Багровый луч надежды

Стоило двери кабинета, прежде принадлежавшего Блейзу, закрыться, как Лаванда выдохнула. Казалось, она сдерживала этот вздох целую вечность. Несколько секунд она стояла неподвижно, жадно глотая воздух. Запах Блейза всё еще витал в прохладе комнаты, словно он вышел всего минуту назад. Зажмурившись, Лаванда отогнала наваждение и решительно направилась к дальнему шкафу. Книга была там — ровно на том месте, где, по словам Блейза, ей и следовало быть. Пальцы сомкнулись на черном кожаном переплете. Она выпрямилась и сосредоточилась, пытаясь аппарировать ближе к коридору Министра. Ничего. Тишина. Лаванда едва сдержала стон разочарования. Мысль о том, что придется пробираться по пустым коридорам без магии, вызывала липкий страх. Возможно, Невилл наложил антиаппарационный барьер внутри здания. Или сработала какая-то другая защита… Но теперь, когда она проникла сюда под предлогом того, чтобы «забрать вещи Блейза», отступать было некуда. Сделав глубокий вдох и прижав книгу к груди, Лаванда шагнула в пустой мраморный коридор. Каждый шорох, каждый отдаленный гул или скрип заставляли её вздрагивать. Но она уже всё решила. Ради Блейза. Да и выбора у неё, по сути, не было. Её муж был безумцем, и она боялась его до смерти.

***

Спустя несколько часов

В мраморных лабиринтах Министерства Магии царила мертвая тишина. Ни души, кроме старого сторожа, который всегда задерживался допоздна, проверяя, всё ли в порядке перед уходом. Коридоры тонули в густых, тяжелых тенях. Невилл чувствовал, как внутри нарастает тревога, пока шел за Гермионой к своему кабинету. Он не мог отделаться от ощущения, что совершает ошибку. Здание Министерства никогда не вызывало у него теплых чувств. Он слишком хорошо помнил, что случилось в Отделе Тайн много лет назад. Эти воспоминания, как и воспоминания о гибели родителей, навсегда выжжены в его сердце — напоминание о том, почему у них никогда не было шанса на нормальную жизнь. Подавив дрожь, Невилл остановился у двери. Гермиона умоляла привести её сюда. В его кабинет. Туда, где они могли бы остаться в полной изоляции. Он хотел возразить, сказать, что дома никого нет, что она может выговориться там, но она просила со слезами на глазах, в панике от одной мысли, что их могут подслушать. В конце концов он сдался. Они аппарировали в Атриум, держась за руки. Всю дорогу Гермиона молчала, и эта тишина давила на Невилла сильнее любых слов. Кабинет встретил их привычным хаосом: стол завален бумагами и книгами, на краю — грязная чашка с осадком травяного сбора. В воздухе слабо пахло имбирем и пылью. Невилл подвел Гермиону к маленькому дивану у книжных полок и помог сесть. Бледная, осунувшаяся, она смотрела в пустоту невидящим взглядом. Некоторое время он просто сидел рядом, сжимая её ледяную ладонь в своих руках, пытаясь согреть. — Мне нужно, чтобы ты рассказала мне всё, Гермиона. Я знаю, что ты меня любишь. Но ты мне не доверяешь. Я могу с этим жить, пока мы пытаемся двигаться дальше. Но если бы ты только попыталась… Она прикусила нижнюю губу так сильно, что та побелела, а потом налилась кровью. Невилл увидел слабый кивок. — Я знаю, — прошептала она. — Я попробую, Невилл. Я расскажу тебе всё, что было в Отчуждении. Он ждал, но она молчала, продолжая терзать губу. Внезапный шорох у двери заставил их обоих вздрогнуть. Это был всего лишь уборщик. — Всё