Багровый луч надежды

В жестком кресле с дорогой, холодной на ощупь обивкой Гермиона ощущала себя под прицелом. По ту сторону массивного стола Командующий боевыми силами Министерства, Блейз Забини, разглядывал ее с ленивым, почти хищным любопытством.​​ — Давненько не виделись, мисс Грейнджер, — его бровь безупречной дугой взлетела вверх. — Ах, прости, — он тут же поправился, и в голосе зазвучал бархатный смешок. — Старая привычка застревать в прошлом. Я хотел сказать, миссис Долгопупс, разумеется.​ Он откинулся на спинку внушительного кресла, которое, казалось, было продолжением его власти, и одарил ее теплой, но совершенно пустой улыбкой.​ — Не хочешь чаю? — небрежно кивнул он в сторону заварочного чайника, сиротливо примостившегося на серванте у тяжелой двери.​ — Нет, благодарю, — голос Гермионы прозвучал ровно, хотя внутри все сжималось от напряжения.​ Она никак не могла найти удобного положения. Мешало все: и показная любезность Забини, скользившая по поверхности холодного расчета, и жесткость кресла, в которое она словно врастала, и собственная нервозность, которую он, без сомнения, видел за ее маской спокойствия. Все это лишало опоры.​ — Ты меня заинтриговала, миссис Долгопупс, потребовав личной встречи. Вопрос прозвучал буднично, но в глубине его глаз цвета оникса застыло хищное выражение. Гермиона не помнила, когда в последний раз находилась так близко к Забини. Протокол обязывал их присутствовать на общих собраниях, но это было иное. И она не понимала, к чему этот спектакль с любезностями.​ — У меня есть опасения, — ответила она, стараясь говорить по существу.​ Решение созрело в тот самый миг, когда она оставила Драко — холодное, острое, как осколок льда в груди. Она сделает все, чтобы его защитить. Этот путь требовал лжи: она не пошла к Невиллу, не смогла признаться мужу, терзаемая виной и страхом. Вместо этого она сидела здесь, в кабинете Забини, втайне от всех, с отчаянной надеждой уладить все миром. И лишь потом, когда решение будет найдено, она расскажет Невиллу правду.​ Блейз театрально вздохнул, сложил пальцы домиком и посмотрел на нее поверх рук.​ — Опасения насчет?.. — Война окончена, командующий. Разве мы все не ищем мира? По лицу Блейза пробежала тень, исказив его черты в короткой гримасе.​ — Как это утомительно, не находишь? Ты уже третья за этот месяц, кто умоляет меня отступиться от миссии. Миссии, смею напомнить, которую всецело поддерживает магическое сообщество. Хочешь, чтобы я отозвал охотников за Пожирателями? Вопрос прозвучал мягко, вкрадчиво, но угроза в нем ощущалась почти физически. Гермиона сглотнула и выпрямилась, не желая показывать своего волнения.​ Блейз снова улыбнулся — снисходительно, словно взрослому, наблюдающему за наивным ребенком. — Любопытно… — протянул он, и его взгляд стал острым, как скальпель. — Почему ты здесь, а не твой прославленный супруг? Это его опасения привели тебя ко мне, или дело… сугубо личное? И знает ли министр, что его жена ставит под сомнение мою тактику, будто смыслит в военном деле больше, чем я? Мы все признаем твой блестящий ум, миссис Долгопупс. Но никто не может быть лучшим во всем.​ Гермиона сдержала готовый сорваться с губ резкий ответ, на мгновение плотно сжав губы.​ — У моего мужа достаточно забот и без этого, — сухо произнесла она. — Я пришла вместо него. Это была лишь половина правды, но с тех пор, как она покинула Отчуждение, ложь стала ее привычной спутницей. Он молча разглядывал ее, и под его взглядом цвета оникса в Гермионе поднялась мутная, ледяная волна дурноты. Она узнала это ощущение.​ О нет… Сознание вдруг поплыло, будто воск под пламенем свечи — мягко, тягуче, податливо. Границы личности истончились, готовые распахнуться перед любым, кто пожелает войти и забрать её мысли, как свои собственные…​ Легилимент. Чёрт бы его побрал! Гермиона вздрогнула, словно от физического удара, и резко распахнула глаза. Внутри всё сжалось в тугой, звенящий комок: она лихорадочно возводила барьеры, пытаясь перекрыть Блейзу доступ. Школьные уроки с Гарри всплыли в памяти обрывками — хаотичными, несовершенными. Она знала, что её щиты далеки от идеала, но сейчас… сейчас выбора не было.​ Лучшего момента для экзамена не придумаешь. Кабинет наполнился густой, вибрирующей тишиной. Это была безмолвная дуэль, где вместо палочек скрещивались воли. Гермиона отчаянно топила свои истинные намерения в мутной воде фальшивых образов, вытаскивая на поверхность самое страшное, что у неё было. Воспоминания об Отчуждении. О Маркусе Флинте.​ Серые, шершавые стены, пахнущие сыростью и безнадёжностью… Сдавленный шёпот магглорождённых, молящих о спасении, который до сих пор звучал в её кошмарах… Взгляд той женщины — её собственного отражения, искажённого горем, — в котором плескалась бездонная, черная печаль… И смех Джастина — резкий, лающий, чужой. Она заставила своё воображение работать на пределе, рисуя перед мысленным взором апокалиптическую картину: рыжие, ненасытные языки пламени, пожирающие тёмно-синий бархат неба. Жар был таким реальным, что ледяной горизонт ночи начал дрожать и плавиться, стекая вниз, как раскалённое стекло.​ На мгновение её накрыло ледяной волной того самого, первобытного ужаса, который она пыталась забыть. Но сейчас этот ужас был её единственным оружием.

