакта, по которому она так истосковалась. Воздух между ними словно остыл. — Блейз, пожалуйста... — начала она, чувствуя, как внутри всё сжимается от страха потерять этот хрупкий момент. Договорить она не успела: его ладонь легла ей на щеку — властно, собственнически. Это прикосновение заглушило все слова, все сомнения. Она задрожала, молясь лишь об одном: чтобы это мгновение длилось вечно, чтобы он не убирал руку. — Ты знаешь её лучше меня, — прошептал он, наклоняясь еще ближе. — Ты поймёшь, если она что-то замышляет. — Замышляет? Собственный голос показался Лаванде слабым, бессмысленным эхом. Но Блейз был слишком поглощен своей идеей, чтобы заметить, с каким отчаянным обожанием смотрит на него жена. — Ты же знаешь, Невилл Долгопупс на самом деле ничем не управляет. Министерством вертит его жена, — его губы искривились в презрительной усмешке. — И я сильно сомневаюсь в её преданности нашему Единению. В конце концов, не стоит забывать: её погибший любовник был Пожирателем Смерти. Его слова сочились ядом. Лаванда моргнула, вглядываясь в его лицо, искаженное лихорадочным блеском. Как и ты, любовь моя. Как и ты. Эта мысль была чистым безумием, опасной искрой, но она не посмела выпустить её наружу. Страх, что он уберет руку, что снова оставит её одну в холодной постели, был сильнее истины. Без него она была ничем — пустой оболочкой. Лаванда нежно, почти невесомо провела кончиками пальцев по его скуле, прежде чем ответить: — Он... он когда-то был твоим другом. Это напоминание прозвучало мягким шепотом, но наткнулось на глухую стену отчуждения. — Тот, кто не сражается со мной плечом к плечу, мне не друг. О боже. Что же сделало его таким? Лаванда внутренне сжалась. Ей до боли, до крика захотелось свернуться калачиком в его объятиях, спрятаться от всего мира за его широкой спиной. Она была так уверена, так твердо знала: если бы он просто снова полюбил её, всё стало бы хорошо. Исчезла бы эта тьма, эта жестокость. Но... — Друг или нет, — холодно отрезал он, — Драко мертв. Она заметила, как уголок его красивого, чувственного рта дрогнул в холодной усмешке. — Его пытали, — произнес он ровным, бесцветным тоном. — Всего пару месяцев назад. Он жив и знает, где скрываются крысы. Эти мерзкие недобитые Пожиратели. Лаванда отрицательно качнула головой, чувствуя, как внутри поднимается волна отчаяния. Она мечтала лишь об одном: чтобы он замолчал. Чтобы перестал говорить о своей проклятой войне и увидел её — живую, настоящую, стоящую перед ним. Так, как он смотрел на неё в тех редких, полустертых воспоминаниях, которые она хранила как святыню. — Блейз, ты меня не слышишь? — её голос дрогнул. — Он мертв. Это было чистое безумие — эта его черная, гнилостная одержимость «очищением» мира. Абсолютное, совершенное помешательство, которое пожирало его заживо, выжигало изнутри всё человеческое. Лаванда стояла перед ним, беспомощная и жалкая в своей любви, не в силах остановить эту тьму, что уродовала его разум, искажала чувства, превращала мужа в незнакомца. Война ломала всех: кого-то она калечила, в ком-то рождала вечный страх. Но в Блейзе она взрастила тихое, методичное сумасшествие. — Блейз! Он игнорировал её. Его руки лежали в её ладонях тяжелым, безжизненным грузом, взгляд остекленел, устремленный в пустоту. Эта пугающая отстраненность одновременно тревожила до дрожи и вызывала приступ бессильной ярости. — Блейз! — в этот раз в голосе прорезались резкие, требовательные ноты. Его веки дрогнули, словно он очнулся от тяжелого сна. Медленно, с явной неохотой он перевел взгляд с окна, где ветер играл тяжелыми шторами, на искаженное тревогой лицо жены. — Что? — огрызнулся он, и в этом коротком слове сквозило лишь раздражение. — Почему ты меня не слушаешь?! — крик вырвался из её груди сам собой. — Почему ты не хочешь открыть глаза и посмотреть на то, что происходит на самом деле? Почему ты видишь только то, что, черт возьми, хочешь видеть?! Он оставался пугающе, неестественно спокойным. — Я давно перестал понимать тебя, Лаванда. В том, как он произнес её имя — сухо, отчужденно, словно название надоевшей вещи, — было что-то настолько страшное, что ей захотелось завыть. — А как же я? — прошептала она, чувствуя, как по щекам катятся горячие слезы. — Как же наша семья? Всё, о чем мы мечтали? Она судорожно сжала его ладонь, пытаясь вернуть хоть каплю того тепла, что было раньше. — Мы можем наслаждаться этим прямо сейчас, — её голос сорвался на мольбу. — Если бы ты только отпустил прошлое... Если бы только попробовал жить дальше, Блейз. Я хочу этого. И Дейзи... Дейзи нужен отец. Ты нужен нам! Боже, как же ты нужен нам! Ей оставалось лишь молиться, чтобы эти слова пробились сквозь броню его безумия, чтобы хоть что-то в нём отозвалось. Блейз склонил голову набок и посмотрел на неё с холодным, почти научным любопытством. — У тебя есть всё, чего ты когда-либо желала, — произнес он, и в этом утверждении звучал не вопрос, а приговор. Слезы, жгучие и непрошеные, закипели в уголках её глаз. — Нет, — сдавленно простонала она. — Нет, это не так. Не такой ценой. Я хочу нашу семью, Блейз. Мне нужна твоя любовь, живая и теплая. Мне нужно, чтобы ты был... чтобы ты просто был... Слова застревали в горле. Как облечь в них ту зияющую пустоту, что разъедала её душу долгие месяцы? Как объяснить человеку, стоящему на расстоянии вытянутой руки, что ты скучаешь по нему так, словно между вами лежат океаны? Повисла тишина — гнетущая, наэлектризованная, полная невысказанных обвинений. Вдруг Блейз резким движением схватил её за плечи и накрыл её губы своим ртом — жестко, требовательно, почти грубо. Он вжимался в неё, жадно забирая то, что считал своим по праву, в то время как внутри Лаванды всё сжималось в беззвучном плаче. Вместо единения она чувствовала лишь пустоту; вместо страсти — холодное увядание чего-то важного, что умирало в ней прямо сейчас. Когда он наконец отстранился, оба тяжело дышали, но воздух между ними был отравлен. — Ты ищешь то, чего никогда не теряла, — прошипел он ей в лицо, и она с ужасом увидела в его глазах смесь детской обиды и ледяного безумия. — И это ты говоришь, что я изменился? Его смешок прозвучал как змеиное шипение, от которого мороз пошел по коже. — Посмотри на себя, Лаванда. Ты так долго жаждала меня, а теперь, столкнувшись с моей истинной сутью, в ужасе отшатываешься. Ты пытаешься найти человека, которого никогда не существовало. Ты выдумала меня! — Ты изменился! — вскрикнула она сквозь слезы, всё ещё чувствуя на губах пугающий жар его поцелуя. — Ты не... — Я тот, кто я есть, — оборвал он её, и голос его лязгнул сталью. — Смирись с этим. Он развернулся и вышел, оставив её одну в спальне, где единственным звуком остался вой ночного ветра за окном. Но покоя в своей истерзанной душе она найти уже не могла.

