Багровый луч надежды

Гермиона давно потеряла счет часам, прошедшим с того кошмара в кабинете Невилла. Время для неё растворилось, перестало существовать; она не замечала ни смены света за окном, ни приглушенного шепота голосов, ни посетителей, которые, возможно, заходили, а может, и нет… В её сознании пульсировала лишь одна точка реальности: она сидит у постели мужа в палате Святого Мунго, до белых костяшек сжимая его безвольную руку, и мысленно, на грани истерики, молит его очнуться, снова стать здоровым — ведь груз вины за случившееся лежит только на ней. Новости разлетелись по коридорам Министерства лесным пожаром, стоило Гермионе вызвать подмогу. Одни шептались, что Невилл мертв, другие — что его свалил тяжелый недуг. Никто не знал правды: кто-то проклял самую обычную чашку, из которой он пил каждый день. Это я виновата. О боже, как я могла так с ним поступить? Это моя вина, расплата за мою связь с Пожирателями, за Драко… Сердце Гермионы сжималось в тиски под свинцовой тяжестью вины и ледяного страха, что Невилл не переживет этой ночи. Однако Целителям потребовалось всего несколько часов, чтобы вынести вердикт: каким бы изощренным ни было проклятие, наложенное на чашку, Невилл выживет и придет в себя через день-другой. Они настойчиво твердили, что она больше ничего не может сделать, что ей следует пойти домой и поспать, но Гермиона была физически не в силах разжать пальцы и отойти от мужа. Она приходила с первыми лучами солнца и уходила, когда последние посетители уже покидали палаты, оставляя коридоры пустыми. Но это бдение ничуть не облегчало разъедающего чувства вины. А в довершение ко всему ее начало преследовать липкое, жуткое ощущение, что за ней следят… куда бы она ни пошла, в какую бы тень ни ступила. Возможно, это была лишь паранойя, рожденная чрезмерной тревогой и хроническим недосыпом. Но унять эту дрожь она не могла. На второе утро её молчаливого поста Гермиону вырвал из пучины мрачных дум скрип открывшейся двери и характерное, шаркающее звучание шагов. Когда звуки стихли и в палате вновь воцарилась тишина, Гермиона с трудом подняла тяжелую голову и увидела Минерву Макгонагалл, задумчиво наблюдавшую за ней. Годы не пощадили бывшего директора: она сильно сдала и теперь с трудом передвигалась без посторонней помощи, опираясь на трость. Гермиона не видела её с самого конца войны. — Мисс Грейнджер, мне доложили, что вы ведете себя совершенно невыносимо. Глаза Гермионы мгновенно наполнились слезами от этой знакомой, строгой манеры речи; голос Минервы вернул её в годы учебы в Хогвартсе. То были такие невинные… такие пронзительно светлые воспоминания на фоне всего того мрака, что случился потом. На пергаментном лице Минервы заиграла слабая, терпеливая улыбка, и, сама того не заметив, Гермиона порывисто обняла пожилую женщину, крепко, словно ища опору, прижав к себе. — Я так рада вас видеть, — прошептала она, глотая ком в горле. — Спасибо, что пришли. Минерва удерживала Гермиону в объятиях еще несколько секунд, позволяя ей выплеснуть дрожь, прежде чем мягко отстраниться. — Уверена, вам уже сообщили, что с мистером Долгопупсом всё будет в порядке? Гермиона тыльной стороной ладони вытерла мокрые глаза и кивнула. — Я знаю, они так говорят, но я просто… Она беспомощно посмотрела на спящего мужа, не находя слов, способных выразить бездну своей вины. — Вы не могли этого знать, Гермиона. — Опять же, разумом я знаю, но чувствую, словно… Она снова замолчала, слова застряли в горле, и, наконец, тяжко вздохнула, смирившись с невозможностью объяснить. — Я устала, — тихо призналась она, и Минерва улыбнулась ей с пониманием и грустью. — Ступайте. Я побуду с ним, если это вас утешит. Гермиона неохотно согласилась. Она наклонилась, чтобы коснуться сухими губами холодного лба Невилла, посылая еще одну безмолвную, отчаянную молитву Богу, в которого давно перестала верить. Затем, поблагодарив пожилую