в порядке, Министр? — спросил сгорбленный старичок, быстро меняя мешок в корзине и поправляя стопку пергаментов. — Вполне, — солгал Невилл, надеясь, что голос звучит твердо. — Никого нет? Волшебник улыбнулся, замирая в дверях. — Никого уже несколько часов, сэр. Только миссис Забини заходила забрать вещи мужа. Но она давно ушла. Невилл пожелал старику доброй ночи и снова погрузился в мрачные мысли о своем решении касательно Забини. Еще одна капля в чашу его тревог. — Гермиона. Его тихий голос, казалось, вырвал её из транса. Она посмотрела на него пустыми, стеклянными глазами. — Тебе что-нибудь нужно? Молчание. Невилл не знал, что еще сказать, и просто ждал, затаив дыхание. Гермиону начала бить крупная дрожь. Она сжала его пальцы своей ледяной хваткой так, что стало больно. — Я знаю, ты можешь не понять, — начала она глухо. — Но было время, когда у меня не было выбора. Время, когда я была не лучше мусора в твоей корзине. Из-за моей крови. Из-за того, кто я такая. Дрожь усилилась, в голосе зазвенел гнев. — Они пришли ночью. Ворвались в квартиру, потащили нас в этот проклятое Отчуждение, как скот! Когда мы прибыли… они… они разделили нас. Увели всех мужчин Уизли. Это был последний раз, когда мы их видели. Тех, кого считали бесполезными, отправляли к дементорам. И… и детей. Детей забирали первыми. Волосы упали ей на лицо, скрывая выражение глаз. — Лили было всего четыре года. Она была такой крошечной! Я слышала, как они говорили, что отдадут её дементорам. Но один из надзирателей… он отличался от остальных. Она подняла на него глаза, и Невилл увидел в них пугающую, фанатичную веру в свои слова. Но сам он не мог чувствовать ничего, кроме скепсиса. — Ты говоришь о Малфое. Презрение в его голосе заставило Гермиону дернуться, словно от удара. Но он не мог остановиться, даже видя, как ей больно. Она стиснула челюсти. — Да. — Прости, если я не верю, что он мог хоть чем-то отличаться от остальной мрази, работавшей на тот режим. — Он отличался! Те, другие, они… они издевались над детьми. Швыряли Альбуса, доводили до истерики! Я пыталась защитить Лили, и они… Я помню, как меня ударили лицом о землю. И именно Малфой вмешался! Он спас Лили от Поцелуя! Лицо Невилла исказила гримаса отвращения. — И чего тебе стоила его жалость, Гермиона? В конце концов, мы говорим о Малфое. Когда он хоть что-то делал не ради собственной выгоды? Даже произнося эти жестокие слова, он видел, как в её глазах блеснули слезы. — Ничего! — выплюнула она, сжимаясь в комок и отстраняясь от его рук. Повисла тяжелая, вязкая тишина. Прошло много времени, прежде чем Гермиона заговорила снова. Голос её был сломлен. — Мне было плевать на побои. Я могла вынести голод, боль, одиночество. Мне было плевать, что Пэнси Паркинсон ненавидела меня больше всех на свете. Мне было всё равно, пока она не забрала Лили! Она подняла голову. Лицо мокрое от слез, искаженное отчаянием и тихой яростью. — Разве ты не сделал бы всё что угодно, чтобы помочь ей? Разве ты не отдал бы собственную жизнь? Я сделала то, что должна была. У меня не было ничего, кроме… Невилл смотрел в её глаза, полные боли, и хотел забрать эту боль себе. Он слишком сильно любил её. Гермиона сделала глубокий, судорожный вдох. — Что бы ты ни говорил, Невилл, ты никогда не поймешь, через что я прошла. Ты никогда не узнаешь, каково это было в тех Отчуждениях. Страдать