***

Сидя напротив Гермионы Долгопупс, Блейз с неохотой признавал: миф о превосходстве чистой крови рассыпался в прах при столкновении с реальностью. Ведьма перед ним, рождённая в семье магглов, выстроила ментальную крепость такой мощи, что позавидовал бы любой наследник древнего рода.​ Он бился о её защиту, словно волна о скалы, но не мог найти даже крошечной трещины. Её сознание было монолитом. Эта непробиваемая стена не просто раздражала — она будила в нём тёмный, тревожный азарт.​ Вместо ясных мыслей он выхватывал лишь разрозненные, зыбкие образы, словно смотрел сквозь мутное стекло: вспышки оранжевого пламени, ледяную синеву неба, эхо мужского смеха и липкий, удушливый страх. Ничего конкретного. Ни лиц, ни имен. Только тени, за которыми она прятала свою тайну.​ Разъярённый неудачей, Блейз резко поднялся. В его глазах на мгновение полыхнуло что-то страшное, первобытное. — Думаешь, можешь играть со мной в прятки? — прошипел он, нависая над столом. Гермиона тоже встала, не отводя взгляда. — Я ничего от тебя не скрываю, командующий, — ложь сорвалась с её губ легко и уверенно.​ Блейз уловил на её лице тень торжества — едва заметную, но этого хватило, чтобы внутри у него всё вскипело. Ему захотелось раздавить её, как назойливое насекомое, стереть это выражение превосходства с её лица. И в то же время его захлестнуло иное желание — жгучее, порочное, почти болезненное: обладать ею, сжать в кулаке её судьбу и сделать с ней всё, что заблагорассудится.​ Он заставил себя сделать глубокий вдох, загоняя демонов обратно в темноту, и натянул на лицо дежурную улыбку. — Я не идиот, миссис Долгопупс, — произнёс он мягко, но в этой мягкости было больше угрозы, чем в крике. — И прекрасно понимаю: за твоим внезапным миролюбием кроется двойное дно. И когда я доберусь до истины… Уголок её губ дрогнул. — С твоей стороны крайне непрофессионально прибегать к легилименции, командующий, — её голос звенел от холода. — Видимо, доверие — не твоя сильная сторона. А ведь я здесь исключительно из благих побуждений. В отличие от некоторых, кто окружает Министра. Жаль, что он слишком занят, чтобы заметить, как близко подобрался враг. В её словах не было прямой угрозы, но Блейз на мгновение почувствовал себя загнанным зверем. Ощущение беспомощности укололо самолюбие, но тут же сгорело в новой вспышке ярости — горячей, почти сладкой. Желание уничтожить её сплелось с желанием подчинить, заставляя пальцы дрожать от напряжения. — Полагаю, это угроза? — осведомился он. Его голос звучал пугающе ровно, никак не выдавая того пожара, что бушевал внутри. Блейз заметил, как на её губах мелькнула насмешливая усмешка. Эта вопиющая самоуверенность и то, с каким достоинством она направилась к двери, ослепили его яростью. Она была слишком, чёрт возьми, уверена в себе. В этот миг он поклялся уничтожить всё, что от неё осталось, и вдруг пожалел, что вообще когда-то помог ей. — Это мы ещё посмотрим, миссис Долгопупс, — проронил он. — Это мы ещё посмотрим. Он смотрел ей вслед. Когда же он наконец остался один, его накрыла паника. Он почувствовал себя точно так же, как в начале войны — раздавленным тираном. Только на этот раз он не позволит себе быть беспомощным. На этот раз он доведёт задуманное до конца. Он уничтожит всех, кто уничтожил его.