волшебницу, она тенью выскользнула из палаты и направилась к черному выходу, чтобы остаться незамеченной; меньше всего ей сейчас хотелось отвечать на вопросы и видеть жалостливое сочувствие на лицах незнакомцев. Спускаясь по гулким бетонным ступеням к улице, Гермиона лихорадочно перебирала мысли, что метались в голове, как птицы в клетке. Что ей теперь делать? Расскажет ли она Невиллу всю правду, когда он очнется? Должна ли она предупредить Пэнси и тех, кто был с ней в одной лодке? И что насчет Драко? Ей до боли, до зуда под кожей хотелось сейчас обнять его и забыть обо всём остальном проклятом мире. Именно там, в его руках, она хотела быть больше всего, даже если это было чудовищно и эгоистично. Его любовь была единственным убежищем, где она могла найти истинное утешение. Пронзительная боль от ссоры с Невиллом в Министерстве не утихла; она просто была временно заглушена животным страхом его смерти. Но теперь, когда он пошел на поправку, сердце снова заныло, напоминая о горечи предательства, которое она почувствовала в его обвинениях. Неужели она для него — всего лишь подстилка Пожирателя смерти? Разве Невилл не догадывался, не знал где-то в глубине души, что между ней и Драко что-то было? Почему он осудил её именно сейчас, так жестоко? Ему было просто больно? Или в нём говорила уязвленная мужская гордость? Могу ли я вообще винить его? Гермиона вышла на сырой, серый тротуар и поспешила прочь от фасада Святого Мунго. Зябко вздрогнув, она поняла, что не сможет уснуть, как бы сильно ни нуждалось в отдыхе измотанное тело. Приняв мгновенное решение, Гермиона зажмурилась и, почувствовав знакомое тошнотворное сжатие аппарации, переместилась в Лондон, поспешив к служебному входу в Министерство. Солнце еще не успело подняться над массивами зданий, утренний воздух был свежим и колючим. Было слишком рано, рабочий день у маглов еще толком не начался, и машины на дорогах появлялись лишь редкими вспышками фар. Шум улиц то нарастал, то затихал, и в эти краткие моменты тишины Гермиона слышала лишь гулкий стук собственного сердца, торопливо шагая по дорожке. Во время одного из таких моментов зыбкого затишья она услышала резкий, чужеродный свист рассекаемого воздуха за спиной. Звук заставил её замереть и резко обернуться. Никого не было. Я теряю рассудок. Вот и финал. Я на взводе, паранойя после случившегося с Невиллом разъедает мозг. Я на ногах уже больше суток, и тени начинают оживать… Гермиона с трудом перевела дух и уже повернулась, чтобы продолжить путь, когда тишину разрезал голос. От неожиданности она едва не вскрикнула, сердце пропустило удар. — Будь осторожна, Гермиона. Она узнала говорившую за долю секунды до того, как резко обернулась. Из густой утренней тени, залегшей между двумя зданиями вдоль прохода, на неё пристально смотрела Лаванда Браун. В вязком полумраке было трудно разобрать выражение лица блондинки, но интуиция подсказывала Гермионе: за ровным, почти механическим тоном Лаванды не кроется ничего зловещего. И всё же она не могла унять могильный холод, сковавший сердце под этим пустым взглядом. Другая женщина не смотрела ей прямо в глаза, скользя взглядом где-то рядом, что нервировало сильнее открытой угрозы, и тишина между ними наполнилась густым, наэлектризованным напряжением. Несколько бесконечных мгновений Гермиона лихорадочно искала, что сказать — что угодно, лишь бы нарушить молчание, — потому что с каждой секундой иррациональное желание закричать становилось всё невыносимее. Наконец она заговорила; собственный голос показался ей чужим, хриплым от страха. — О чем ты, Лаванда? — Тебе нужно быть осторожнее с теми, кому переходишь дорогу, Гермиона. Все знают про твоего мужа. Теперь её голос понизился, приобрел странные, лихорадочные вибрации. Сердце Гермионы замерло, а затем рухнуло вниз. — Это была ты? — прошипела она, делая шаг вперед, наступая на блондинку. — Или постой… Блейз? У