так, как я, как мы все… Её слова резанули по живому. Обида вспыхнула мгновенно. — Почему ты говоришь, что я не понимаю? Потому что я чистокровный? — спросил он с едкой горечью. — Потому что я не страдал так, как ты? Чушь собачья, Гермиона! Не смей даже намекать, что я не знаю, что такое боль! Она сверкнула глазами и почти закричала: — Я не намекала! Но тебя не морили голодом! Тебя не били, не пытали месяцами! Тебя не заставляли чувствовать себя ничтожеством, грязью под ногами! Тебя не… Она запнулась, захлебываясь слезами. — Как женщина… как маглорожденная… я мало что могла предложить. В её голосе звучало такое напряжение, что Невилл понял: лучше молчать. Он был зол, но промолчал. — А Малфой наблюдал за мной. Все об этом говорили. Некоторые женщины… они завидовали. Они мечтали, чтобы он… выбрал их. Потому что лечь под Пожирателя Смерти казалось ничтожной платой за безопасность. И… я знала это. Невилл почувствовал, как кровь в жилах превращается в кипящую кислоту. — Мне было стыдно, — прошептала она. — Но я предложила себя Малфою. Я думала, что он другой. И я… я стала его любовницей, его подстилкой, кем угодно — лишь бы он гарантировал, что Лили будет жить. Её глаза блестели в полумраке, полные пугающей решимости. Невилл смотрел на свою жену, оглушенный признанием, и мир вокруг рушился.

***

— Ты хочешь мне помочь? Драко повторил слова Джинни, и они эхом отразились от пыльных стен, пропитанные недоверием. Но руку, которую она сжимала, он не отнял. Было в этом что-то странное, почти забытое — чувство, что кому-то не все равно. Кому-то, кроме Гермионы. Сердце глухо ухало в груди. — Как ты вообще можешь помочь, не уничтожив собственную репутацию? Всё, чего ты добилась после войны... Его голос звучал напряженно, с горечью, но Джинни лишь отмахнулась. — Мне плевать на репутацию, — отрезала она. — И меня не гложет вина за то, что я люблю мужчину, который мне не муж. Драко отвернулся, поморщившись. Удар достиг цели. Это правда, не так ли? Он мог чувствовать вину за то, что втянул Гермиону в этот кошмар, но это вряд ли сравнится с тяжестью её собственного греха перед мужем. Черт. Голова шла кругом. — Послушай, Поттер. Я ценю предложение, — произнес он безжизненно, но с ослиным упрямством. — Но мне никто не поможет. Джинни наконец выпустила его руку. Отошла на другую сторону комнаты, покачала головой. — Она любит тебя, — прошептала она. — Но у неё есть долг перед людьми. Перед мужем. Я не завидую выбору, который ей предстоит сделать, но я люблю её как сестру и не стану усложнять ей жизнь. Она хочет, чтобы ты был в безопасности. И я сделаю всё, чтобы так и было. Драко уставился на неё, обезоруженный этой железобетонной уверенностью. Он вздохнул — страх всё еще скребся внутри, но его вытесняла мрачная покорность. В конце концов, что он теряет? Он уже разрушил жизнь Гермионы. Он в розыске. Рано или поздно он либо сдохнет в канаве, либо его казнят. — И..? Джинни расслабилась. В густеющих тенях заката сверкнула её палочка. — И... никто не знает, что ты здесь. Я могу сделать так, чтобы это осталось тайной, — быстро заговорила она. — Сейчас ты пленник в этом доме, но я могу дать тебе свободу. Его глаза расширились — смесь шока и невольного любопытства пробила брешь в стене недоверия. — Ты рехнулась, — прошипел он. — Я труп, стоит кому-то меня узнать! Ты не знаешь, что я видел. Сколько