***

Беспомощная тревога осела на плечи Гермионы, когда несколько часов спустя она аппарировала к коттеджу Симуса и Джинни. Она искала здесь убежища, в этой цветущей зелёной долине, где маленькая семья свила своё гнездо. Даже во время войны, после ухода Невилла, она находила здесь покой и часто возвращалась, когда нервы были натянуты до предела или расшатаны вконец.​ Этот раз не стал исключением: она сидела за большим деревянным столом в кухне, потягивая прохладный напиток. — Дилемма, не поспоришь, — заметил Симус, закинув ногу на перекладину стула у окна. Джинни стояла в нише, служившей им кухней, и готовила ужин. Гермиона вздохнула. — Я знаю, что он… подозревает меня, — призналась она, не в силах встретить взгляд дружелюбных глаз Симуса. Джинни вышла из-за угла, сжимая в руке ложку и заправляя за ухо выбившуюся рыже-золотую прядь. Несколько мгновений тишину нарушали лишь далёкие визги и смех играющих на улице детей.​ — С чего бы? Гермиона взглянула на старую подругу и снова вздохнула, мечтая поделиться с ней всем, через что ей пришлось пройти с тех пор, как Драко вновь ворвался в её жизнь. Он был её самой глубокой, самой тёмной тайной, и страх окутывал её, хотя она знала, что никогда не сможет от него отказаться.​ — Что? — С чего бы ему подозревать тебя? На мгновение Гермиона замолчала, а затем сбивчиво заговорила: — Я убедила Невилла… помочь оставшимся Пожирателям Смерти сбежать из Англии. Повисло тяжёлое молчание; ботинок Симуса с громким стуком ударился о пол. — Святой Мерлин! — изумленно прошептал он. — Ты рехнулась? Джинни едва не выронила ложку, её рот приоткрылся. — Ты хоть понимаешь, как это будет выглядеть, Гермиона? В глубине души Гермиона знала, как друзья отреагируют. Она их не винила. Война случилась из-за горстки отравленных, предвзятых умов и безумия одного из темнейших магов в истории. Она не винила их за обиду и ненависть — слишком много боли и страданий было причинено, и ничто не могло этого изменить.​ Ей было грустно думать, что даже в новом, послевоенном мире истинный мир, возможно, так никогда и не наступит. — Мне всё равно, — сломленным голосом произнесла она. — Как мы сможем оправиться от пережитых ужасов, если будем поступать с ними так же, как они поступали с нами? В карих глазах Джинни на миг мелькнула боль, на лице отразилась смесь замешательства и печали.​ Глаза её затуманились слезами ненависти и бессилия. — Они убили мою семью и уничтожили всё вокруг! Джеймс, Альбус и Лили вынуждены расти без родного отца — и всё из-за них! Я умею прощать, но иногда простить просто невозможно. Просто невозможно.​ Она выбежала из комнаты, в последний момент оттолкнув руки Симуса, и они остались вдвоём за столом. Гермиона вздохнула, чувствуя лёгкую дрожь. — Я понимаю, что она чувствует, — прошептала она. — И я хочу верить тебе, правда. Но чутьё подсказывает… что тут дело нечисто. Как бы ей ни хотелось сбросить с души этот груз, Гермиона плотно сжала губы, долго не решаясь заговорить. Тяжёлую тишину нарушил Симус: — Если пойдёшь против Блейза, многие встанут против тебя, уж поверь. Дин… храни его Мерлин, мой лучший друг… он же чуть ли не молится на землю, по которой ходит этот гад! ​ Это была чистая правда, Гермиона знала. Она замечала тихую перемену, произошедшую в Невилле в последние дни, и знала его достаточно хорошо, чтобы почувствовать: это связано с делами Министерства. Чаще всего она предпочитала не вмешиваться, но порой проскальзывала искра, взгляд, вздох, заставлявшие её гадать — не пересматривает ли он своё решение оставить Блейза Забини на посту Командира Единения.​ С другой стороны, решись он отстранить Блейза — не вызовет ли это бунт? Симус не был дураком, и хотя разбирался в закулисных играх Министерства лучше рядового волшебника, Гермиона всё равно улавливала то сдержанное уважение, которое он питал к Забини. Она несколько секунд вглядывалась в его румяное, веснушчатое лицо. — Симус, я просто… не уверена насчёт него. — Ну, Джинни всегда ему не доверяла, это так. Гермиона вновь вспомнила человека, который так бесцеремонно пытался проникнуть в её мысли. Она видела его лицо, ненависть в глазах — эту решимость и голод.​ — С ним что-то не так. Я всегда это чувствовала. — Ещё бы. — Так почему люди ему доверяют? — Он герой войны, вот почему. Хотя, мне кажется, людям просто нужен кто-то, в кого можно верить.