Багровый луч надежды

Любить можно тысячей разных способов. Гермиона замерла в дверях кабинета, наблюдая за мужем, с головой ушедшим в работу. Ему всегда претило задерживаться в Министерстве дольше необходимого, и часто он брал дела на дом. Иные рождаются с жаждой власти, иным же её навязывают. Гермиона знала: Невилл никогда не стремился стать Министром магии. Счастливее всего он был в то время, когда их пути пересеклись вновь — рассеянный, но блестящий целитель из Кардиффа. Вот где было его истинное место — в клинике, которую он основал в память о родителях. Должность в Министерстве и так начала его ломать. А теперь и я приложу к этому руку. Когда она переступила порог, глаза защипало. Невилл работал при свете маленькой настольной лампы; окна были распахнуты настежь, тяжелые шторы раздвинуты, впуская вечерний воздух. Слева от него стояла чашка, от которой всё еще поднимался пар, хотя весной уместнее было бы что-то прохладительное. Но Невилл не изменял своему горячему чаю с имбирем. Фоном негромко звучала музыка — Гермиона узнала одну из баллад «Ведуний». Только Невилл мог назвать такую музыку вечной; эта мысль вызвала на её губах грустную улыбку. — Невилл? Он не вздрогнул, как она ожидала, — хотя казалось, что он целиком погружен в бумаги. Медленно подняв голову, он посмотрел на жену. Гермиона уловила в его взгляде странный блеск, но по выражению лица поняла: на самом деле он не работал. Видимо, его мысли занимало нечто куда более важное, чем лежащие перед ним документы. Волосы Невилла были взъерошены; приглядевшись, Гермиона заметила в карамельно-каштановых прядях тончайшие серебряные нити. Работа старила его. Он нахмурился, покусывая кончик пера и внимательно изучая её лицо. — Тяжелый день? В воздухе повисло напряжение, и сердце Гермионы сжалось. Когда это началось? Неужели она просто не замечала, и так было всегда? Нет. Она знала: всё дело в том, что в её жизнь вернулся Драко. Теперь у неё появились тайны от Невилла — тайны, которые оказались сильнее её самой. — Вроде того, — отозвалась она севшим голосом. — Я ужинала с Джинни и Симусом. Она достала из сумки маленького плюшевого кролика. — А потом заскочила купить это для Лео, — добавила она, ставя игрушку на стол в надежде вызвать у мужа улыбку. Лицо Невилла осталось серьезным, лишь тень улыбки скользнула по губам. — Я думал, мы договорились ничего не покупать Лео на день рождения в этом году, кроме основного подарка? — заметил он, откидываясь в кресле и разглядывая коричнево-голубую игрушку. Гермиона залилась краской. — Ты же знаешь, как он любит Зайчиху-Шутиху! Я не удержалась! — воскликнула она, и это было единственной правдой среди нагромождения лжи. Драко дал ей деньги, и она поспешила купить игрушку, чтобы у Лео был подарок именно от него, и ни от кого больше. Но как признаться в этом Невиллу? Она должна. Этому нужно положить конец. Она не переживет этой лжи. Словно крестраж, каждый обман раскалывал её душу на всё более мелкие, бесчувственные осколки. Невилл встал и скованно подошел к окну. Гермиона заметила, что сегодня его сильно мучает боль в ноге. — Невилл, — начала она снова, и на этот раз голос её дрогнул. — Мне нужно поговорить с тобой о кое-чем важном. Повисла долгая тишина. Невилл так и не обернулся. Гермиона вновь ощутила, как сильно всё изменилось. Раньше он подвел бы её к своему любимому потертому дивану, обнял и выслушал всё, что у неё на сердце. Но мужчина, стоявший к ней спиной, был холоден и молчалив. И всё же она знала: правду нужно сказать, даже если это убьёт её. — Невилл… — Я разговаривал сегодня с Пэнси Паркинсон, — прервал он странным, чужим голосом. Сердце Гермионы пропустило удар. Он знает? Неужели Пэнси раскрыла старые тайны, что связывали их обеих? Конечно, она