него было что-то с собой?.. Ужас ледяной волной накрыл её, мгновенно заморозив время, сердце и все чувства. Она ощутила себя пустой, гулкой оболочкой, горящей изнутри — от бешено колотящегося сердца до кончиков онемевших пальцев. Лаванда лишь медленно моргнула и поморщилась, когда Гермиона рывком схватила её за блузку, сжимая ткань в кулаке. — Говори! — Будь осторожна. Блейз не должен был потерять работу. Кровавая пелена ярости застелила глаза Гермионы; сквозь навернувшиеся слезы мир сузился до ненавистного лица напротив. — Тварь! — выкрикнула она, вкладывая в слово всю свою боль. — Ты позволила своему мужу сделать это? Ты такая же безумная, как и он? Хотя Лаванда и попыталась вырваться из стального хватки Гермионы, сопротивлялась она слабо, почти вяло. — Я не понимаю, о чем ты. Я не сделала ничего плохого. В глубине водянисто-голубых глаз Лаванды и в её пугающе спокойном лице не было ничего, что говорило бы об обратном. И Гермиона, хоть и разъяренная отсутствием доказательств и признания, медленно ослабила хватку на воротнике женщины. Ещё одно напряженное, звенящее мгновение они смотрели друг на друга — две сломленные фигуры в пустом переулке. — Я думала, что после всего, через что мы прошли, ты можешь быть тем единственным человеком, который… Гермиона поперхнулась словами, горячие слезы обожгли глаза. — Единственным человеком, который что, Гермиона? В словах Лаванды не было ни тепла, ни привычной язвительности — только усталость. И всё же они не укрепили решимость Гермионы продолжать, хотя она всё равно заставила себя договорить. — Ты должна быть той, кто понимает. Мы прошли через одно и то же; мы обе искалечены этим миром. Позади них проехал редкий автомобиль, заглушая тишину. Лаванда издала короткий, презрительный смешок, похожий на кашель. — Да, я искалечена, — прошипела она, и в её голосе вдруг прорезалась сталь. — Но что бы ты ни сказала и ни сделала, я никогда не поверю, что ты понимаешь, через что прошла я! Глаза Гермионы расширились от шока. — Что ты имеешь в виду? — прошептала она, отступая на шаг. — Я знаю, что такое страдать! Я знаю, какими ужасными были эти Отчуждения, не хуже тебя! Лаванда стояла, напряженная как струна, сузив глаза и с ненавистью глядя на Гермиону. — Ты не знаешь, каково это — продавать себя тому, кто больше заплатит! Ты понятия не имеешь, каково это — жертвовать своей гордостью, своим телом, просто ради того, чтобы выжить еще один день! Тебе не приходилось ложиться под сотни мужчин, чтобы заработать жалкий галлеон на еду! Гермиона застыла, решив промолчать, ошеломленная этой исповедью, а голос Лаванды задрожал, срываясь на визг. — Думаешь, раз ты потеряла любимых людей, это делает тебя особенной? Королевой драмы? Она рассмеялась, бросая эти слова в лицо Гермионе, но в этом звуке не было и тени радости — лишь битое стекло. — Что ж, позволь мне прояснить тебе кое-что. Ты не особенная. Я тоже теряла людей! Как и каждый маглорожденный, как и каждый полукровка, которому посчастливилось — или не посчастливилось — пережить эту чертову войну! Ты ничем не отличаешься от нас, и никто тебя не жалеет! Гермиона опешила, пораженная видом злых слез, которые теперь переполнили глаза Лаванды. — Я потеряла семью! Я потеряла лучшую подругу! Я потеряла всё, что когда-либо любила в этой жизни, а вдобавок к этому я потеряла то, чего ты никогда не лишалась! Она яростно смахнула катящиеся по щекам слезы. — Я потеряла веру в себя и право на собственное тело. Меня принуждали к сексу, даже когда я кричала «нет». Меня били, надо мной издевались и годами обращались как с мусором под ногами! И я продолжала возвращаться, потому что у меня не было выбора. Они выпотрошили меня, отняли доверие, волю к жизни и ту самую добродетель, за которую я цеплялась, потому что это было единственное, что у меня оставалось своего. Ты понятия не имеешь, каково это, так что не смей сравнивать свою рафинированную