​ — А как же Невилл? — вырвалось у неё. — Он ведь тоже чёртов герой войны! — Некоторые рождаются для власти, — отрезал Симус. — Как Забини. На других она сваливается как снег на голову, и им от этого не по себе. Голову даю на отсечение, Гермиона: Невилл как раз из второго типа людей. Несмотря на слова Симуса, никто из них не мог дать настоящий ответ, и это наполнило Гермиону глубокой, тягучей печалью. Она встала и направилась к двери, ведущей в крошечный дворик, утопающий в зелени сада Джинни. Вдалеке звенели детские голоса. Она почувствовала, как Симус подошёл сзади. — И сколько их было, Пожирателей Смерти? Она молчала, боясь открыть даже ему всю правду о том, что совершила. — Я помню, как впервые увидел тебя снова, Гермиона. В отеле, в том красном платье. Помню, как Малфой разговаривал с тобой. Тебя удивляет, что люди гадают, каковы твои истинные мотивы? ​ Гермиона резко развернулась, её глаза блестели. — У меня нет никаких скрытых мотивов! — ложь сорвалась с губ вместе со слезами. — И тебе не стоит рассуждать о вещах, которых ты не понимаешь! Симус со вздохом развёл руками, в его жесте была усталая покорность. — Ну, не я один такой. Но ты права, чёрт возьми. У меня от тебя голова кругом идёт. Гермиона закрыла лицо дрожащими ладонями. Ей так хотелось крикнуть, что голова идёт кругом не только у него. Весь её мир вращался в безумном, неконтролируемом вихре, и она не знала, как это остановить. Она ненавидела лгать. Ненавидела хранить тайны от тех, кого любила. Но она знала одно: Драко должен быть в безопасности. Любой ценой. Даже если цена — непонимание самых близких. — Их было всего несколько десятков, Симус, — тихо произнесла она. — Я начала помогать два месяца назад, и… Невилл согласился. Он был не в восторге, но согласился. — Где они? — К северу отсюда. Недалеко от того места, где они начали строительство пару дней назад. Она уставилась на туманный горизонт, наблюдая, как облака лениво плывут по небу, равнодушные к людским страстям. — Я знаю, в этом нет никакого смысла, — продолжила она. — Они пытали тебя, морили голодом и погубили здоровье! — голос Симуса дрожал от ярости. — Обращались с тобой как с грязью под ногами. Чёрт возьми, это они оставили те шрамы, которые ты видишь в отражении! А Малфой, этот напыщенный ублюдок, вёл себя так, будто ты его шлюха! Это просто омерзительно! ​ Лицо Симуса пошло красными пятнами от негодования. — Послушай меня, — твердо сказала она. — С Драко всё было не так! Симус фыркнул, и этот звук был полон презрения. — Да неужели? И как же было? Гермиона ненавидела насмешку, сквозившую в его голосе, но вскинула подбородок, отказываясь плакать перед ним. — Ты не поверишь в правду, если я тебе расскажу. — А ты попробуй, Гермиона! Я знаю, что творилось в этих Отчуждениях. Магглорожденных насиловали, убивали и пытали! Детей отбирали у матерей такие вот твари, как Пэнси Паркинсон! Уж поверь мне, я знаю! — Меня не насиловали, — отчеканила Гермиона, глядя ему прямо в глаза. — Тогда почему ты не можешь рассказать о том, что случилось? Почему ты лжешь нам и своему мужу? Гермиона отчаянно боролась с захлестнувшим ее потоком чувств. — Я не могу говорить о прошлом, Симус! Я не могу зацикливаться на том, что я делала и что делали со мной! — Да ну конечно, Гермиона! — Это правда! — И ты по-прежнему утверждаешь, что они тебя не принуждали? — Меня не насиловали, — повторила она, и в голосе её нарастало отчаяние. — Тогда как ты объяснишь появление Лео? Слова ударили Гермиону, словно проклятие. Она пошатнулась, рот приоткрылся в немом шоке. — Что ты такое говоришь? — Или ты давала им всем подряд по доброй воле, Гермиона? — спросил он. Его отвращение было почти осязаемым, и Гермиона, не раздумывая, замахнулась и влепила Симусу пощёчину со всей силой, на какую была способна. — Ты безмозглый, тупой кусок дерьма! — выкрикнула она, потрясённая тем, что человек, которого она считала другом, посмел произнести такие мерзости о Лео. Симус отшатнулся, судорожно пытаясь выхватить палочку, но выронил её. Гермиона мгновенно вскинула свою, нацелившись на него ровно в тот момент, когда он выпрямился, уже сжимая палочку в руке. — Давай, только попробуй, — бросила она вызов, тяжело и рвано дыша. — Клянусь могилой матери, ты совсем с катушек слетела! Гермиона, всё ещё кипя от злости, держала Симуса на прицеле, когда из коттеджа вылетела Джинни; её огненная коса взметнулась за спиной. — Прекратите оба! — в ужасе потребовала она. — Вы что, совсем умом тронулись?! — вскрикнула она, переводя неверящий взгляд карих глаз с лучшей подруги на мужа. Никто не шелохнулся, оба держали палочки наготове. Теперь тишину нарушали лишь птицы, беспечно распевавшие свои мирные песни, создавая дикий контраст сгустившемуся напряжению. Наконец Гермиона опустила палочку, и рука её безвольно повисла вдоль тела. Но глаза продолжали метать молнии в сторону Симуса. — Чтобы ты больше никогда не смел и слова сказать о моём сыне, ты слышишь? — Да пошла ты, Гермиона! Я чертовски устал от тебя и твоих секретов! — Даже если бы я захотела рассказать о том, что со мной происходило все эти годы, я бы ни за что не поделилась этим с таким тупым, предвзятым ублюдком, как ты! С этими словами она развернулась и бросилась в коттедж, мечтая оказаться далеко-далеко отсюда, но понимая, что сейчас бежать ей некуда.