не знала, что Драко жив, но помнила всё, что происходило в те месяцы плена в Отчуждении — издевательства, побои, все те ужасы, через которые заставил её пройти Флинт… Гермионе показалось, что её сейчас стошнит. Она замерла в ожидании. — Я освободил Блейза Забини от должности сегодня днем. Это было последнее, что она ожидала услышать. Воздух с шипением покинул легкие. — Что? — спросила она. — Он больше не работает в Министерстве. Смысл слов доходил до неё мучительно долго, и к тому времени Невилл повернулся к потрясенной жене. — Я думал, ты обрадуешься, Гермиона. — Я… Глаза её округлились, слова застряли в горле, а выражение лица Невилла пугало не меньше, чем тон его голоса. — Хотя… вряд ли. Раз уж ты встречалась с ним у меня за спиной и лгала о том, что Пэнси Паркинсон сотворила с тобой много лет назад. Обеляла подонков, которые издевались над тобой и обращались хуже, чем с грязью. Гермиона никогда не слышала столько холода в голосе мужа, но не могла его остановить. — Что ещё ты от меня скрываешь? Сколько мне ещё ждать, пока ты поймешь и поверишь, что я люблю тебя и никогда не отвернусь, какими бы ужасами ты со мной ни поделилась? Он шагнул к ней — на лице отчаяние, на щеках горит румянец, походка нетвердая. — Ты знаешь, что я чувствовал, глядя в лицо Паркинсон и слушая рассказ о том, что она с тобой делала? — прошипел он. — Я презираю её, и в то же время восхищаюсь ею — за смелость, которой нет у тебя! Гермиона почувствовала дурноту и отступила, наткнувшись спиной на один из больших книжных шкафов у восточной стены. — Ты не понимаешь… — Я понимаю, — отрезал он. — Я всё понимаю. Понимаю, что ты отказалась разделить со мной то, что причинило тебе самую сильную боль. Понимаю, что ты мне не доверяешь. И понимаю, что ты держишь меня за дурака! То, что она мне рассказала!.. — он в гневе всплеснул руками. — Я не жестокий человек, но мне стоило огромных усилий не проклясть её до смерти! Неудивительно, что Джинни презирает её! Неудивительно, что Блейз пытался искоренить такую шваль из магического мира! Гермиона видела его гнев, ощущала его горький привкус, и внезапно горячие слезы застили ей взор. — Блейз — сумасшедший! Ты же не можешь всерьез думать, что он поступает правильно?.. Губы её предательски дрожали, пока она подбирала слова. — Он охотится за нами обоими! Для него это очередная безумная цель, и теперь, когда ты убрал его из Министерства, станет только хуже! Невилл в замешательстве покачал головой. — Чего ты хочешь от меня, Гермиона? Ты без умолку твердила, как неправильно оставлять Забини в Министерстве с его нетерпимостью, а стоило мне наконец принять решение и уволить его, ты запела по-другому? Слезы хлынули из её глаз. — Всё не так! Я просто хочу покоя! — в отчаянии выкрикнула она. — Его не существует! — крикнул он в ответ. — Вот почему я боялась тебе рассказать! Посмотри на себя! Разве ты не видишь, сколько в тебе злости? — Я зол, потому что хочу любить тебя, а ты не позволяешь! — прорычал он. — Дело не в Забини и не в Министерстве! Может, я и не лучший Министр, но я знаю, что Забини нестабилен и опасен. Я боялся сделать то, что должен был, еще несколько месяцев назад, но теперь всё кончено. Я просто хочу поступать правильно — ради нас, ради нашего брака. Почему ты этого не видишь? Почему не хочешь доверить мне свое прошлое? Почему не отпустишь его и не позволишь мне любить тебя? Гермиону била дрожь от осознания: это конец. Страх сковал её. Мысль о том, что она причинит этому мужчине куда большую боль, чем хотела бы, отзывалась внутри ноющей тоской. Она хватала ртом воздух. — Я хочу позволить тебе! — выкрикнула она. — Это и есть цена твоего доверия, Невилл? Чтобы я заново пережила этот кошмар? В глазах Невилла заблестели