жизнь с моим адом! — Рафинированную?! — возмущенно выдохнула Гермиона, задыхаясь от несправедливости. Лаванду это ничуть не смутило. — Пока меня насиловали и избивали в Отчуждении, ты жила в Кенсингтоне как ухоженная, драгоценная шлюха Малфоя. — Это был не наш выбор! И кто ты такая, чтобы называть меня шлюхой? — А разве нет? Рыбак рыбака видит издалека, как говорится в старой магловской поговорке. Единственное, что спасло тебя от моей участи, — это то, что Малфой влюбился в тебя и вырвал из лап тех, кто месяцами уничтожал меня! Ты была в безопасности, в теплом коконе, пока я отчаянно выла от тоски по дочери и любимому мужчине! Гермиона почувствовала, как на глаза наворачиваются жгучие слезы. Они застилали зрение мутной пеленой, заставляя её яростно, часто моргать. — Ты говоришь со мной свысока, будто твоя ситуация была иной! Ты тоже влюбилась в Пожирателя смерти! Слезы на щеках Лаванды застыли холодными дорожками. — Да, влюбилась. Но посмотри, где я сейчас! Он бросил меня, вышвырнул прочь, а ты — жена Министра! Всё хорошее, что есть в этом мире, досталось тебе, в то время как меня швыряли лицом в грязь снова и снова! Ее голос сорвался, пропитанный концентрированным гневом и обидой; грудь вздымалась от тяжелого, прерывистого дыхания. — Ты этого не знаешь, но в ту ночь, когда я встретила Блейза, он был с Драко, — выплюнула она. Её голос стал странно, пугающе спокоен по сравнению с тем огнем, что бушевал в глубине её глаз. — Они праздновали на Паддингтон-стрит. Блейз получил повышение, и они были с этим мерзким ублюдком Флинтом. Гермиона болезненно вздрогнула от внезапного потока воспоминаний, ледяной волной захлестнувшего её. Липкий страх и отвращение, изломанное, безжизненное тело Флинта на окровавленном снегу… Астория… и, конечно, грубые кирпичные стены того здания, где он едва не… Кошмары. Маркус Флинт был главным, несменяемым героем кошмаров Гермионы на протяжении многих лет. Она усилием воли заставила себя перестать думать об этом, так как Лаванда продолжила, низко опустив голову, чтобы Гермиона не видела выражения её лица. — Я работала в одном из пабов там, знаешь, на Паддингтон-стрит. Некоторые заведения, те, что похуже, позволяли нам делать всё, что нужно, лишь бы выжить. Её слова были тяжелыми, намекающими на невыразимые, грязные вещи, которые Лаванда не решалась озвучить вслух. — Помню, я чувствовала себя такой чертовски беспомощной! Будто тонула в вязкой тьме и едва могла сделать вдох! Её голос стал густым и сдавленным, словно горло перехватило петлей. — Знаю, это звучит чудовищно, но я действительно обрела извращенную надежду в тех самых мужчинах, которые насиловали меня снова и снова. В ужасе Гермиона осмелилась взглянуть на Лаванду, которая смотрела на неё в ответ с выражением глубокого, древнего страдания. — У Пожирателей смерти была власть; именно они держали наши жалкие судьбы в своих руках, и как бы сильно я их ни ненавидела… я также знала, что только они могут помочь мне, если захотят. Гермиона услышала слабый, но отчетливый отголосок болезненных слов Лаванды в собственном сердце, зная, что это горькая правда. Именно поэтому она обратилась к Драко; когда у неё не осталось другого выбора, он стал её единственной, последней надеждой. — Драко был не таким плохим, как остальные, — прошептала Гермиона. Это были первые слова, сказанные ею без гнева — лишь с тихим признанием. Лаванда судорожно подавила рвущееся наружу рыдание. — Я знаю. Я умоляла Драко помочь мне; я предлагала ему всё. Я предлагала себя, так же, как и ты. Гермиона уставилась на неё, проглотив готовые сорваться с языка слова, глубоко потрясенная этим признанием. — И он отверг меня, — прошептала Лаванда, и в этом шепоте сквозило унижение. — Ты знала, что другие женщины вешались на него? Умоляли о помощи, предлагали свои тела, а он всем отказывал? Гермиона медленно покачала головой, не в силах вымолвить ни