***

Строительство первой лечебницы завершилось с немыслимой быстротой. На третий день работ Невилл стоял у кромки рощи, глядя на готовое здание, скрытое за деревьями, когда к нему впервые с их последнего разговора подошла Пэнси Паркинсон. Всё это время она провела в Ирландии, с лихорадочным самоотречением готовя к переправке больных и тех, кто не мог передвигаться самостоятельно. Она трудилась на износ, и Невилл уже привык, приходя на стройку, видеть её безмолвной тенью — слышать лишь тихий шёпот, которым она утешала страждущих в ожидании безопасного пристанища. Невилл знал: он ходит по краю. Если правда всплывёт, ему придётся отвечать на вопросы, к которым он не готов. Обернувшись и глядя на приближающуюся Пэнси, он вновь спросил себя: зачем он это делает? Было ли это милосердием мудрого правителя? Или же им двигал банальный страх перед гневом Гермионы и трещиной, что грозила расколоть их брак? Верил ли он сам в этот хрупкий мир, когда добрая половина магического сообщества мечтала лишь об одном — стереть с лица земли последние остатки тех, кто носил Чёрную Метку? Если мы поступим так же, не уподобимся ли мы им? Разве не такого мира жаждал Волан-де-Морт? Эта мысль пронзила его словно ледяным копьем. Когда Пэнси остановилась рядом, Невилл почувствовал, как внутри закипает привычное напряжение. Идеи Забини были радикальны, но Невилл понимал: стоит ему проявить слабость, стоит поставить под сомнение жажду возмездия — и многие встанут под знамёна Блейза. Но больше всего нервы истязала короткая записка, полученная сегодня от Гермионы, — просьба о встрече с Забини. Что ему от неё нужно? И что она скрывает? Эти мысли лишь усиливали тревогу, сжимая горло. В конце концов он оставил попытки найти ответы, прикрыл глаза и сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь вернуть равновесие. — Министр. Голос её был мягок. Для женщины, чей образ некогда казался столь грозным, она обладала необъяснимым, почти болезненным изяществом — и в том, как держалась, и в том, как обращалась с волшебной палочкой. — Паркинсон. Повисла долгая, тягучая тишина; налетевший ветерок зашуршал в кронах, перебирая зелёную листву. — Я хочу ещё раз поблагодарить тебя за всё, что ты сделал для меня и для моих людей, — тихо произнесла она. — Не уверена, что наши пути пересекутся после сегодняшнего дня, поэтому мне нужно было сказать это снова. Невилл бросил на неё быстрый, изучающий взгляд. Сегодня она не казалась такой мертвенно-бледной: лёгкий румянец тронул её алебастровые щёки. — Не стоит, — сухо ответил он, и молчание вновь сомкнулось над ними. — Ты думал о том, что я сказала? — спросила она мгновение спустя. Невилл ответил не сразу. По правде говоря, он не мог думать ни о чём другом, и это изматывало до предела. На совещаниях, во время обсуждения военной стратегии, одна и та же мысль сверлила мозг: что случится, если он упразднит должность Забини? Вспыхнет ли бунт? Сместят ли его самого с поста Министра? — Думал. Слово прозвучало мягче, чем буря, бушевавшая у него внутри, и Невилл сам удивился этой интонации. — Я знаю, это трудное решение, и я не хотела ставить тебя перед выбором, — смиренно произнесла Пэнси. — Я приму любой твой вердикт с уважением. Ты и твоя жена проявили ко мне доброту, которой я, возможно, не заслуживала. На миг тревоги о Министерстве отступили, растворившись в пристальном взгляде, которым он окинул женщину рядом с собой. — Могу я тебя кое о чём спросить? Пэнси чуть склонила голову — жест, в котором смирение странно переплеталось с врождённым достоинством. И Невилл, неожиданно для самого себя, продолжил: — Чем ты занималась? До того, как пало Министерство Волан-де-Морта? Он сам удивился этому вопросу и ещё больше — тому, что ему действительно было важно услышать ответ. Пэнси вскинула две идеально изогнутые брови, и Невилл невольно отметил: это была, пожалуй, единственная по-настоящему утончённая черта в её лице, не искажённом печатью пережитого ужаса.​ — Я работала в Отделе международного магического сотрудничества.​ Этого он ожидал меньше всего. Конечно, Невилл знал, что Министерство под контролем Пожирателей было лишь искажённой, гротескной тенью того, что он помогал отстраивать заново. И всё же, глядя на неё, он ожидал, что Пэнси принимала… более активное, более жестокое участие. — Удивлен, Министр? — Просто, судя по твоим навыкам обращения с палочкой, я ожидал… чего-то иного, полагаю. Она издала короткий, кривой смешок. Звук вышел неожиданно красивым, живым. — Ну, Министерство Волан-де-Морта было устроено иначе, — в её голосе проскользнула горькая ирония. — Я числилась в этом отделе, но на деле… я была личной помощницей Беллы.​ При этих словах у Невилла внутри всё сжалось в тугой, тошнотворный узел. Он никогда бы не смог назвать её «Беллой». Слова «зло», «безумие» и «садизм» казались куда более подходящими синонимами для этого имени. Повисла тяжёлая, ватная тишина: Невилл боролся с нахлынувшими воспоминаниями о родителях, о той утрате, что пробила в его сердце брешь, которую не могли заполнить ни годы, ни победы. — Понятно, — выдавил он сквозь стиснутые зубы, глядя в пустоту, где перед глазами всё ещё плясали тени прошлого. — И что же ты для неё делала? Он даже не был уверен, зачем хочет это знать. Возможно, чтобы найти причину ненавидеть её снова. — Всё, что она просила, — ответила Пэнси, и в её голосе звучала пугающая, обречённая простота. — Я хотела, чтобы меня приняли. Я готова была сделать почти всё, что угодно. Что-то в интонации Пэнси заставило Невилла резко повернуться к ней. Он вгляделся в её лицо и поймал себя на мысли: почему в её глазах застыло столько сожаления? Война, разумеется. У неё был свой особый, изощрённый способ ломать каждого — и победителей, и проигравших.​ — И? — жёстко спросил он. — И я делала.