***

Пусть мир вокруг всё ещё захлебывался в безумии войны, пусть хаос был всепоглощающим и безжалостным, но в кольце рук Драко Гермиона наконец обрела то, чего ей так мучительно не хватало — покой. Всё утраченное нашлось здесь, в этом объятии, и время, проведенное в разлуке, вдруг потеряло всякое значение, рассыпавшись в пыль. Я снова целая. Это была не мысль, не прихоть уставшего разума, а чувство — истинное, глубокое, более реальное, чем всё, что Гермиона знала за свои тридцать лет. Глядя на его лицо, она понимала с пугающей ясностью: будь она трижды проклята, если позволит себе отпустить его снова. Какой бы ни была цена. Драко наблюдал за ней, почти не мигая, и, как всегда в прошлом, Гермиона не могла прочесть его мысли. Но в одном она была уверена абсолютно: он любил её. Любил с той же исступленной силой, с какой она любила его. Это чувство между ними никогда не угасало, лишь тлело под пеплом лет, и эта уверенность была одновременно её спасением и её приговором. Гермиона знала: без Драко она обречена жить лишь наполовину. Без него её сердце всегда будет неполным, а существование — лишь бледной тенью жизни. И всё же... выбрать его, отдаться этому чувству — значило своими руками разрушить всё, что она так старательно строила. Это означало начать всё с чистого листа, предать... Как она могла на такое пойти? Как она могла даже помыслить о том, чтобы поступить так с... — Мне жаль. Его голос прозвучал глухо, пропитанный печалью. Драко запустил пальцы в спутанные кудри, рассыпавшиеся по её плечам, и притянул её лицо к своему. Долгий, отчаянный поцелуй накрыл их, и раствориться в нём казалось единственно верным решением. На эти драгоценные мгновения все тревоги, всё разъедающее чувство вины отступили, загнанные на самые дальние задворки сознания. Когда он наконец отстранился, Гермиона позволила себе утонуть в глубине его серых глаз, в которых сейчас бушевал шторм. — Мне жаль за всё, что случилось, Драко, — прошептала она, чувствуя, как дрожат губы. — Мне жаль за... сегодняшний вечер. За то... что я не смогла... Ей стало невыносимо стыдно; густая краска залила лицо и шею, обжигая кожу. Неужели она действительно так слаба? Неужели она настолько примитивна, что другой мужчина — пусть даже этот мужчина — смог так легко сбить её с истинного пути? Разумом Гермиона понимала, что её чувства сложнее, глубже любых моральных догм, но в этот миг она чувствовала себя бесконечно грязной. — Для этого нужны двое, Грейнджер. Сердце предательски екнуло от того, как он произнес её фамилию — с той же интонацией, что и годы назад, словно время не имело власти над их личной историей. Прижавшись лбом к её лбу, Драко тяжело вздохнул, и его дыхание опалило ей кожу. — Ты извиняешься передо мной? — его губы искривились в горькой, болезненной усмешке. — Перед человеком, у которого, как известно, нет ни благородства, ни добрых намерений? Он на мгновение прижался губами к её виску, и этот жест был полон нежности, которая никак не вязалась с его словами. — Я не могу не любить тебя, Гермиона. Это... это сильнее меня. Это проклятие, с которым я живу. Гермиона молчала, не в силах возразить. В глубине души она знала: она разделяет это проклятие. — Я знаю, — выдохнула она. — Это постыдно, — продолжил он, и голос его зазвучал глуше, яростнее. — Я ненавижу человека, которого ты называешь мужем. Он хороший мужчина, достойный, добрый... и я ненавижу его за это! Я ненавижу его каждой клеткой своего тела. Я заставил тебя нарушить клятвы, данные ему, и мне, черт возьми, всё равно! Его руки сжались на её талии, притягивая к себе так, словно он хотел вплавить её в себя. — Мне всё равно, потому что это значит, что я снова могу быть с тобой вот так, — закончил он, и в этом признании было столько муки, что у неё перехватило дыхание. Гермиону накрыло волной жара; веки отяжелели, и глаза сами собой закрылись, отгораживая её от мира, где существовали правила и долг. — Я знаю, — простонала она, сдаваясь. — Я знаю, что это неправильно, Драко. Но я хочу тебя. Больше, чем должна. Она распахнула глаза, и в их глубине плескалась решимость. — Время не остановилось для мира, но моё сердце... оно замерло в тот день, на станции в Уэльсе. И забилось снова, только когда я увидела тебя в том подвале. Это единственная непреложная истина, которая у меня осталась. Они смотрели друг на друга, и тишина между ними была красноречивее любых клятв. Столько слов остались непроизнесенными, но всё главное было понято. Драко медленно наклонился и большим пальцем стер одинокую слезу, проложившую дорожку по её раскрасневшейся щеке. Гермиона потянулась к нему, переплела свои пальцы с его и прижала их к губам в жесте абсолютного доверия. Драко прикрыл глаза, вдыхая её запах. Нигде — ни в одном уголке вселенной — он не находил такого покоя, как в её объятиях. Не существовало истины более верной, чем та, что была рождена их искалеченной, запретной любовью. Она была доброй, она была прекрасной, а главное — она была его. Всё ещё его, вопреки годам, вопреки войне, вопреки всем разбитым надеждам. Она оставалась единственным лучом света в его беспросветной тьме, и в этот миг он дал себе нерушимую клятву: он больше никогда, никогда не оставит её. Даже сейчас, когда по всем законам божьим и людским ей не позволено быть его. — Гермиона, эта ночь всё изменила. — Да. — И в то же время не изменила ничего. — Да. Её голос предательски дрогнул, и Драко, глядя на то, как её