слезы. — Дело не в этом! Я лишь хочу, чтобы ты доверяла мне! Они смотрели друг на друга, не отрываясь. Гермиона первой нарушила молчание. — Что она тебе сказала? Вопрос прозвучал глухо и слабо после недавней вспышки. Под её взглядом Невилл поморщился. — Сказала, что пыталась убить тебя. Что похитила Лили, чтобы манипулировать тобой. Она говорила о ненависти такой силы, на какую я, наверное, не способен. А я умею ненавидеть, Гермиона. Я знаю, каково это — ненавидеть так сильно, что наслаждаешься гибелью врага. Я жалею лишь о том, что меня не было рядом, когда Беллатрису Лестрейндж отдали дементорам. На миг Гермионе показалось, что она физически ощущает отчаяние и ярость Невилла. Это чувство пронеслось сквозь неё ледяным ветром, оставив опустошенной. — Невилл… — Я видел её раскаяние. Видел, что она сожалеет обо всём, что сделала с тобой. Гермиона сглотнула. — Она спасла мне жизнь, — прошептала она. — Я бы никогда не добралась до клиники, если бы не Пэнси. Ты можешь ненавидеть меня за многое, Невилл, но я была у неё в долгу. И я его вернула. Невилл грустно покачал головой. — Я никогда не смог бы тебя ненавидеть, — произнес он, и она почувствовала его объятия. Тепло его рук вызвало в ней лишь ещё большее отвращение к самой себе. — Я просто… Я разучился выражать свои чувства, — пробормотал он, уткнувшись ей в волосы. — Я хочу всё исправить. Хочу быть с тобой… Гермионе было невыносимо, но у неё не хватало сил отстраниться и выкрикнуть правду. Что она любит другого. Что она никогда не сможет любить Невилла так, как он того заслуживает. Что она — ужасная женщина, достойная лишь презрения. Вздохнув, она безвольно прижалась к нему, закрыв лицо руками. — Я расскажу тебе всё, что ты хочешь знать. Слова прозвучали глухо и постыдно.

***

Лаванда устроилась у самого порога высоких двойных дверей, ведущих на просторный балкон второго этажа. Она предпочитала оставаться в спасительной тени, прячась от теплого солнца, что настойчиво просачивалось сквозь тюль. Дейзи сидела на балконе за своим маленьким белым столиком и старательно выводила мелками рисунок — «портрет семьи», как она торжественно заявила. Когда-то Лаванда не желала ничего иного, кроме как проводить каждую свободную минуту рядом с мужем, но те дни безвозвратно минули. Теперь ей были куда милее тихие послеобеденные часы, когда Дейзи возвращалась камином вместе с няней. В это время, до прихода Блейза, она могла безраздельно принадлежать дочери. Если он вообще соизволит прийти. В последнее время он почти не бывал дома, а сегодня утром она узнала о решении Невилла Долгопупса снять Блейза с должности. Она слишком хорошо знала своего мужа: как только он переступит порог, в доме воцарятся ненависть и безумие. Казалось немыслимым, что этот теплый, безмятежный день может быть разрушен так скоро и неотвратимо. Поэтому Лаванда решила жадно впитывать каждое оставшееся мгновение покоя. Она задумчиво наблюдала за дочерью, изучая её крошечные, но совершенные черты, и гадая, что та унаследовала от отца. Дейзи была на редкость красивым ребенком и с каждым днем всё больше походила на прелестных принцесс из сказок, которые Лаванда читала в детстве. Безупречная кожа оттенка темного меда, вьющиеся иссиня-черные волосы… Несомненно, она была миниатюрной, пока ещё незавершенной копией отца. Лаванда с горечью осознавала: даже если ей удастся сбежать из этой жизни, она никогда не избавится от памяти о Блейзе — тот навеки запечатлен в лице её девочки. А свою малышку она не бросит никогда. Она лишь спрашивала себя, действительно ли хочет сбежать. Лаванда никогда не была дурой и прекрасно понимала: статус жены Блейза — немногим лучше участи его шлюхи. Круг замкнулся; он снова видел в ней лишь женщину для удовлетворения