***

— Разве можно винить Симуса за это? — тихо спросила Джинни. Гермиона часто моргала, сдерживая подступившие слёзы. Она ничего не ответила, лишь опустила голову и до боли сцепила руки на коленях. — Мерлин, Гермиона! — выдохнула Джинни, и в её голосе звенело отчаяние. — Зачем ты заставила нас с Невиллом хранить такую тайну?! Стоит им хоть раз внимательно посмотреть на Лео, и они поймут… они поймут, чей он сын! Ответ Гермионы прозвучал натянуто, как струна, готовая лопнуть: — А что толку говорить Симусу? Или Чарли, Анджелине, Дину… или кому угодно ещё? Она окаменела на маленьком диване. — Я не виню их за их чувства, правда. Но я не могу… я просто не могу обречь Лео на эту боль! Я не могу сказать ему, что его отец был Пожирателем Смерти. Что я пошла на это добровольно… что я любила его… что эти чувства были настоящими, и я теперь просто не знаю, как мне… Она разрыдалась, сломленная тяжестью собственной исповеди. И тут же почувствовала, как тёплые руки Джинни обнимают её за плечи — так же, как это бывало сотни раз прежде: и в мрачных стенах Отчуждения, и на протяжении всей их жизни. Гермиона прижалась к подруге и дала волю слезам, чувствуя, как невыносимая тяжесть обмана и страха хоть немного отступает.​ — Я никогда не хотела, чтобы ты чувствовала вину за то, что любила его, Гермиона, — прошептала Джинни, гладя её по волосам. — Я думала, что хочу этого, потому что была зла… была убита горем после пожара. Но я знаю: ты любила его. И тебе нечего стыдиться.​ Долгое время Гермиона не могла вымолвить ни слова, просто впитывая это утешение, как иссохшая земля впитывает дождь. — Невилл заслуживает знать, — мягко, но настойчиво напомнила Джинни. — Может, не все подробности… я не знаю, хватит ли у меня самой сил ворошить эти воспоминания. Но он так беспокоится о тебе. Он всегда беспокоился. А я… я лишь хотела знать, что произошло после того, как я ушла. Гермиона села, вытирая опухшие глаза. Она чувствовала себя неимоверно уставшей, словно не спала целую вечность. Она лгала всем, кого любила, и хотя каждая клеточка её существа противилась новым словам, она знала: Джинни заслуживает знать правду. В итоге она смогла рассказать лишь малую толику того, что та должна была услышать. Голос её звучал монотонно, почти безжизненно, пока она вспоминала тот ад, что разверзся после пожара. Избиения. Потеря ребёнка, о существовании которого она даже не успела узнать. Она рассказала Джинни о боли, которую они с Драко разделили на двоих, и, наконец, об их отчаянном побеге.​ Слова пропитывались слезами, срывались и дрожали, когда страх снова подступал к горлу, но она продолжала говорить. — Я знаю, ты ненавидишь её, Джин, — выдохнула Гермиона, глядя в пол. — Но правда в том, что без Пэнси Паркинсон я бы никогда не выбралась на свободу. Она помогла мне сбежать. Веснушки на лице Джинни вдруг резко проступили на фоне мертвенной бледности. — Ты же не ждёшь, что я прощу ей то, что она сделала с Лили? — её голос зазвенел от едва сдерживаемой ярости. Гермиона издала тяжелый, печальный вздох. — Нет, конечно, не жду. — Гермиона покачала головой. — Я сказала ей, что ничто из того, что она сделала, никогда не сможет искупить того, что… Джинни резко прервала её, больно сжав ей руку. — Ты разговаривала с ней? — прошипела она, не веря услышанному, и через миг на лице отразилось осознание. — Она одна из тех… тех, кому ты помогаешь, да? — Я не могла просто бросить её… — выдохнула Гермиона. — Не могла сделать вид, будто не слышу её мольбы после всего, что она для меня сделала! Неужели ты не понимаешь? Если бы не она, меня бы здесь не было! Джинни смотрела на Гермиону сверху вниз, и в её взгляде, полыхающем ненавистью, не осталось ни капли тепла; с лица схлынули все краски. Было видно, как её разрывает надвое: одна часть готова наброситься на Гермиону за эту вопиющую глупость, другая отчаянно пыталась принять, что у той, возможно, и правда не было выбора. — Но предлагать ей помощь? — глухо спросила Джинни. — После всего, что она сделала с тобой? И с Лили? — Я знаю, — несчастным голосом ответила Гермиона, опуская голову в стыде. — Ты не представляешь, что я почувствовала, когда снова увидела её. Я думала, этого никогда не случится; не верила, что в моей новой жизни наши пути ещё раз пересекутся. Но как я могла отвернуться, когда она спасла мне жизнь? Казалось, прошла целая вечность, прежде чем Гермиона заметила, как напряжённое тело Джинни понемногу обмякло. На бледные щёки вернулся лёгкий румянец, дыхание стало ровнее. — Я никогда этого не пойму, Гермиона, — тихо сказала она. — Я люблю тебя, и только поэтому я… Губы Джинни сжались так крепко, что превратились в тонкую белую линию. — Никогда не проси меня помогать тебе в этом, — отрезала она. — Не буду, — прошептала Гермиона. В глубине души она знала: этот путь ей предстоит пройти в одиночку. Она не будет ждать, что кто-то ещё сможет смотреть на вещи так же, как она, и