пальцы нервно сжимают простыню, поймал себя на трусливой мысли: он не хочет, боится услышать ответ на свой следующий вопрос. И всё же он должен был его задать. — Что теперь будет? Повисло тяжелое молчание, лишь усиливающее его внутреннюю муку. Не выдержав, он попытался найти утешение в новом поцелуе — отчаянном, жадном, словно стараясь напиться ею впрок. Когда он отстранился, то ожидал увидеть в её бездонных янтарных глазах привычную печаль, но вместо этого столкнулся со стальной решимостью. — Теперь я буду защищать тебя. Так же, как ты когда-то защищал меня. Её голос звенел от твердости, а во взгляде не было и тени сомнения. Драко моргнул, не веря ушам. — Что? — Я защищу тебя, — повторила она, и каждое слово падало, как камень. — Потому что люблю. Потому что просто не вынесу потерять тебя снова. Пока что ты будешь здесь, в этом доме. Но мы с Невиллом открыли сеть новых клиник по всему городу, и... есть одно место, в Ирландии, уединенное, где... Его реакция была мгновенной и бурной. Он резко сел, чувствуя, как кровь приливает к лицу от гнева и страха. — Нет! — выпалил он, перебивая её сбивчивую речь. — Я не позволю тебе этого сделать! Рисковать своей жизнью? Разрушить семью, которую ты с таким трудом создала? А Лео? Он же не знает отца, кроме Доглопупска! Я не могу позволить тебе... Она остановила его поток слов одним властным жестом руки. — Я люблю Невилла, — произнесла она тихо, но так, что спорить было невозможно. — Я всегда буду любить его за то, что он сделал для меня. За то, что подарил мне дом, семью, за то, что стал отцом для Лео, когда его настоящего отца не было рядом. Но я люблю и тебя, Драко. И я больше не отпущу тебя. Всё просто. — Гермиона... — простонал он, чувствуя свое бессилие. — Не надо! — вспыхнула она. Его челюсти сжались до скрипа. Она не понимала. Она просто не понимала, с чем играет. — Ты не знаешь Забини, — процедил он сквозь зубы. — Он безумец, Гермиона. Чистое, неразбавленное зло. Он смотрел, как она яростно качает головой, и ему хотелось схватить её за плечи и встряхнуть. — Ты ошибаешься, всё изменилось! — горячо возразила она. — Я знаю Забини. Я жена Министра, помнишь? Она произнесла это с горькой иронией, но дыхание Драко всё равно сбилось, а внутренности скрутило тугим узлом ревности. — То, как он пытал тех людей после... после финальной битвы... — голос Драко сорвался на шепот. Воспоминания, которые он так старательно хоронил, снова встали перед глазами. — Я не думаю, что смогу это объяснить словами, Гермиона. То, что я видел... Она посерьезнела, уловив неподдельный ужас в его тоне. — Я знаю, что с ним что-то не так, Драко. Я чувствую эту тьму. Но в конечном счете, он всего лишь человек. Всего лишь волшебник. — Он опасен, — отчеканил Драко. — А я могу постоять за себя. — Это не стоит такого риска! — почти прокричал он, в отчаянии глядя на женщину, ради которой был готов сжечь весь мир, но которую не мог заставить быть осторожной. Она на мгновение замолчала, словно взвешивая, стоит ли бередить старые раны. — А почему я стоила для тебя риска? Тогда, в ту ночь, когда ты не выдал меня? Драко мысленно вернулся в то время, и разум тут же затуманился едкой дымкой страха и стыда. На сердце легла привычная, свинцовая тяжесть. Она была его светом даже тогда — единственным, непогрешимым маяком в его беспросветном, пропитанном ужасом существовании. Она пленила его задолго до того, как он набрался смелости признаться себе в любви. Мгновение он не мог заставить себя взглянуть на неё. — Это... это было другое, — пробормотал он, чувствуя себя лжецом. — Ты была беззащитна, ты даже не могла... Он осекся, не в силах закончить. Резко сел, потянув её за собой. Гермиона пристально, изучающе смотрела на него, и в её взгляде читалось знание, от которого ему хотелось спрятаться. — Пэнси жива, — вдруг произнесла она тихо. Драко побледнел так стремительно, словно из него выкачали всю кровь. Остальные мысли вылетели из головы, сметенные этим ударом. — Что? — выдохнул он, не веря своим ушам. — Она оказалась в Лондоне. Искала помощи. Лицо Драко исказилось; скорбные складки залегли у губ, очерчивая глубину его стыда и сожаления. — О боже... — прошептал он, закрывая лицо руками. — Я столько лет гадал, что с ней случилось... Она была такой сильной, Гермиона! Она осталась со мной до самого конца, когда все остальные нас бросили. Она любила меня, а я... Он уронил голову, плечи его затряслись. — Мерлинова борода... Я не могу поверить, что она жива. Я думал, она погибла, как и Винс. Гермиона осторожно накрыла его дрожащую ладонь своей. — Она жива и здорова, Драко. И она всё ещё сильная. Она помогает тем, кто пережил чистки после последней битвы. Тем самым людям, о которых Блейз знает, что они живы, и ради информации о которых он пытал тебя. Драко не поднимал глаз, оглушенный этой новостью. Пэнси... Живая. Где-то там, в руинах их прежнего мира. Он смотрел в пыльный пол, не в силах осмыслить услышанное, пока Гермиона мягко, но настойчиво подталкивала его к старому продавленному дивану в углу комнаты. Он позволил себя усадить, и секунду спустя почувствовал, как её теплое тело прижалось к нему, как её голова легла ему на плечо — якорь в бушующем море его вины. — Гермиона? — позвал он хрипло. — Да. — Кому? Кому именно она помогает? Кто... кто еще выжил? Он почувствовал, как она нахмурилась, прижавшись щекой к его рубашке. — Честно говоря, я не знаю имен. Пэнси не была... щедра на