звука. — Пока не появилась ты, — продолжила она с горечью. — Что-то в тебе… Ее тело обмякло, лишившись сил, и она тяжело прислонилась к холодной каменной стене здания, возле которого они стояли. Солнце уже полностью взошло над домами, весело и равнодушно сияя, несмотря на электрическое напряжение между двумя женщинами. Гермиона чувствовала себя оглушенной, выбитой из колеи. — Другие женщины? — В Отчуждении шептались, знаешь ли. — Знаю. — О том, как сильно они тебя ненавидят. О том, какая ты удачливая шлюха и как, должно быть, ты хороша в постели, раз Драко так долго держит тебя в любовницах, отвергая всех остальных. Теперь она отвернулась, пряча лицо; голос её стал низким, сиплым от сдерживаемого крика. — Они смеялись над тем, как это отвратительно: Драко презирал своих коллег за то, что они трахали грязнокровных проституток вроде меня, но сам держал грязнокровку в любовницах. Они называли это лицемерием худшего сорта. Гермиона почувствовала, как щеки вспыхивают огнем стыда. Она не могла заставить себя поднять глаза, но физически ощущала, как взгляд Лаванды прожигает её насквозь. — Что в тебе такого? Вопрос повис в холодном утреннем воздухе, гулким эхом отражаясь от кирпичных стен зданий, зажавших переулок в тиски. — Почему ты оказалась достаточно хороша, чтобы безраздельно завладеть его вниманием, а остальные — нет? Гермиона потеряла дар речи, не в силах ни ответить, ни защититься. Она знала, что её любовь к Драко никогда не поддавалась законам логики, а значит, и то, что привлекло его внимание к ней, тоже не имело рационального объяснения. И всё же я не позволю ей заставить меня чувствовать, будто я совершила преступление! Волна праведного возмущения вскипела в Гермионе, и она резко выпрямилась, глядя на Лаванду с растущим, жестким недовольством. — Я делала то, что должна была, — отчеканила она низким, звенящим голосом. — Это означало мое выживание, и я делала это так же, как и ты. То, что было в прошлом, останется там. Ты ведь пошла дальше, Лаванда! Ты вышла замуж за любовь всей своей жизни, разве нет? В её голосе стремительно проступила едкая горечь. — Хоть он жесток, бездумен и безжалостен. — А Драко таким не был? — парировала Лаванда. — Он никогда бы не сделал того, что сделал Блейз, и что он продолжает делать сейчас! Он едва не убил моего мужа! Ярость Гермионы была очевидна, она вибрировала в воздухе, но Лаванда даже не дрогнула. Это было странно, пугающе — то, какой стеклянной, непробиваемой для эмоций она казалась. Однако на этот раз она не стала отрицать обвинение. Вместо этого она шагнула вперед, больно сжала запястье Гермионы ледяными пальцами и наклонилась так близко, чтобы никто в мире не мог их услышать. — Может, я и держу на тебя зло за ту жизнь, которую ты вела, и за всё дерьмо, что случилось со мной, — прошептала она прямо в ухо Гермионе. От её теплого дыхания пахло безобидным чаем и мятой, что создавало жуткий диссонанс со словами. — Но я тебе не враг. Когда Гермионе удалось отстраниться, чувствуя себя неловко от этой интимной, удушающей близости, она заметила, что глаза другой женщины снова влажно блестят. — Мне ужасно плохо от того, что случилось с Невиллом. Искренне. Но Блейз всегда получает то, что хочет. Если бы он узнал, что я разговариваю с тобой… Лаванда заметно, крупно вздрогнула, словно от удара. — Не меня тебе следует бояться, Грейнджер. Я предупреждаю тебя. Будь осторожна. Гермиона уловила эту резкую, серьезную перемену в тоне Лаванды и животный страх, написанный в её покрасневших, заплаканных глазах. И когда хватка на её руке ослабла, она инстинктивно попыталась удержать её ещё на секунду. — Лаванда, если ты знаешь, что мне делать или кто именно это сделал… Лаванда отчаянно покачала головой, отступая в тень. — Я не могу. Просто… ты должна быть осторожна. — Но… Воздух вокруг неё пришел в движение, скручиваясь в воронку, и Лаванда исчезла с тихим, финальным хлопком.