похоти. Для Лаванды это было не в новинку, но боль не утихала, ибо она никогда никого не любила так, как его. Единственная разница между прошлой жизнью и нынешней — роскошь и комфорт, о которых она и мечтать не смела во время войны. Удобства и удовольствия, которые она приняла взамен того, чего желала по-настоящему — сердца Блейза. Единственного, что он забрал у неё и отказался вернуть. Её сковывал страх, неуверенность в собственных силах — сможет ли она забрать Дейзи и скрыться от жизни, созданной в Лондоне? Она любила Блейза; перестать любить его было так же невозможно, как приказать легким не дышать. Слишком легко сказать «я уйду», но невыносимо трудно сделать это. Дейзи отложила мелки и подошла к матери. — Мама, папа снова грустный? Для столь юного возраста Дейзи обладала пугающей проницательностью. — Думаю, иногда да. — Почему? — Из-за работы, любовь моя. — Он придет сегодня? Учитель вернул прописи. Я хочу показать ему. Лаванда убрала шелковистые черные кудряшки с плеч дочери и прикусила губу. — Знаю, милая. Покажешь. Он должен быть с минуты на минуту. Дейзи посмотрела на мать задумчиво, с нарастающим сомнением. Но Лаванда не нашлась, что добавить, потому что именно в этот миг входная дверь внизу хлопнула с такой яростью, что дочь подпрыгнула. Он вернулся. Сердце Лаванды забилось быстрее, она встала, готовясь встретить мужа. Она знала, что он в бешенстве, особенно сегодня. Всё чаще он погружался в угрюмое, злое молчание. Всё чаще игнорировал дочь, заставляя ту волноваться и гадать, в чем она провинилась. Он мог часами сидеть в кабинете с бутылкой огневиски, а выходя к ужину, бормотал лишь о Пожирателях Смерти. Порой Лаванда сомневалась, помнит ли он вообще, где находится. Тяжелые шаги зазвучали на лестнице. Лаванда встала между ним и дочерью, словно живой щит, желая оградить Дейзи от любой угрозы. Блейз давно забыл, насколько она ещё мала. Лаванда пожалела, что отпустила няню; она не хотела, чтобы Дейзи видела отца таким. Дверь распахнулась, и на пороге возник Блейз с почерневшим от гнева лицом. — Блейз, — начала она, — мне так жаль насчет работы… Она шагнула к нему, пытаясь хоть немного смягчить его гнев ради дочери. — Нет. Слово прозвучало как приговор. Лаванда замерла, затаив дыхание. — Как этот ублюдок нашел смелость избавиться от меня? — прорычал он. — Кем, мать его, он себя возомнил? Лаванда почувствовала, как маленькие ручки вцепились в её юбку, и это придало ей сил. — Прекрати немедленно! Ты не видишь, что дочь в комнате? Не смей повышать голос! Повисла тяжелая, горькая тишина. Холодные ониксовые глаза Блейза скользнули вниз, на ребенка, словно Дейзи была досадной помехой, а не плодом его любви к женщине, на которой он женился. — Где няня? Пренебрежение в его голосе заставило Лаванду ощетиниться. — Я дала ей выходной. Разве это преступление — побыть вместе семьей? Обязательно превращать всё в кошмар? Блейз грациозно, по-кошачьи шагнул вперед, сокращая дистанцию, и его смуглая ладонь легла на щеку жены. — Верни няню, если не хочешь, чтобы наш ребенок слышал, — прошипел он. Выбора не было. Блейз резко развернулся и вышел, а Лаванда опустилась на колени перед камином, чтобы вызвать няню. Внизу хлопнула дверь кабинета, и Дейзи сдавленно всхлипнула. — Милая, не плачь. Бесполезные слова — глаза девочки уже наполнились слезами разочарования. — Он злится на меня? — Нет, любовь моя, никогда! — поспешила заверить Лаванда. — Я же говорила, это просто работа. Ложь, сплошная ложь, но она не могла ранить дочь еще сильнее. — Я его больше не люблю! — в сердцах воскликнула малышка, и Лаванда прижала её к себе, целуя мокрую от слез, атласную щечку. «Иногда я понимаю, что ты чувствуешь, моя крошка, — подумала она. — Иногда я чувствую то же самое».