подробности. Она была напугана и умоляла Невилла о помощи, и он, конечно же, согласился. Я пытаюсь помочь ей уже несколько недель — тайком переправляю припасы и зелья. Это началось еще до того, как я узнала, что ты жив. Драко наконец поднял на неё взгляд, и ему стоило неимоверных усилий, чтобы сдержать рвущиеся наружу рыдания. — Ты слишком добрая, Гермиона, — сказал он хрипло, осторожно обхватив её лицо ладонями, словно она была сделана из тончайшего фарфора. — Слишком, чёрт возьми, добрая. Вы оба. И в тот же миг он понял, что ненавидит Невилла Долгопупса ещё сильнее. Почему он такой чертовски правильный? Почему он не мог оказаться самодовольным кретином, чтобы дать хоть какой-то повод для этой жгучей, испепеляющей ненависти? Гермиона, казалось, не замечала бури, бушевавшей в его душе. Она просто потянулась и оставила на его колючей щеке легкий, почти детский поцелуй. — Я хотела помочь ей. Так же, как она когда-то помогла мне. Так же, как вы оба помогли мне. Это единственно верное решение, Драко. — Нет, Гермиона! — воскликнул он, отстраняясь. — Неправильно было то, что я поставил тебя в такое положение! И я не позволю тебе рисковать жизнью ради меня! Ты хоть представляешь, что будет, если Блейз пронюхает об этом? Чёртовы Пожиратели! Он уничтожит тебя, Гермиона. Тебя и твоего мужа, и ему даже не придёт в голову сожалеть об этом! Она вздрогнула от ярости в его голосе и отступила на шаг, когда он вскочил на ноги, нависая над ней. — Ты скажешь своему мужу, чтобы он прекратил это. И я больше не намерен выслушивать твои возражения. Его серые глаза сузились до блестящих серебристых щелок. Но Гермиона, вместо того чтобы испугаться, шагнула ему навстречу. В своем тихом, но несгибаемом отказе отступать она была вызывающе, до боли прекрасна. — Ты сделаешь то, что я хочу, — произнесла она с тихой, торжествующей уверенностью. — Я знаю это. Потому что твоё сердце — это моё сердце. Так было всегда. Драко лишь упрямо качнул головой, хотя чувствовал, как его решимость трещит по швам. — Я не позволю своему эгоизму разрушить всё, что ты построила. Всё должно было быть не так. Я не должен был возвращаться. — И ты заставил меня полюбить тебя. Этого тоже не должно было случиться, — мягко напомнила она, и её голос, эта проклятая музыка для его истерзанной души, окончательно подкосил его. Он знал, что слаб. Безнадежно, отчаянно слаб перед всем, чем она была. — Гермиона... — это прозвучало как мольба. — Я люблю тебя. И я хочу быть с тобой столько, сколько нам отведено. Даже если это всего лишь одна ночь. Драко уставился на неё, и в его взгляде плескалась темная, холодная паника. — А что потом? Что будет, когда ты переправишь меня в Ирландию или в какую-то другую чертовски чудесную дыру, где, по-твоему, я буду в безопасности? — выплюнул он. Сама мысль о новой разлуке, о жизни в бегах без неё, была невыносимой. А она стояла перед ним, пугающе спокойная, и в глубине её глаз мерцала непоколебимая уверенность. — Мы не можем думать об этом сейчас, Драко. Не сегодня. — Ты совсем рехнулась, — прошептал он, качая головой. — Это безумие. — Да, это безумие, — легко согласилась она. — Но теперь я знаю точно: я не могу без тебя. Я пробовала, Драко. Видит бог, я пыталась держаться подальше, вытравить тебя из памяти, но я не могу. Ты сам сказал: мы не властны над этим. Знаешь почему? Потому что это — настоящее. И я вижу, что ты тоже это знаешь! Драко смотрел, как она сделала шаг к нему. Её глаза, горящие янтарным огнем, бросали ему вызов, требуя возразить, опровергнуть её слова. Но он не мог. Слова застряли в горле комом. Он лишь беспомощно развел руками. — И что тогда? — выкрикнул он с отчаянием. — Ты будешь прятать меня в этом чёртовом доме, как преступника? Будешь скрывать свой грязный маленький секрет, продолжая играть в идеальную семью с Невиллом и воспитывать моего сына, который называет его отцом? Голос его сорвался, глаза заблестели от непролитых слез. — Я не могу так, Гермиона! Я не вынесу этого! Она медленно покачала головой, не отводя взгляда. — Я уже говорила тебе: я люблю тебя. И я больше не буду этого отрицать. Но я не могу лгать и говорить, что не люблю Невилла, потому что это не так. Он часть меня. Но моё сердце... оно принадлежит тебе. Всегда принадлежало. Драко молчал. Её признание резало по живому. — Я никогда не хотела никого ранить, — продолжила она тише, — но я знаю: какой бы выбор я ни сделала, кто-то будет страдать... Его лицо исказилось от боли. Он поймал себя на малодушном желании забрать её чувство вины себе. В конце концов, разве он виноват меньше? Разве не он явился призраком из прошлого, чтобы разрушить её покой? — Я нарушила клятвы, данные ему, — прошептала она, и голос её дрогнул. — Человеку, чей единственный грех лишь в том, что он был ко мне добр. И в том, что он — не ты. Драко почувствовал, как его накрывает волна беспросветной печали. — Гермиона, вот почему... вот почему я не могу на это пойти. Я не могу позволить тебе жить с этой ложью. Я не могу... Она перебила его жестом — потянулась и крепко сжала его ладонь в своей. — Пусть это ужасно. Пусть это эгоистично. Но я люблю тебя. Я знаю, что это неправильно, знаю, что это причинит боль всем нам, но если ты уйдешь сейчас... я просто умру. Я перестану существовать. Он стоял как вкопанный, не в силах вырваться из кольца её рук, не в силах сделать шаг назад. — Скажи мне, что ты понимаешь, — потребовала она, заглядывая ему в душу. — Скажи, что