***

Больница Святого Мунго

Сердце Луны глухо, приглушенно билось в грудной клетке, пока она смотрела на Невилла, бережно обхватив тонкими, почти прозрачными пальцами его широкую, огрубевшую руку. Невилл всегда был просто другом. Луна полагалась на него как на якорь, предавалась с ним общим воспоминаниям, без страха изливала ему душу и поддерживала его, когда в Клинике дела шли тяжело… Он просто друг. Это невозможно… Она сидела на неудобном, жестком стуле у его кровати, не отрываясь глядя, как дрогнули его веки, и чувствовала, как сама душа сжимается в комок от смятения. Он муж другой женщины; он муж Гермионы! Невилл с усилием открыл глаза и медленно моргнул, привыкая к свету. — Гермиона? Ну конечно; первым делом ему нужна Гермиона. Луна, вопреки расхожему мнению, всегда была натурой исключительно практичной и точно знала, чего хочет. Смешки за спиной, шепотки и косые взгляды ничего не значили для той, кто четко видел свою цель и сосредотачивался на ней, а не на хаосе вокруг. Она знала, что рано или поздно станет натуралистом — это было предрешено. Она знала, что Рольф станет её мужем, едва ли не с той самой минуты, когда он впервые подарил ей свою робкую, застенчивую улыбку. И она знала, что хочет семью — хотела быть рядом со своими детьми так же безраздельно, как её мать была с ней до самого конца. Невилл Долгопупс никогда не был константой в этом уравнении жизни Луны. До этого момента — до того самого страшного мига, когда она услышала, что он едва не погиб в результате несчастного случая в Министерстве. Её сердце остановилось, зависнув в вакууме; её жизнь перевернулась. Она изменилась. Разве жизнь может измениться так кардинально за долю секунды? Разве скрытые глубоко внутри чувства могут прорваться наружу так неистово, сметая всё на пути? Разве способен человек чувствовать себя настолько болезненно обнаженным и глупым перед лицом правды? — Гермиона… Он снова с трудом произнес имя жены; слоги прозвучали вязко, словно сквозь вату, сорвавшись с пересохших, потрескавшихся губ. Луна быстро, привычным движением взмахнула палочкой в сторону кувшина с водой, наполнила стакан, а затем смочила мягкую ткань, чтобы протереть ему губы. Его затуманенные карие глаза скользнули по её лицу, пока она бережно, почти ритуально ухаживала за ним, пытаясь разобраться в своих безмолвных, сбивчивых мыслях. Когда она наконец заговорила, её слова прозвучали тихим шепотом в гулкой, стерильной прохладе палаты. — Она была здесь всё утро, Нев. Ей велели пойти отдохнуть, она валилась с ног. Невилл долгое мгновение смотрел на Луну, пытаясь сфокусироваться, а затем его глаза наполнились влагой, и горячие слезы покатились по бледным щекам, впитываясь в подушку. — Ужасные вещи, — с трудом, хрипло выдавил он, и Луна инстинктивно, желая утешить, сжала его руку в своей. — Тш-ш-ш… тише. — Ужасные вещи, Луна. Она наговорила мне таких ужасных… ты знала? Невилл выглядел потерянным, раздавленным, но всё же отчаянно пытался выговориться, выпустить яд. — Ты знала правду? Всю правду? Или она лгала нам всем? Луна потянулась, чтобы стереть его слезы прохладной влажной тканью, касаясь кожи с материнской нежностью. — Тише… тебе нельзя сейчас волноваться, — ласково уговаривала она. — Мы все о чем-то догадывались, чувствовали, но разве можно требовать от человека признаний, на которые у него просто нет сил? — Она лгала мне, — болезненно простонал он, закрывая глаза. — Она лгала, а я лежал рядом с ней каждую… каждую ночь… Луна судорожно сглотнула; ей было физически невыносимо видеть эту неприкрытую боль на лице Невилла. Что-то в его глазах, в том, как беспомощно дрожали его губы, разрывало ей сердце так, как она и представить себе не могла. Так, как она никогда не знала и не допускала, ведь много лет назад отвела ему безопасную роль «просто друга». Но не теперь. Только не сейчас. — Невилл, мы все знали, что она что-то скрывает, но не знали глубины этой