***

Пылинки медленно танцевали в тусклом луче солнца, что с трудом пробивался сквозь запыленные стекла старого кирпичного дома на холме. Чаще всего здесь стояла такая тишина, что Драко казалось: он сходит с ума. Но его единственными спутниками оставались мысли и надежды. После того как он потерял всё, даже такой слабый, призрачный проблеск света казался благословением. К несчастью, реальность была соткана из надежды и безнадежности в равных долях, ибо все его мечты были связаны с Гермионой Долгопупс — женщиной, которую он любил больше жизни, и женой человека, которого Драко начинал презирать. Я хочу быть с тобой столько, сколько нам отведено. Он гадал, сколько это продлится. Как скоро её отнимут у него? Он боролся с леденящим страхом снова остаться в абсолютном одиночестве. Сколько нам отведено… Драко жил мгновениями — каждая секунда рядом с ней рождала неутолимую жажду, каждый поцелуй, каждое прикосновение, каждая ночь… Только ради этого стоило жить, ведь сам он был не более чем сломленным узником во временном укрытии. А что будет потом? Внизу скрипнула дверь, и на душе мгновенно стало легче: по крайней мере, ближайшие часы он не будет один. Гермиона здесь. Гермиона. Драко вскочил, поспешно открывая дверь комнаты, которую выбрал для себя — самой дальней, в задней части дома… на всякий случай. Он замер, затаив дыхание, ожидая услышать, как она позовет его. Этот звук стал для него самым прекрасным на свете. Но на лестнице царило молчание, и эта тишина казалась насмешкой. Входная дверь снова закрылась, но на этот раз — с пугающей осторожностью, скрадывая звук. По спине Драко пробежал холодок. Это не Гермиона. Дыхание стало частым и поверхностным. Он вжался в выцветшую стену у лестницы, до боли в глазах вглядываясь в полумрак пролета. Никто не поднимался. Вообще ни звука. Он стоял как вкопанный, чувствуя абсолютную беспомощность. Без палочки, без пути к отступлению — разве что в окно. На секунду мысль о полете в небытие показалась сладкой, спасительной, но тут же исчезла. Внизу послышались тихие, крадущиеся шаги. Драко бесшумно отступил от лестницы в коридор. Несмотря на убогость своего существования и призрачность надежд, он всё ещё цеплялся за жизнь. Цеплялся за мысль, что Гермиона… — Стой. Он замер, едва не вскрикнув, и резко развернулся. Незваная гостья стояла с поднятой палочкой, карие глаза угрожающе сверкнули в полутьме. — Поттер, — выдохнул он, едва не рухнув на колени от нахлынувшего облегчения. Спотыкаясь, Драко шагнул вперед, вглядываясь в суровое лицо Джинни Поттер, и пожалел, что не умеет читать её мысли. Для легилимента это было бы просто, но в хаосе собственного разума задача казалась невыполнимой. — Я почти не поверила ей, — прошептала она потрясенно. — Но ты действительно жив. Глядя на Джинни, он видел яркие вспышки прошлого: Хогвартс, свои ядовитые насмешки над Уизли, их встречу в проклятом Отчуждении, но больше всего… Ему вспомнилась четырехлетняя Лили Поттер с огромными зелеными глазами. Драко не мог стереть из памяти образ этой девочки в крошечной квартире Пэнси — взрослой не по годам, пристально глядящей на него. Глаза Гарри Поттера на лице Джинни Уизли. Чувствуя себя паршиво, он отвёл взгляд. — Ты словно призрака увидела, — прошептала Джинни.

***

Лаванда покорно приняла тяжесть его тела, так же, как принимала многих мужчин до него. Он был тяжелым и горячим; ей хотелось запустить пальцы в его густые черные волосы и снова забыться в спасительной иллюзии — поверить, что он любит её, что она для него не вещь, а желанная женщина. Когда-то так и было. Лаванда закрыла глаза. Слезы медленно катились к вискам, пока он брал её — снова и снова, яростно, бездумно, в древнем ритме, продиктованном скорее животным инстинктом и привычкой, нежели страстью или любовью. Просто вещь. Просто тело. Вот во что она превратилась. Единственным способом вынести эту реальность для Лаванды стали моменты самообмана — хрупкие мечты о том, что могло бы быть. На этот раз он едва дождался, пока няня уведет Дейзи, прежде чем сорвать с жены одежду и овладеть ею. Словно у него не было ни совести, ни понимания, где он находится и что творит. И она позволяла это, податливая и покорная любой его прихоти. Она цеплялась за него, и её бледные пальцы казались фарфоровыми на фоне его смуглой кожи. Он двигался быстрее, и она жаждала поцелуя, шепота, хоть какого-то знака нежности. Но он лишь нашел разрядку и безвольно рухнул на неё. Точно так же, как все те безымянные мужчины в темных переулках, сомнительных пабах и дешевых комнатах, которым она себя предлагала. Шлюха. Просто хорошо одетая, сытая шлюха. Когда всё закончилось, Блейз, как это часто бывало, стал задумчивым и почти мягким; острые грани его натуры сгладились, безумие на время отступило. Лаванда робко коснулась его руки, когда он откатился на сбитые