чувствуешь то же самое. Гермиона вгляделась в лицо Драко, и в глубине его глаз, похожих на застывшую ртуть, нашла тот ответ, который искала. Она потянулась и нежно, почти невесомо коснулась его щеки. — Я не могу думать о том, что будет завтра. И не хочу вспоминать о том, что было вчера. Это прикосновение пронзило Драко насквозь; он прикрыл глаза, судорожно втягивая воздух, пропитанный её ароматом. — Драко, — её голос зазвучал настойчивее, быстрее. — Мы могли бы сбежать. Ты, я и Лео. Просто исчезнуть. Я могла бы устроить диверсию, запутать следы, и мы бы растворились в тумане прежде, чем кто-либо хватился! Он распахнул глаза и увидел на её внезапно побледневшем лице дикую смесь отчаяния и безумной надежды. Она цеплялась за эту иллюзию с тем же ослиным упрямством, которое всегда было её проклятием и спасением. Сейчас. И тогда, в подвале мэнора. Горькая, болезненная усмешка тронула его губы. — Ты же знаешь, это безумие, — прошептал он, с тоской качая головой. — Даже если бы я хотел... Гермиона вспыхнула, как спичка. — Но ты хочешь! Я вижу это! Мы можем сбежать, Драко, у нас есть шанс! — Мне нечего тебе предложить, Гермиона! — его шепот сорвался на хриплый крик. — Нечего предложить Лео, кроме этой проклятой Метки, которая горит на мне как клеймо чудовища! Глаза его предательски заблестели. — Какая жизнь ждет тебя со мной? Я беглец. Я всегда буду беглецом, на которого объявлена охота. Ничего не изменилось и никогда не изменится. Её губы задрожали, но взгляд остался твердым. — Но я люблю тебя. — А я люблю тебя больше жизни, — выдохнул он. — Это единственная правда, которая у меня есть. И именно поэтому я не позволю тебе совершить эту глупость. Я не разрушу твою жизнь во второй раз. Он накрыл её ладонь своей, и тяжелая, звенящая тишина повисла между ними. Драко с трудом сглотнул колючий ком в горле. — Но я хочу быть с тобой столько, сколько смогу, — прошептал он, эхом возвращая ей её же слова. — Каждую секунду, которую нам подарит судьба. — Жить без тебя... это выбор, который я просто не способна сделать, — страстно ответила она. — Я знаю. Он обнял её — крепко, отчаянно, вжимаясь в неё всем телом, впитывая каждое движение, каждый вдох. Он заставил весь мир с его войнами, министрами и пожирателями отступить, исчезнуть. Сейчас существовала только она. И она принадлежала ему. — Я здесь, — прошептал он ей в волосы. — Сейчас я здесь. Она прильнула к нему, и сердце её колотилось о ребра безумной птицей — от страха, желания и невозможности происходящего. — Не отпускай, Драко, — взмолилась она. — И не теряй надежды. Я сделаю всё, что в человеческих силах — и даже больше, — чтобы всё исправить. Я обещаю. Это будет страшно, это будет опасно, но оно того стоит. Правда? Оно того стоило. Он знал это так же ясно, как то, что дышит. И вместо ответа он поцеловал её.

***

Ирландия

Утреннее солнце медленно поднималось над темно-синим горизонтом, и его первые лучи, коснувшись мутного окна, полоснули по переполненной комнате. Они выхватили из полумрака смутные силуэты, распластанные на грязном полу в тревожном сне. Тела медленно зашевелились, и воздух дрогнул от сдавленных стонов и хриплого, жадного дыхания.​ Над одним из этих несчастных, застыв безмолвной тенью, склонился Невилл. В его дрожащих пальцах был зажат фиал с лазурной жидкостью. Рассвет, ворвавшийся в затхлое помещение, лишь ярче высветил мрак в его собственной душе — груз, который не мог облегчить ни один луч света.​ Одно слово вспыхнуло в сознании, обжигая холодом: Пожиратели Смерти. Нелепо. Разве он не смотрел им в лицо прежде? Битва в Отделе Тайн, вспышки заклятий, звон разбитых пророчеств. Он, Невилл Долгопупс, сразил самого Лорда Волан-де-Морта. Так отчего же сейчас ладони потеют, а сердце колотится о ребра, словно пойманная птица?​ Эти мужчины и женщины, сбившиеся в тесной комнатушке, были остатками — уцелевшими осколками человеческих душ, которых Блейз Забини обрек на уничтожение. Меченые, и не только зловещей меткой на предплечье. Невилл не знал, сколько их еще прячется по углам мира. Не был уверен и в том, почему сам ввязался в это очевидное безумие. Ради Гермионы? Или из-за горького осознания, что без всепрощения мир никогда не наступит? Конец войны должен был принести покой, но вместо этого кто-то упрямо раздувал тлеющие угли ненависти, вскармливая старые, въевшиеся в плоть предрассудки.​ Опустившись на колени перед фигурой, чье лицо скрывал рваный капюшон, Невилл поймал себя на мысли о злой иронии судьбы: те, кто выжили, теперь спасали тех, кто когда-то жаждал их истребления. Каждый заслуживает шанса на выживание. Даже они.​ — Не шевелись, — голос Невилла был тих, но тверд, когда человек зашипел, снова отдергивая искалеченную руку.​ — Чертовски больно!​ — Я не могу унять боль, — спокойно ответил Невилл, перехватывая изуродованную конечность, покрытую глубокими, рваными ранами. — Это проклятие. Какое — не знаю. Но знаю, что такие раны порой не заживают вовсе. Все, что в моих силах, — перевязать и наложить мазь.​ Уверенность в его голосе, казалось, подействовала. Человек в капюшоне обмяк, позволив Невиллу делать свою работу, и лишь тихо постанывал. Бинтуя чужую руку, Невилл мыслями унесся прочь из этой душной комнаты, в иные, более светлые дни. Вспомнились желтые рассветы в его лаборатории в Клинике Кардиффа, часы, проведенные за исследованиями, аромат теплого чая и тихий треск виниловой пластинки «Ведуний» на проигрывателе.