тайны. — Не… такое. Я знал, что у неё был… Я знал, что Малфой… но чтобы так… Луна тяжело вздохнула, зная, что иногда лучше оставаться в неведении, особенно если правда причиняет лишь напрасную, разрушительную боль. Положит ли это конец их браку? Вряд ли. Станет ли он меньше любить Гермиону? Конечно, нет. — Другие знают? Она им рассказала? А если узнает Министерство? А если… — его голос срывался на панику. Луна мягко, но твердо перебила его, успокаивая: — Она не проронила ни слова. Тайна осталась тайной. Слезы снова медленно покатились по его вискам. — Я люблю её, — выдохнул он, и это признание острым лезвием полоснуло по бешено колотящемуся сердцу Луны. — Я знаю, — ответила она, до крови прикусив губу. — И она тоже это знает. — Но Драко… Луна потянулась, чтобы погладить его мягкие, уже тронутые ранней сединой каштановые волосы, убирая их со лба. — Он мертв, Невилл. Драко мертв. Что бы между ними ни происходило, как бы бессмысленно и сложно это ни выглядело, всё умерло вместе с ним. Ты волен любить её без страха, и я знаю, что она любит тебя. А я здесь, мой дорогой друг, и я осознала свою правду слишком поздно.

***

Министерство магии, Лондон, Англия

Гермиона никак не могла унять бешеное, болезненное биение сердца, колотящегося о ребра. Образ несчастного, перекошенного от ярости и боли лица Лаванды стоял у неё перед глазами, словно выжженный на сетчатке. Она окончательно потеряла счет времени. Сообщение из Мунго, подтвердившее стабильное состояние Невилла, стерлось из памяти, растворилось, словно его и не было. Она игнорировала новости. Она сидела в своем просторном кабинете, уставленном рядами молчаливых книг, и беззвучно, давясь воздухом, рыдала, охваченная липким, первобытным ужасом. Гермиона разумом понимала: слезами горю не поможешь, но, нервно меряя шагами комнату от стены к стене, она не могла сдержать этот соленый поток. Она была в ужасе. Она не помнила, чтобы ей было так страшно с того самого проклятого года в Отчуждении. Что случится, когда Невилл поправится? Если Лаванда сказала правду, Блейз наверняка попытается снова. Захочет ли он наказать Гермиону через Невилла или — не дай бог — через Лео? Сердце пропустило удар и рухнуло в пятки при мысли, что с её милым, невинным мальчиком может случиться беда. Дрожащими руками она швырнула порох в камин, поспешно связываясь с Ирландией, чтобы убедиться, что Лео в безопасности. Несколько мучительных мгновений спустя, получив уверенное, пусть и отстраненно-холодное заверение Симуса, что с сыном всё в порядке, Гермиона без сил рухнула в кресло за своим массивным столом и уронила лицо в ледяные ладони. А если Блейз не остановится? Что ей делать? Я должна защитить семью; я обязана предупредить Джинни. И мне нужно вывезти Драко и остальных из Англии немедленно! Чувство вины разрывало Гермиону на части из-за её полной, фатальной неспособности выбрать мужа, а не Драко. Она знала с пугающей ясностью: что бы она ни чувствовала к Невиллу — уважение, привязанность, долг, — Драко останется для неё на первом месте. Главное — убедиться, что он выживет. Я хочу быть с тобой столько, сколько нам отведено. А что, если это конец? Что, если решение вывезти его из Лондона означает, что она больше никогда его не увидит? Новые горячие слезы хлынули из глаз, омывая дрожащие пальцы, а сердце, казалось, физически разбивалось на мелкие, острые осколки. Это единственный выход... единственный доступный выход. Я не смогу существовать в мире, где нет его. Так будет лучше; я замужем за другим, и его я тоже, по-своему, люблю. Гермиона встала, сделала глубокий вдох и подождала, пока немного утихнет крупная дрожь в теле, прежде чем отправить короткое, но решающее сообщение Джинни. Ей понадобится помощь, а больше никто в целом мире не знал её тайны. Гермиона была полна решимости сохранить всё в секрете и не дать Блейзу причинить вред кому-то ещё. Даже если цена за это — её собственное сердце.