моих знакомых, людей, с которыми я рос, убили на месте только за то, что они носили Метку. Джинни поджала губы. — Есть способы обмануть глаз. Я знаю чары, много чар; в школе у меня с этим было неплохо. Смена цвета волос, Дезиллюминационные, немного магии... Она замолчала, изучая его лицо так, словно он был чертовым школьным проектом. Взмах палочки — и он почувствовал, как что-то меняется. Кожу закололо, голову слегка закружило. Он зажмурился и стоял так, не зная, сколько прошло времени, пока её голос не разрезал тишину: — Можешь открывать. Драко открыл глаза. Джинни смотрела на него с довольной, почти торжествующей ухмылкой. — Теперь нужна только чистая рубашка и нормальные брюки, — решительно заявила она. — Поттер, я не понимаю, к чему этот цирк, но... Он начал закипать, но Джинни подтащила его к пыльному, треснувшему ростовому зеркалу. Слова застряли в горле. — Мерлинова борода... Мужчина в отражении был чуть выше, стройнее, с аккуратно зачесанными темно-каштановыми волосами и короткой щетиной усов. Губы и глаза остались его собственными, но в остальном... Он мог бы раствориться в любой толпе. Сердце пропустило удар, а затем забилось как бешеное. Неужели это шанс? Шанс на свободу, пусть и украденную? Сможет ли он находиться среди волшебников, не ожидая удара в спину? Продержатся ли чары достаточно долго, чтобы он мог просто вдохнуть свежего воздуха? И — о боги — сможет ли он наконец увидеть сына? От этой мысли Драко впился взглядом в свое отражение, силясь не расплакаться. — Гениально, — выдохнул он. — Это я... но не я. — Всегда пожалуйста, — фыркнула она. — Теперь последний штрих... Она снова взмахнула палочкой, что-то бормоча, привстала на цыпочки и водрузила ему на голову черную федору. Затем протянула очки в тонкой оправе. — Вот так, — кивнула она. — И кем, позволь спросить, я должен быть, Поттер? В треснувшем зеркале отразилась её хитрая улыбка. — Ну как же. Этамин Блэк. Старый, всеми забытый родственник. Любимый троюродный брат Сириуса. Взгляд, которым они обменялись в зеркале, был смесью неверия и благоговения.

***

Гермиона не могла поднять глаз, не желая видеть отвращение, которое сквозило в каждом его слове. — Значит, ты добровольно позволила ему растоптать твою гордость? Отдала свою честь в обмен на безопасность Лили? Ты предложила себя этому бездушному, мерзкому ублюдку, и он согласился? Гермионе хотелось выкрикнуть правду — что Драко сначала сопротивлялся, что он не хотел этого... Но это означало бы признаться, что часть её самой желала этого падения. Она промолчала. И продолжила дрожащим голосом: — Женщин там насиловали постоянно. Куда ни глянь — везде издевательства. Даже в жилых блоках... — Она содрогнулась, вспоминая тот день, когда они узнали о ведьме, повесившейся в соседнем бараке. — То, что было у нас с Малфоем... это было не так чудовищно, как другие «сделки» в Отчуждении. Некоторые офицеры избивали женщин, которых якобы защищали. Мне повезло. Малфой не был зверем. Я убирала его дом, прислуживала его жене. Это было... сносно. В каком-то смысле. Она перевела дыхание, сглатывая ком в горле. — Но в Отчуждении было хуже. Когда я возвращалась ночью, другие женщины шептались у меня за спиной, плевали вслед. На меня нападали свои же — просто за то, что я пыталась выжить и защитить тех, кого любила. А Пожиратели ненавидели меня за грязную кровь. Я