​ И вот он здесь — жаждущий большего, одержимый стремлением спасти всех, спасти её. И он помог. Невилл знал это. Он поставил точку в войне, распахнув двери в новую эру магического мира. Но перемены хлынули лавиной. Гермиона стала лучшей из них, единственной константой, которую он принял всем сердцем. Она и Лео были его вселенной, и сейчас, затягивая последний узел на бинте, он с кристальной ясностью осознал: именно они, а не абстрактный долг, были его истинной движущей силой.​ Но между ними все еще стояла стена молчания. Гермиона не могла открыться до конца, оставляя его в мучительном неведении о тех днях, что она провела в эльфинаже. Время… Ей просто нужно время. Холодная, рассудительная часть разума шептала, что с каждым днем это оправдание звучит всё более жалко. Конечно, она травмирована. Возможно, слова застревают в горле, не в силах описать пережитый ужас. Он размышлял об этом бесконечно, пытаясь найти лекарство, гадая, способна ли любовь — пусть даже самая безграничная — восстановить доверие там, где по душе прошлись каленым железом.​ Но если я дам ей достаточно поводов верить мне… возможно, еще немного терпения, немного тепла… Это казалось почти безнадежным, сизифовым трудом, но Невилл давно принял решение. Он не отступится от Гермионы. Он любил её — в этом он был уверен так же твердо, как в том, что солнце взойдет на востоке. На всё остальное оставалось лишь надеяться. В конце концов, без риска не бывает ни побед, ни настоящего счастья.​ Он сглотнул вязкий ком в горле и снова сосредоточился на работе. Слово «риск» как нельзя лучше описывало ту пропасть, на краю которой он балансировал. И вот он здесь — Невилл Долгопупс, Министр Магии. Тайный покровитель Пожирателей Смерти в мире, где большая часть населения жаждет пустить им кровь.​ Другая рука человека в капюшоне бессильно лежала на пыльной земле ладонью вверх. Метка чернела уродливым клеймом на фоне воспаленной, покрытой порезами плоти. Было очевидно: он пытался срезать её, вытравить из собственной кожи. Невилл видел слишком много таких отчаянных, кровавых попыток. Прижимая пропитанную зельем ткань к свежим ранам, он тяжело вздохнул.​ — Знаешь, попытка вырезать её не смоет того, кем ты являешься. Мужчина дернулся, вырывая руку с неожиданной яростью. — А не пошел бы ты, чертов святоша… — Тео! Тонкий, но властный голос хлестнул по натянутым нервам, заставив обоих мужчин обернуться. В дверном проеме, словно призрак из прошлого, стояла Пэнси Паркинсон. Она сжимала лямки двух рюкзаков с припасами, которые Невиллу удалось собрать глубокой ночью, пока мир спал. Пэнси медленно вошла, и её фиалковые глаза, не мигая, смотрели на человека, скорчившегося на грязном полу.​ — Ты разговариваешь со своим Министром. Невилл уловил дрожь в её голосе, замаскированную под мягкость, и задумался: сколько сил ей стоит сдерживать собственный вызов? Пэнси опустилась на колени по другую сторону от него и решительным движением откинула капюшон Тео. Только тогда Невилл узнал его.​ Теодор Нотт. Этот парень всегда был тенью в школе; он не принадлежал к той своре слизеринцев, что упивалась жестокостью и издевательствами. Сейчас его лицо было пугающе бледным, с нездоровым лиловым отливом, заострившимся от долгого голода и побоев. Но в глазах, глубоко запавших и темных, все еще тлели угли непокорности.​ — Я не забыл, — прохрипел он, и остатки сил покинули его; тело безвольно обмякло на грязном полу, словно марионетка с обрезанными нитями. Невилл молчал, наблюдая за этой странной сценой. — Тогда прояви хоть каплю уважения. Пэнси Паркинсон оказалась женщиной дела, а не слова, понял Невилл. Она нашла его посреди глухой ночи, и вместе, без лишних разговоров, они отправились на поиски убежища — места, что могло бы стать тихой гаванью, пока не вырастут стены первого настоящего приюта и клиники. Они набрели на это приземистое кирпичное здание на самом краю участка — бывший склад, забытый временем, — и там она помогла ему разбить лагерь. Всю прошлую ночь Пэнси работала с пугающей одержимостью, не проронив ни звука, так что Невилл терялся в догадках: чувствует ли она вообще голод, холод или усталость? Возможно, война выжгла в ней эти простые человеческие слабости, сделав их чем-то несущественным? Даже когда они прерывались и он протягивал ей еду, она лишь коротко кивала в знак благодарности и вновь погружалась в свое бесконечное, тяжелое молчание, которое нарушал лишь её редкий, сухой кашель. В ней чувствовалась стальная решимость и какая-то неистовая, почти фанатичная преданность. Невилл невольно задавался вопросом: чем она занималась в мрачных коридорах Министерства все эти годы войны? Но спрашивать не решался.​ Напряжение между Пэнси и Тео спало, растворилось в воздухе. Она выпрямилась, оставив принесенные рюкзаки посреди переполненной комнаты, и Невилл завороженно наблюдал, как она грациозно, словно танцуя, лавирует между лежащими телами. Казалось, она проделывала это сотни раз. Мгновение — и она исчезла в темном зеве дальнего коридора, снова оставив его наедине со своими мыслями. Он поспешно закончил перевязку и, чувствуя, как затекли ноги, неуклюже направился к выходу, стараясь не наступить на Пожирателей Смерти, слишком обессиленных, чтобы даже пошевелиться. Пэнси он нашел в дверном проеме, выходящем на заросший лесом участок. Вдали, сквозь кружево ветвей, виднелся скелет будущего здания: клиника росла с невероятной скоростью, кирпич за кирпичом, повинуясь сложной вязи заклинаний, которые неустанно сплетали строители.