шелковые простыни. Она смотрела на его профиль в багряных лучах закатного солнца, играющего на влажной коже, и решилась нарушить тишину. — Мне правда жаль, что так вышло с Министерством. Голос её предательски дрогнул. Блейз дернулся, словно от укола. — Не надо. Проблема в жене Долгопупса. Как только я разберусь с ней, всё наладится, вот увидишь. Он повернулся, и Лаванда заметила слабую улыбку в уголках его чувственного рта. Это выражение одновременно взволновало и напугало её. — Разберешься… с ней? Блейз усмехнулся, и Лаванда почувствовала себя униженной, словно дитя, задавшее глупый вопрос. — Брось, Лаванда. Не говори мне, что не презираешь её. Вездесущая, властная, помешанная на контроле маленькая гарпия — она заслуживает того, чтобы её поставили на место. Ты же понимаешь не хуже меня: обычная подстилка Пожирателя Смерти не может вечно мнить себя женой Министра. Он говорил свысока, как это часто бывало. Снисходительно и ядовито. Лаванда ненавидела чувствовать себя глупой рядом с ним. И всё же промолчала, потому что Блейз говорил правду — пусть искаженную, как всё в его жизни, но правду. Она ненавидела собственную неспособность отпустить обиды. Она никогда не поймет, почему Драко Малфой прошел мимо неё. Почему Гермиона оказалась лучшим выбором, когда они были равны по крови и статусу? Лаванда никогда не забудет: пока её насиловали в Отчуждении, Гермиона жила под защитой Пожирателя. И пока Гермиона цеплялась за Драко, Лаванда цеплялась за призрачную надежду на воссоединение с Блейзом. Какая злая насмешка судьбы. Теперь она жила в своём «долго и счастливо», и это был рафинированный ад. Она спала с дьяволом и не могла уйти, потому что боялась его почти так же сильно, как обожала. А Гермиона жила идеальной жизнью! У неё был заботливый муж и прекрасный ребенок — живое напоминание о потерянной любви. Я действительно её ненавижу. Блейз знал это. Он пугающе хорошо читал её мысли, и Лаванда давно перестала защищаться, позволив ему владеть собой целиком: телом, сердцем, разумом. Отрицать бессмысленно — он мгновенно почует ложь. Даже сейчас он наблюдал за ней, насмехаясь своим ониксовым взглядом, бросая безмолвный вызов. — Мы в одной лодке, моя дорогая женушка, — произнес он вкрадчиво. — Пока смерть не разлучит нас, верно? В конце концов, от этого зависит безопасность — твоя и дочери, которую ты так любишь. Ты поможешь мне. Лаванда вскинулась в возмущении. — Я не буду помогать тебе разбираться с ней, если ты задумал… убийство, — прошипела она, в ужасе раскрыв глаза. Блейз расхохотался — впервые за много месяцев. — Не надо такой драмы, дорогая, — успокоил он, но под шелковистым тоном скрывалось нечто зловещее. — Я лишь хочу немного её припугнуть. Лаванда уставилась на мужа. — Ты забыл, через что мы прошли по милости старого Министерства? Неужели ты думаешь, у нас остался страх? Блейз улыбнулся, и улыбка эта не коснулась глаз. — Иногда достаточно малого напоминания, чтобы вернуть весь пережитый ужас. Человеческий разум — хрупкая вещь. Их взгляды встретились в густеющих тенях спальни. Лаванда не могла скрыть страх и видела, что это доставляет ему извращенное удовольствие. Страх был любимым инструментом Волан-де-Морта. Неудивительно, что после всего пережитого Блейз в глубине души остался прежним. — Нам нужно забыть об этом и уехать, Блейз. Только ты, я и Дейзи… начнем новую жизнь! Может, тебе не суждено о-остаться здесь? — голос её сорвался. Она говорила, но видела его самодовольную ухмылку и взгляд, обещавший, что она никогда не получит желаемого. — Я прошу о малом, обещаю. Помни: это укрепит твоё положение в новом обществе. Ты моя жена, разве это не счастье? А как же этот дом, все те удобства, к которым ты привыкла? — Он изогнул бровь. — Ты можешь потерять всё это так же быстро, как обрела. Лаванда сглотнула; губы её приоткрылись, но слова замерли — он уже знал ответ. — Блейз, это может быть чудесно! Новая жизнь… давай подумаем? Он проигнорировал её мольбу, терпеливо дождавшись, пока она замолкнет. — Ты сделаешь это, потому что любишь меня, — произнес он с улыбкой, призванной соблазнять, но вызвавшей лишь тревогу. Он наклонился ближе. — Ты сделаешь это, потому что ты моя жена. Он целомудренно поцеловал её в уголок губ. Она колебалась. Повисла наэлектризованная тишина; его взгляд пригвоздил её к месту, парализуя волю. Затем он встал — черный силуэт на фоне пылающего заката — и с грацией хищника вышел из комнаты. Она осталась одна. Слезы снова покатились по щекам, а в голове эхом звучали его невысказанные мысли: Ты сделаешь это, потому что была лишь грязнокровной шлюхой, пока я не спас тебя, и ты обязана мне больше, чем жизнью. Ты сделаешь это, потому что у тебя нет выбора. Она лежала, плача, окруженная роскошью, о которой не смела и мечтать, и чувствовала себя более пустой и одинокой, чем когда-либо.