была одна. Лицо Невилла исказила гримаса боли пополам с отвращением. Ему хотелось посочувствовать ей, но правда жгла слишком сильно. — А потом ты стала подстилкой Малфоя и забеременела от него? Так? И будешь притворяться, что это не было насилием? Его слова хлестнули как пощечина. Гермионе стоило титанических усилий не броситься на защиту Драко. — Я же говорила тебе, всё было не так! Он не был... — Ради всего святого, блять, Гермиона! — Его крик заставил её вжаться в диван. — Послушай себя! Невилл вскочил, опрокинув стул. Глаза его пылали бешенством. Он дрожал всем телом. — Я не буду этого делать! Я не буду слушать, как ты обеляешь этого злобного, эгоистичного дьявола! Это безумие! Гермиона тоже вскочила, глядя на мужа сквозь пелену слез. — Это не так! Я говорила тебе, он никогда не причинял мне боли! — Так как же это было?! — заорал он, брызгая слюной. — Это было чертовски чудесно, Гермиона? Были свечи? Музыка? Гребаная романтика? Впервые за все годы она видела его таким. Его ненависть разбивала ей сердце, напоминая о всей той грязи, через которую пришлось пройти. Его слова были насмешкой. Никакой романтики. В Отчуждении, в те черные месяцы в Кенсингтоне — любви не было. Были двое отчаявшихся, сломленных людей, цепляющихся друг за друга в умирающем мире. Это было грязно, темно, страстно... необходимо... но тогда это не было любовью. Любовь пришла позже. Любовь в аду — это не то, что она могла бы объяснить Невиллу. — Не было, — всхлипнула она. — Я скажу тебе, как это было! Это было изнасилование! Гермиона мотала головой, отрицая, чем приводила Невилла в еще большее бешенство. — Я знаю, ты хочешь всё приукрасить ради Лео, потому что он порождение этого мерзкого союза. Но Малфой — просто жалкий ублюдок, воспользовавшийся женщиной, у которой не было выбора. Надеюсь, он гниет в аду, Гермиона. Я правда, искренне надеюсь. Она тихо плакала, сломленная, замерзшая, не зная, что сказать. Оставшуюся правду рассказать невозможно. Какая теперь разница? Он уже ненавидит меня. Невилл метался по тесному кабинету, как раненый зверь. — Почему, Гермиона? Почему ты лгала мне все эти годы? Почему просто не сказала правду? Она подавила очередной всхлип. — Ты бы женился на мне? Он замер и резко повернулся к ней: — Ты поступила подло. Ты не дала мне выбора, верно? Теперь мы никогда не узнаем. Слезы текли по её щекам. В любой другой ситуации, с любым другим человеком она была бы жестче. Но вид Невилла гасил любой гнев. Он любил её. Он спас её, когда Драко исчез. Его любовь была чистой. Он был мужчиной, которому она никогда не должна была причинять боль. О, Невилл! — Я не хотела делать тебе больно, — прошептала она. — Я не хотела ставить под угрозу будущее Лео... В этом мире никто не принял бы сына Пожирателя... Она закрыла лицо руками. Голос звучал глухо: — Я не хочу, чтобы он рос в стыде! Но стыд сжигал её саму — потому что она любила мужчину, который был пятном на их жизни. Любила со страстью, с которой никогда не любила мужа. Невилл стоял неподвижно, лицо его окаменело. — Мне плевать. Он изнасиловал тебя и бросил. Разговор окончен. Мы больше не будем говорить об этой мрази. Гермиона потянулась к нему дрожащими пальцами. — Мы должны поговорить об этом! Мы должны... Невилл отвернулся и пошел к серванту, где хранил чайник. Гермиона застыла, разрываемая любовью к Драко и виной перед