​ Он встал рядом с ней, следя, как утренний ветер осторожно треплет выбившиеся из прически пряди её длинных тёмных волос. Даже после недель заботы, которой Гермиона окружила Пэнси, та всё ещё напоминала скелет, обтянутый кожей. Единственным явным признаком жизни в ней был неугасимый блеск глаз. Казалось, именно в них жизни было почти слишком много.​ — Он испугался.​ Невилл вздрогнул от неожиданно прозвучавших слов.​ — Прошу прощения?​ — Тео, — спокойно уточнила она. — Он испугался. Мы все боимся.​ Невилл ощутил, как в груди поднимается странная, почти детская обида.​ — Почему? Потому что впервые в жизни у вас нет контроля? Нет маглорожденных, которыми можно помыкать? В этом дело?​ Лицо Пэнси осталось таким же неподвижным, и это только сильнее разозлило Невилла. Она смотрела на стройплощадку, где на глазах вырастали стены будущей клиники, затем её взгляд на мгновение соскользнул к нему и снова вернулся вперёд.​ — Страх есть всегда. Контроль — всего лишь способ отвлечься. Когда ты его теряешь, начинаешь ощущать тот самый страх, который так старательно пытался не замечать.​ Невилл отступил на шаг, выпрямляясь и перенося вес на здоровую ногу, будто ставил между ними невидимую преграду.​ — Это чушь.​ Он услышал, как она тихо, почти насмешливо фыркнула.​ — Ты правда думаешь, что мы не чувствовали страха?​ — Право на страх имели те, кого вы угнетали.​ Повисла тяжёлая, натянутая тишина, прежде чем Пэнси снова заговорила — теперь уже о Волан-де-Морте.​ — Он держал нас в узде страхом. Для некоторых из нас это было единственное, что мы знали. Страх всегда был рядом. Каждый справлялся с ним по-своему, но не было ни одного человека, кто бы его не чувствовал. Кто-то отвечал на него насилием. Другие цеплялись за идею, которой никогда не существовало. А некоторые выбирали жестокость. Правда в том, что если не показываешь свой страх, им сложнее управлять тобой. В конце концов, мы всего лишь люди.​ Невилл был поражён таким признанием. Несмотря на её нелюбовь к лишним словам, он всё яснее видел в Пэнси женщину редкой внутренней силы.​ — Это правда. Но и те тысячи, кому вы причинили боль, тоже были всего лишь людьми, — резко бросил он.​ Пэнси снова позволила тишине повиснуть между ними, давая его словам развернуться и отзвучать, прежде чем ответить.​ — Ты ведёшь себя так, будто на вашей стороне нет предрассудков, Министр. Посмотри на Коменданта. Возможно, всё куда ближе, чем вы думаете.​ Невилл почувствовал, как внутри захлопывается глухая оборона.​ — Думаешь, это мой выбор — держать Забини на его посту? У него есть последователи, чего я до сих пор не могу понять, и снять его сейчас было бы чистым безумием. Ты лучше меня знаешь, что он сделал для ВЕРА и маглорожденных. Он герой войны.​ Пэнси грустно улыбнулась, и улыбка эта легла на её лицо, как тень.​ — Действительно, герой, — тихо согласилась она. — А я знаю о том, что он сделал со своими собственными товарищами, больше, чем ты когда-либо узнаешь. Как быстро он отвернулся от тех, кто носит ту же Метку, что и он. Как собственные предрассудки перекроили его изнутри. Амбиции так же разрушительны, как и насилие, и чаще всего человек понимает это только тогда, когда уже слишком поздно.​ Её голос стал тише, словно выдыхался вместе с последними словами, и Невилл вдруг ясно увидел, насколько она вымотана. Он осознал, что на её плечи легла тяжесть, которой он не мог до конца постичь, но в каком-то странном, упрямом смысле хотел понять. Для Пэнси этот миг — стоять рядом с Министром ранним весенним утром — ощущался как сюрреалистичный сон. Свобода витала так близко, что она почти чувствовала её металлический привкус на губах. Больше всего на свете ей хотелось одного: наконец сбросить ношу, которая давила на плечи слишком долго, сгибая к земле.​ Во-первых, бремя страха. Бесконечная необходимость казаться стальной леди перед лицом собственных демонов и слабостей. Слепая вера в то, что её положение в старом Министерстве станет непробиваемым щитом, подарит уверенность, которой так не хватало. А затем — тягостное бремя безответной любви к человеку, который никогда не видел в ней ничего, кроме удобной тени. И горький отказ всем тем, кто мог бы полюбить её по-настоящему. Даже такому мерзавцу, как Маркус Флинт.​ Пэнси никогда не была наивной дурой. Каждый раз, когда зеленый луч срывался с её палочки, обрывая чью-то невинную жизнь, её невидимый груз становился тяжелее.​ Воспоминания, выцветшие и обрывочные, внезапно захлестнули её ледяной волной. Отец, с его холодным, оценивающим взглядом, говорит, что она будет работать в Министерстве. Тебе лучше постараться, Пэнси. Ты здесь только благодаря моим связям, а не своему жалкому таланту. Её слезы отчаяния, злые и горячие, когда она решила перечеркнуть себя прежнюю, чтобы доказать ему обратное. Доказать миру, что она — не пустое место.​ Вкрадчивый голос Беллатрисы Лестрейндж, рассыпающейся в ядовитых похвалах за «хорошо выполненную работу». Тошнотворный узел в животе, скручивающийся всякий раз, когда приходилось поднимать палочку против детей, женщин, стариков. Всё это время она прятала свой животный ужас за маской высокомерия, за трескающимся фасадом веселья и жестокого смеха.