***

— И ты словно призрак, — сказала Джинни, не сводя глаз с Малфоя. Он стоял в сгущающихся тенях; кожа его была бледной, почти прозрачной, а шелковистые волосы в полумраке казались совершенно белыми. Лицо осунулось, губы искривились в горькой усмешке, и только в глубине серых глаз вспыхивали упрямые искры жизни. — Я всегда думал, что меня однажды схватят. Голос его звучал твердо, но страх в нем читался безошибочно. — Просто не думал, что это будет кто-то… знакомый. Губы его дрогнули, изображая подобие ухмылки, и Джинни фыркнула. — Думаешь, я из прихвостней Забини? Драко молчал, оценивающе глядя на неё. — А разве нет? — тихо спросил он. — Если ты пришла сдать меня — я не буду сопротивляться. У меня нет ни палочки, ни сил. Уголок рта Джинни дернулся; она медленно опустила палочку и тяжело вздохнула. — Я здесь не для того, чтобы вредить тебе, — мягко сказала она. Драко уставился на неё с недоверием. Тишина затягивалась, становясь вязкой. — Я только… когда Гермиона сказала… Я должна была узнать, правда ли это, — закончила она неуверенно. При имени Гермионы лицо Драко преобразилось: на впалые щеки вернулся цвет, суровость исчезла, уступив место болезненной тревоге. — Она знает, что ты здесь? — прохрипел он. — Нет. Я хотела прийти сама. Она лишь проговорилась, где тебя найти. Джинни шагнула вперед, и Драко отпрянул, словно загнанный зверь. Она тут же остановилась, тщательно подбирая слова. — Я пришла, потому что я в долгу перед тобой. Глаза Драко расширились от изумления, но она не дала ему перебить. — Я позволила гневу ослепить меня и забыла, что ты так долго был добр к Гермионе. Я забыла, что ты сделал для неё, когда Пэнси… Голос её сорвался, она прижала дрожащие пальцы к губам, подавляя всхлип. — И то, что ты пытался сделать для Лили… Не проходит и дня, чтобы я не вспоминала об этом. Драко смотрел на неё изучающе, с какой-то новой, странной эмоцией, но Джинни не могла прочесть его мысли. — Это Гермиона самоотверженная, Джинни, — наконец произнес он надломленным голосом. Слышать свое имя из уст Малфоя было странно. Слишком странно. Но в этом не было прежнего яда. — Не только она. Спасибо, что присматривал за ней, когда был ей нужен. Спасибо, что берег мою дочь. И спасибо, что любишь Гермиону. Драко издал сухой, свистящий звук, похожий на смешок висельника. — Всё, что я сделал, — это разрушил её жизнь. — Тем, что любил? Ты спас её! — Мне не стоило возвращаться. — Она любит тебя. Драко резко отвернулся, но Джинни успела заметить в его глазах проблеск жгучей, разъедающей ненависти к самому себе. — Неважно, что ты сделал или не сделал в прошлом. Сейчас я хочу помочь. Позволь мне помочь вам обоим. Она протянула руку ладонью вверх — простой и древний знак перемирия.