Невиллом. Куда ни кинь — везде тупик. — Невилл, пожалуйста. Его плечи тряслись. Он стоял к ней спиной, низко опустив голову. — Прекрати. Пожалуйста. Я больше не вынесу. Хватит. Она громко шмыгнула носом, проглатывая мольбу. Сердце колотилось как безумное. Всё изменится. Если Невилл узнает, что Драко жив... что она всё еще любит его... — Я боялась, что ты отвернешься, — прошептала она в спину мужу. — Я думала, ты перестанешь меня любить... Лицо Невилла, когда он повернулся, было жестким, глаза блестели в полумраке. В словах сквозила горечь. — Ты говоришь, что не хотела причинять боль. И всё же каждую ночь ты ложилась в мою постель, обнимала меня и скрывала этот грязный секрет! Ты должна была сказать! — Потому что ты так «хорошо» это воспринимаешь сейчас! — выкрикнула она в ответ, взорвавшись от отчаяния. Невилл тяжело, безнадежно вздохнул. — Я хочу понять, Гермиона. Но ты... ты всерьез думала, что я просто проглочу это? Я понимаю, ты выживала. Но это... это всё равно позорно. Гермиона вспыхнула. Стыд и гнев смешались в горячий ком, лишая сил. — Прости... Прости, что причинила боль. Что скрывала. Я боялась, сколько можно повторять? Я никогда не хотела такой реакции. В его глазах что-то мелькнуло. — А какой реакции ты ждала? — горько усмехнулся он. — Ждала, что я скажу «всё в порядке»? Что я приму то, что ты спала с Пожирателем, делая всё, что он прикажет? Хочешь, чтобы я поверил, что Малфой — хороший человек? Что ты любила его? Что он не издевался над тобой? Свежие слезы брызнули из её широко раскрытых глаз. — Но так и есть. И он никогда не издевался, — прошептала она. — Никто из них не хороший! — рявкнул он. — Они, черт возьми, убийцы! Пожиратели Смерти! Ты понятия не имеешь, как глупо звучишь! Они разрушили жизнь моих родителей! Убили родителей Джинни! Убили твоего мужа! Они только рушат и забирают, они... Он выдохся. Бессильно привалился к столу, задев пустой керамический чайник. Тот жалобно звякнул. Гермионе уже было плевать, ненавидит он Драко или нет. Ей было важно лишь то, что чувствует он сам. — Невилл, я не хочу, чтобы ты меня ненавидел. — Я никогда не смог бы ненавидеть тебя, — прошептал он с поражением в голосе. — Хотя видит Мерлин, я этого хочу. Мгновение он стоял напряженно, потом начал дрожащими руками насыпать заварку. Когда он заговорил снова, голос звучал глухо, затравленно: — Что нам делать? Я не могу... Если кто-то узнает! Если узнают, что я помогал этим тварям... и что отец ребенка моей жены... В его голосе сквозил первобытный ужас. Гермиона поняла: молчать нельзя. Она медленно подошла к нему. — Невилл, я рассказала тебе всё не просто так. Я волнуюсь. За Министерство, за работу... за тебя. Он поставил воду на огонь, добавил травы. И наконец посмотрел на неё. — Почему? — Голос был пропитан ядом. — Потому что люди знают мои секреты. Тихо, сбивчиво Гермиона пересказала встречу с Лавандой, добавив детали, о которых умолчала раньше. — Что-то подсказывает мне... в ней много злобы. И Блейз... Я не знаю почему, но они оба презирают меня. Кажется, они что-то замышляют. Невилл слушал молча, глядя в стену. — Мне нужно побыть одному. Тихое требование ударило больнее крика. — Невилл... — Пожалуйста, Гермиона. У меня голова раскалывается. Я не могу... Я не могу сейчас это переварить. Просто... оставь меня в покое. Чайник на огне начал весело, издевательски свистеть.