никогда не станет этого требовать. Уставившись на собственные ладони, она почувствовала, как диван рядом чуть просел — Джинни снова села рядом. — Ты должна рассказать Невиллу, — мягко, но твёрдо сказала она. — Он заслуживает знать о Пэнси, о Драко и Лео… обо всём, что случилось. Гермиона вздрогнула, представив, насколько иначе сложилась бы жизнь, если бы Драко действительно был мёртв, как верила Джинни. — Мне страшно, — честно прошептала она, не в силах поднять глаза на подругу. Она ощутила, как ладонь Джинни легла ей на руку. — Даже не думай, что я забыла, чем ты пожертвовала, защищая Лили, — сказала Джинни твёрдо. — За это я тебе благодарна. Я обещаю: я никогда не перестану защищать твоего сына, Гермиона. Так что можешь не беспокоиться насчёт этих Охотников Забини, или как он там их, чёрт возьми, называет. Он наверняка знает, что Лео — сын Драко, но пока я жива, он никогда не сможет наказать его за это. Ужас, ледяной хваткой сковавший душу при мысли, что Забини может добраться до Лео, лишил Гермиону дара речи. Даже обещание Джинни не могло заглушить этот страх. — Даже думать об этом не смей! — выдохнула она, и голос её сорвался. — Я не вынесу этого. Просто не вынесу. В её словах сквозил такой неподдельный, животный ужас, что Джинни снова взяла её за руку, крепко сжав ледяные пальцы в попытке вернуть её в реальность. — Гермиона, — мягко, но настойчиво спросила она. — Чего ты так боишься? На самом деле? Гермиона замерла. Она посмотрела в глаза подруге и поняла: ложь больше не спасёт. Никакие полумеры, никакие недомолвки не защитят то, что ей дорого. Только полная, беспощадная правда. — Поклянись мне, — произнесла она, и в её голосе зазвенела сталь. — Поклянись могилами своих родителей, что всё, что я сейчас скажу, умрёт вместе с нами. Серьёзность её тона была абсолютной, пугающей. Гермиона вцепилась в руку Джинни, безмолвно умоляя, требуя этой клятвы как последнего якоря спасения. — Гермиона, я же сказала: они поймут! — попыталась возразить Джинни, но осеклась под тяжёлым взглядом подруги. — Симус, Дин… они ведь не звери. Гермиона отчаянно замотала головой. — Нет. Мне нужно твоё слово, Джин. Сейчас. — Я обещаю, — выдохнула Джинни, чувствуя, как холодок пробежал по спине. — Клянусь. Гермиона сделала глубокий, рваный вдох, словно готовилась прыгнуть в бездну. — Драко не умер, — призналась она, и голос её дрогнул, рассыпаясь на осколки. — И я знаю, где он. Она ждала этого. Ждала судорожного вздоха, за которым последует оглушительная, звенящая тишина. Выждав бесконечное мгновение, она решилась поднять взгляд. Джинни выглядела так, словно мир перевернулся у неё перед глазами: рот слегка приоткрыт в немом изумлении, в глазах плещется шок. — В-всё это время? — прошептала она одними губами. Гермиона прикусила губу до боли и нерешительно кивнула. — Он… он за пределами Лондона. Я прятала его. Я защищала его. — Ты знаешь, где он? — голос Джинни окреп, но всё ещё дрожал. Вместо ответа Гермиона лишь коротко кивнула. — И он жив? — Да. Выражение лица Джинни медленно менялось: замешательство уступало место пугающему, холодному осознанию. — Так ты всё это время помогала им… — медленно произнесла она, — только потому, что он жив? Слова ударили больнее пощёчины. Гермиона почувствовала, как глаза снова наполняются горячими, едкими слезами. Она яростно замотала головой, пытаясь протолкнуть ком в горле. — Нет! Не только из-за этого! — воскликнула она, сгорая от стыда за то, как эгоистично это выглядело со стороны. — Мерлин, Джинни, ты же знаешь! Если мы не попытаемся… если мы не разорвём этот круг, мы никогда не избавимся от ненависти. Война закончилась, но мир не наступил! Разве ты не этого хочешь? Для своих детей? Для Лео? Для всех, кто придёт после нас? Джинни не ответила. Её лицо, обычно такое живое и подвижное, застыло жёсткой маской, и она намеренно не смотрела на Гермиону. Тишина между ними звенела пронзительной нотой. — Он с остальными? — наконец, прервала молчание Джинни, и голос её был сухим, как пепел. Гермиона сделала судорожный вдох, словно ей не хватало воздуха. — Нет… нет. У него есть дом. Он прячется там. Джинни медленно перевела взгляд на подругу, с пугающей проницательностью изучая её искажённое горем лицо. Понимание проступило в её глазах, холодное и ясное. — Чёрт возьми, тот дом… — выдохнула она. — Тот самый, который ты купила якобы для Министерства! Это был не вопрос, а приговор, не требующий доказательств. — Так ты разговаривала с ним? Не просто… Гермиона зарыдала, уже не сдерживаясь, срываясь в отчаянный, рвущий душу плач. — Я никогда не хотела, чтобы всё зашло так далеко! — клялась она сквозь слёзы. — Я лишь хотела убедиться, что он в порядке… побыть с ним хоть мгновение! Я просто хочу, чтобы он был в безопасности и… Время, казалось, споткнулось и замерло на секунду. Гермиона чувствовала себя пойманной в янтарь этой бесконечной боли, пока не ощутила тёплое прикосновение ладони Джинни. — И ты любишь его, — закончила за неё Джинни. Не вопросом — фактом. — И мне стыдно, — выплюнула Гермиона, сгорая от отвращения к самой себе, но не в силах отрицать очевидное.