​ И вспышки одиночества за наглухо закрытыми дверями. Моменты истины, когда она с ужасом осознавала: она чертовски хороша в этом ремесле. Она растрачивала свой талант на разрушение, потому что просто боялась остановиться. Это бремя стало почти невыносимым, вросшим в позвоночник. И всё же, каким-то чудом… она была жива. Всё ещё стояла здесь, готовая встретить рассвет нового дня.​ Свобода… Пэнси нуждалась в ней так же отчаянно, как легкие нуждаются в кислороде. Ей нужно было найти гавань, где можно наконец сложить с себя эту тяжесть. Ирония судьбы заключалась в том, что ключом к её спасению станет человек, стоящий рядом. Он и его жена. Забавно. Даже в самых смелых, лихорадочных фантазиях я не могла представить, что окажусь во власти Гермионы Грейнджер. Как же всё перевернулось с ног на голову. ​ Она бросила мимолетный, косой взгляд на мужчину слева и мысленно провалилась в школьные годы — последние дни, когда помнила его отчетливо. Тогда он был нелепым, круглолицым мальчишкой, идеальной мишенью, о которую так удобно точить когти. Разумеется, она, королева слизеринского двора, не могла удержаться от травли. Пэнси всегда имела тягу к жестокости, как к изысканному вину. Он был нескладным, тихим, пугался собственной тени и всегда опаздывал с ответом.​ Но в тайне, в самых темных уголках души, она его жалела. А теперь? Теперь он больше не был тем мальчишкой. В нём поселилась честность и отвага, которых никогда не было у тех, кто когда-то над ним потешался. Жизнь и ирония всегда шли рука об руку, словно старые союзники.​ Он напряженно стоял, будто старая рана ныла глубоко в костях, и был не намного выше её. Не толстый и не худой — скорее слегка полноватый, с копной непослушных каштановых волос, спадающих на глаза. Эти глаза, даже в самые мрачные мгновения, оставались добрыми и понимающими. Пэнси не знала, откуда ей это известно. Она просто знала. Двигался он неторопливо, чуть неуклюже, и одевался так, как, наверное, одевался бы её дедушка, будь он жив. Говорил мягко, улыбался застенчиво, словно извиняясь за своё существование.​ Невилл Долгопупс был хорошим человеком. А Пэнси никогда раньше не встречала хороших мужчин. Она презирала его и восхищалась им одновременно — два чувства, разрывающие её изнутри.​ — Знаешь, у нас всегда есть свобода выбора, — произнёс он негромко. — Страх никогда не должен служить оправданием.​ Ей показалось, что в его голосе слишком много знания. Словно он сам прошёл через ад, о котором говорил, и вынес из этого пепла мучительный урок. Она поймала себя на том, что вдумывается в каждое его слово, словно разгадывая головоломку.​ — Ты говоришь это мне, Министр. Но посмотри на себя. Разве не страх заставляет тебя держать Блейза Забини на его посту? Он угрожает самому миру, который Министерство так отчаянно старается сохранить. Может, я и чудовище в глазах этого нового, светлого мира. Но кое-что я всё-таки понимаю.​ Во второй раз за это утро Невилл и Пэнси смотрели друг на друга с изрядной долей недоверия, словно два бойца, застывшие перед схваткой.​ — Ты боишься Забини?​ Невилл промолчал, и она продолжила, не повышая голоса, но с ноткой жесткости: — Мудрый человек боялся бы, Министр. — И почему я должен слушать тебя? — Невилл вскинул подбородок, но в его вопросе не было прежней враждебности, только усталость. — Я падала множество раз, — ответила она, глядя прямо перед собой. — Но я знаю, как вести за собой людей. Даже если дорога ведет во тьму. Она слегка повернула голову в сторону приземистого здания, откуда доносилось приглушенное, тревожное бормотание десятков голосов.​ — Неслучайно они обратились ко мне. Невилл ответил лишь спустя несколько долгих мгновений, словно взвешивая каждое слово: — Ты говоришь, что совершала ужасные вещи. Думаешь, это… искупит их? Пэнси опустила голову, и её ответ прозвучал смиренно, почти как молитва: — Я уже мало о чем думаю и мало во что верю, Министр. Только в то, что это — правильно. А я провела слишком большую часть своей жизни, делая что угодно, только не то, что правильно.​ Птицы щебетали в ветвях деревьев за их спинами, ветер на мгновение усилился, принося запах сырой земли и надежды. Солнце грело им спины, и на секунду их взаимная неприязнь, казалось, растаяла, растворилась в весеннем воздухе. Шум внутри здания стал громче, напоминая о реальности.​ — У меня есть обязанности, — произнесла она, разрывая тишину. — Перед теми, кто ждет моей помощи. Как и у тебя.​ Она помедлила, прежде чем повернуться к двери. — Подумай о том, что я сказала. Дело не только в том, что Забини так легко переметнулся и начал пытать тех, кто сражался плечом к плечу с ним во время войны. Частично дело в этом, да. Но еще и в том, что он так же легко предаст и тебя. Дай ему только время и повод.​ Пэнси мгновение смотрела в широкую спину Министра, гадая, какие мысли сейчас роятся в его голове и почему, черт возьми, её это вообще волнует. Но в конце концов она знала одно: если у них и есть призрачный шанс на выживание, он находится в руках этого человека — кем бы он ни был на самом деле.​ — Ты никогда не сделаешь выбор, который удовлетворит всех, Невилл. Но некоторые решения в долгосрочной перспективе спасут магический мир, в то время как другие… погубят его. Она осеклась, чувствуя, что ступила на тонкий лед. Решив, что сказала достаточно, Пэнси толкнула тяжелую дверь как раз вовремя, чтобы краем глаза заметить, как он резко поворачивается к ней с какой-то невысказанной мольбой на лице. Но она не стала ждать. Пэнси скользнула внутрь, в полумрак, позволив металлической двери с лязгом захлопнуться, отсекая её от солнца и Министра Магии.