***

Драко с трудом оторвался от своего отражения в треснувшем зеркале и с недоверием уставился на Джинни. — Ты хочешь сказать... я могу выйти? Идти, куда вздумается? — Если будешь осторожен, — вздохнула она. Драко задумчиво провел пальцем по дужке очков. — Когда Беллатриса Лестрейндж управляла Министерством, она следила за всем. Каминная сеть, радиочастоты, точки аппарации... — Он помрачнел. — Я здесь из-за Забини, Поттер. Мне тошно это признавать, но я до смерти боюсь того, что случится, стоит мне переступить порог. В его голосе звучала мольба о гарантиях, дать которые она не могла. Джинни глубоко вдохнула и твердо произнесла: — Забини больше не работает в Министерстве. Если ты боялся его влияния, то напрасно. Невилл уволил его. Глаза Драко расширились. — Черт возьми... — выдохнул он. Тишина в комнате сгустилась, нарушаемая лишь шелестом ночи за окном. — Выходит, я могу просто... уйти? Он пробовал эту мысль на вкус, всё еще скованный страхом и недоверием. Джинни закатила глаза. — Ну, я не позволю тебе бесцельно слоняться по Лондону, если ты об этом. Ты пойдешь со мной. — Куда? — В Ирландию. К моему мужу. Драко прищурился. — Зачем? — Гермиона, возможно, не говорила тебе, но она убедила Невилла помочь тем Пожирателям, кто пытается вырваться из лап Забини. Десятки людей ждут в убежищах, которые финансируют Министерства Британии и Ирландии. — Она упоминала, что помогает, — тихо признал он. — Я чувствовал вину, когда узнал. Боюсь, она делает это только ради того, чтобы я был в безопасности. Джинни сочувственно сжала его плечо. — Просто будь благодарен, что тебя так сильно любят.

Лютный переулок, Лондон

По Лондону всё ещё ползли слухи, что призрак Фенрира Сивого обитает в «Логове оборотня». Одни говорили, что он прячется в подвале, отпугивая любую заблудшую душу. Другие шептались, что его публичная казнь, устроенная Блейзом Забини, была фальсификацией. Что Беллатриса и Сивый сбежали, чтобы перегруппироваться и ударить снова. Прошли месяцы. Владелец продал таверну, и здание быстро пришло в упадок. Старая вывеска скрипела на ветру у гниющей двери, а сквозь мутные стекла виднелись столы, покрытые толстым слоем пыли. Когда-то здесь кипела жизнь, теперь царила мертвая тишина. Магическая Британия расцветала после войны, но Лютный переулок оставался гноящейся язвой на теле нового общества. Солнце село, утопив переулок в чернильных тенях. По разбитой брусчатке, постоянно оглядываясь, кралась одинокая фигура. Слухи о Сивом не умрут никогда. Но только Блейз знал правду. Именно он отдал приказ о тех казнях. Он лично убедился, что Беллатриса заплатила за свои грехи, глядя ей в глаза в момент смерти. Это был его триумф. Но Сивый... с ним была другая история. Белла была фанатичкой, преданной Темному Лорду до последнего вздоха. Даже умирая, она не молила о пощаде, лишив Блейза полного удовлетворения. Сивый же не знал верности. Он был чистым оппортунистом, хитрым зверем, ищущим лишь наживы. Блейз помнил его по старым временам: безжалостный, лишенный совести, готовый на всё ради собственной шкуры. Блейз толкнул гнилую дверь. Та подалась с жалобным стоном. В зале стояла удушливая жара, воняло кислым элем и старым табаком. Сапоги подняли облако пыли, но даже в полумраке Блейз заметил следы на полу. Свежие. — Сивый! Шорох из глубины, где раньше была кухня. Глухой стук. Скрип половиц. — Командир Забини. Голос прозвучал как отравленный шелк — темный, вязкий, сплетенный из теней. — Какая честь. Нам, низшим Пожирателям, редко выпадает такая привилегия. Блейз замер посреди комнаты, вглядываясь в темноту. Сивый не спешил выходить на свет. — Я пришел не болтать, Сивый. Хриплый смешок, похожий на скрежет ржавого