​ — Нет. Любовь никогда не может идти рука об руку со стыдом, Гермиона. Ты любишь его. — Я люблю Невилла! — выкрикнула она с отчаянной решимостью, будто пытаясь убедить саму себя. — Я давала ему обет! Моя жизнь связана с ним! Мне никогда не следовало останавливаться… Я не должна была позволить себе снова почувствовать что-то к кому-то другому. Я выбрала Невилла, и теперь… что бы я ни сделала, я разрушу чью-то жизнь! В том, как эти слова срывались с губ, было что-то болезненно освобождающее; душа, пусть и на мгновение, сбрасывала часть того свинцового груза, что давил на неё месяцами. Джинни мягко, но уверенно обняла Гермиону за плечи и притянула к себе. — Ох, Гермиона… любить можно по-разному, — прошептала она, гладя подругу по спине. — Ты не можешь винить себя за это. Сердцу не прикажешь: ты не виновата, что в нём нашлось место для двоих. Гермиона уткнулась лицом в плечо подруги и несчастно покачала головой. — Я просто не знаю, что мне делать, — пробормотала она глухо. — А что Драко? — тихо спросила Джинни. — Что говорит он? — Он чувствует то же самое! — всхлипнула Гермиона. — И всё же что-то… что-то тянет нас друг к другу с такой силой, что я не могу это объяснить, Джин! Это сильнее магии… это… это так жалко — осознавать, что без него я не могу быть цельной. Будто если он исчезнет, моя жизнь потеряет всякий смысл.​ Джинни молчала, внимательно глядя на Гермиону, пока та изливала душу. — Я… они все сочтут меня чудовищем, — прошептала Гермиона, снова пряча лицо. — Если узнают, что я полюбила его ещё до того, как он поклялся защищать меня. Ещё до того, как он показал мне, что в нём есть добро. Я полюбила его вопреки его Метке, вопреки всему… и в этом смысле я чувствую себя так, словно предала всех тех, кто верит в меня. Джинни покачала головой, и её глаза на миг предательски заблестели. — Нет, милая, не предала. Ты добрая и честная. И ты заслуживаешь всего счастья, какое только есть в этом мире. Мне лишь бесконечно жаль, что я не могу исправить всё это ради тебя. Её слова повисли в воздухе, тяжёлые и безнадёжные. Тишина сгустилась, жуткая и тревожная. Гермиона поймала себя на глупой, наивной надежде, что решение чудесным образом найдётся само собой. Но, конечно, это были лишь мечты — пустые, как и её вера в лёгкий исход. Через мгновение Джинни выпрямилась и с глубоким сочувствием посмотрела на подругу сверху вниз. — Ты должна помнить о своей семье, Гермиона. У тебя есть сын. У тебя есть муж. Я знаю, это невыносимо трудно, но хранить такой секрет… это неправильно. И опасно. Гермиона судорожно кивнула, с трудом сглатывая горький ком в горле, которое всё ещё саднило от недавних рыданий. — Драко видел Лео, — прошептала она, и признание это прозвучало как выстрел. — Что?! — Я приводила его туда, — торопливо, сбивчиво продолжила Гермиона, видя, как расширились глаза подруги. — Чтобы Драко мог хотя бы взглянуть на него… И я… как я могу причинить ему такую боль? Как я могу снова отнять у него сына? Голос её дрожал, срываясь на крик от нарастающей паники. — А если я расскажу Невиллу правду… это уничтожит его! Я не могу брать на себя такую ответственность, Джин! Я люблю и его тоже! Джинни тяжело вздохнула и положила руку на дверную ручку, словно собираясь уходить, но задержалась. — Ты не сможешь прятать Драко вечно, — серьёзно, почти жестоко напомнила она. — Рано или поздно, если Забини продолжит копать, его найдут. И если ты будешь помогать ему бежать, ты всё равно его потеряешь. Только тогда — навсегда. Гермиона застыла, словно превратившись в ледяную статую. Слова Джинни обожгли правдой, от которой во рту стало горько. Она знала это. Знала, что живёт от мгновения к мгновению, жадно хватая крохи времени и запрещая себе думать о том дне, когда придёт пора прощаться. Я хочу быть с тобой столько, сколько нам отведено. Эти слова эхом отозвались в самых тёмных уголках её сознания — жестокое напоминание о том, как мало песка осталось в их часах. — Я знаю, — безжизненно ответила она. Джинни прикусила губу, глядя на неё с болью. — Я никогда не перестану быть на твоей стороне, Гермиона. Никогда. Но я не завидую выбору, который тебе однажды придётся сделать. Я могу лишь надеяться, что ты прислушаешься ко мне и расскажешь Невиллу. Он заслуживает знать. И однажды… однажды он может тебе понадобиться. Гермиона в стыде опустила глаза на свои руки, сцепленные так крепко, что костяшки пальцев побелели. Джинни озвучила ту самую правду, от которой Гермиона бежала, и теперь пути назад не было. Ей придётся найти способ рассказать всё. Ей оставалось лишь молиться всем известным богам, чтобы это признание не разрушило до основания то хрупкое счастье, которое она с таким трудом построила. Но был ли у неё иной выбор?