железа. — Разве не для этого мы здесь? Чего изволите? Воздух шевельнулся, принеся тошнотворный запах гнили и немытого тела. За окном сгустилась ночь, и Блейз почувствовал, как по спине ползет липкий холод. — Вам страшно, Командир? В рычащем шепоте слышалось нескрываемое торжество. Дрогнувшей рукой Блейз вскинул палочку. — Люмос! Мертвенно-бледный свет озарил комнату, и Сивый снова рассмеялся. — Вы ищете силу в свете? — Хватит игр! — Разве жизнь — не игра? Разве вы не наслаждались погоней, когда месяцами охотились на меня и Беллу? В луче света Блейз увидел налитые кровью глаза, шрамы на искаженном лице, серую свалявшуюся бороду. Сивый оскалился, обнажая гнилые, заостренные зубы. Подавляя отвращение и страх, Блейз шагнул вперед. — Не думай, что я не прикончу тебя прямо сейчас, если захочу! Оборотень поперхнулся смехом. — Если бы хотели, вы бы уже сделали это. Я смертен, Командир. Вы поймали меня, но сохранили жизнь. Значит, я всё еще полезен. А раз я полезен, вы меня не тронете. Пальцы Блейза побелели, сжимая древко палочки. — Возможно, стоило казнить тебя вместе с Беллой. — Но вы этого не сделали. Зачем ворошить прошлое? — Ты работаешь на меня! — Пф-ф. Я работаю на всемогущий Галлеон. Поэтому вы меня презираете? Потому что я никому не верен? Или потому что я не боюсь смерти? Это вас бесит? Лицо Блейза перекосило от гнева. — Ты глупец! — Я много кто, но не глупец. Мои товарищи мертвы из-за своей преданности Лорду, а я жив. Потому что понимаю: истинная верность требует жертв. А я жертвовать собой не намерен. Глупцы — это те, кто сдох за Волан-де-Морта. И те, кто умрет за вас. Сивый склонил голову, разглядывая Блейза с откровенной насмешкой. — Вы ненавидите меня, потому что видите во мне себя. Только я не притворяюсь. Я знаю, что я бездушная тварь, и принимаю это. Вам стоит поучиться. Вы тоже живы лишь потому, что ничто в этом мире не достойно вашей жертвы. В глазах Блейза потемнело. Он рванулся вперед, схватил оборотня за грязные лацканы и встряхнул. — Я сыт по горло твоими играми! — А меня они возбуждают, — прошептал Сивый, обмякая в его руках. — Ладно. Чего вы хотите, Командир? Веселье исчезло из его свинцовых глаз. Блейз оттолкнул от себя вонючее тело, брезгливо отряхнул руки и выровнял дыхание. — С Министром Магии скоро произойдет... несчастный случай. — Какая жалость, — равнодушно бросил Сивый. — Его жена останется одна. И уязвима. На губах Блейза заиграла жестокая улыбка. — Я хочу, чтобы ты навестил её.

Министерство Магии

Гермиона замерла, ожидая реакции. Тяжесть недосказанного давила на грудь бетонной плитой, мешая сделать вдох. — Невилл, есть еще кое-что... Я должна договорить. Дело не только в Лаванде и Блейзе. Дело во мне. В том, как глубоко я сама в этом увязла. Он молча отвернулся и потянулся за чашкой, забытой на краю стола. Обычная белая керамика, из которой он пил каждый день. Для Гермионы время вдруг замедлилось, стало вязким. Она смотрела на это простое, будничное движение, но реальность вокруг дрогнула, исказилась, приобретая очертания ночного кошмара. Пальцы Невилла коснулись ручки. В то же мгновение его тело выгнуло дугой. Тишину кабинета разорвал крик — пронзительный, полный нечеловеческой боли. Пальцы разжались. Чашка рухнула вниз, взрываясь дождем сверкающих осколков. Следом, с глухим стуком, рухнул и Невилл. — Невилл! Гермиона бросилась к нему, упала на колени, подхватывая отяжелевшее, обмякшее тело. Он еще шевелился, губы беззвучно шептали что-то в бреду, но взгляд уже помутнел, теряя фокус. — Невилл, пожалуйста! Ей не нужно было быть целителем, чтобы понять: это конец. Медленно, с нарастающим ужасом она перевела взгляд на осколки у своих ног. Чашка. Чашка была проклята.