***

Где-то в Лондоне

Драко представлял собой впечатляющую, почти монументальную фигуру, нервно расхаживая взад-вперед под густым, давящим изумрудным пологом окружавших его деревьев. Он был одет в безупречно сидящие черные брюки и накрахмаленную до хруста белую рубашку под стать черному пиджаку. Джинни удалось мастерски подогнать одежду по его фигуре, и вместе с многослойными маскирующими чарами его трансформация была завершена. Он был гладко выбрит, а очки в тонкой оправе, казалось, лишь подчеркивали цвет его глаз, напоминавший расплавленную ртуть. Джинни пришлось признать, что выглядел он более чем презентабельно — на самом деле, он был чертовски хорош собой. Драко больше не напоминал загнанного, беглого Пожирателя смерти; перед ней стоял богатый, уверенный в себе волшебник, прибывший в Лондон по важным делам Министерства. Однако это непрерывное, маятниковое хождение выдавало в нем глубокую нервозность и животный испуг. Оба прекрасно знали: если их поймают, расплата будет страшнее любого ада. — Прекрати мельтешить! — прошипела она, оглядываясь. — Никто, кроме меня, не знает, что мы здесь. — Гермиона… — Гермиона не знает, что ты здесь. Она едет на встречу со мной. Она… Джинни осеклась, и повисшую тишину заполнил беспечный, счастливый щебет птиц вокруг. Но этот радостный звук казался кощунственно неуместным на фоне свинцовой тяжести, лежавшей на сердце Джинни, и беспокойного метания Драко. Голос Гермионы в трубке звучал испуганно. Это всё, что Джинни запомнила из их торопливого, сбивчивого разговора. Это… и настойчивое, почти паническое требование Гермионы встретиться как можно скорее, чтобы обсудить что-то жизненно важное. О Драко, Невилле… и Блейзе Забини. Неужели ей грозит реальная опасность? Мерлин свидетель, она действовала за спиной Невилла, помогая этому… Джинни даже думать не могла о Пэнси без прилива старой злости, но стоило ей обернуться и увидеть выражение полного, опустошающего отчаяния на бледном лице Драко, как гнев мгновенно улетучился. Она тоже человек. Все они люди. У Гермионы хватило духу простить Пожирателям смерти всё… Если кто-то в опасности, нельзя терять ни минуты. Оставалось только одно: помочь Драко, Пэнси и остальным Пожирателям сбежать из Англии. Надеюсь, никто этого не заметит. Она уже повернулась, чтобы снова велеть Драко прекратить нарезать круги, когда воздух разорвал громкий хлопок: аппарировал Симус с детьми и Лео, крепко держа их за руки. — Ч-что ты здесь делаешь? — выдохнула она, как раз когда Драко застыл на месте и медленно обернулся, в изумлении приоткрыв рот. — Гермиона, — задыхаясь, произнес Симус; в его голосе сквозили неприкрытые нотки пренебрежения и раздражения. — Она прислала мне какое-то чокнутое сообщение насчет Лео, совсем меня с толку сбила. Решил вот прийти к тебе, узнать, всё ли в порядке? Его голубые глаза метнулись от удивленного лица Джинни к незнакомцу в черном, застывшему у кромки деревьев. — А это кто? Джинни судорожно сглотнула. Это будет проверка, хотя она ещё не была к ней готова. — Гермиона упоминала, что у Невилла встреча с джентльменом из французского Министерства. Видимо, это важно, и она попросила меня встретить его, пока она не доберется сюда сама. Это мистер Этамин Блэк. Глаза Симуса загорелись любопытством. — Да неужели? Выглядит он каким-то дерганым. Еще и бледный такой, да? Джинни неопределенно пожала плечами. — Может, дорога его утомила, — небрежно предположила она, молясь, чтобы ей не придется вдаваться в подробности новой личности Драко и что Симус не будет слишком наблюдательным. Подавив тревогу, она повела мужа, детей и маленького Лео к Драко, который выглядел так, словно увидел привидение — Симус был прав, он был смертельно бледен. Джинни строго посмотрела на него, надеясь, что этот взгляд заставит его взять себя в руки. — Мистер Блэк, я хотела бы познакомить вас с моей семьей. Это мой муж, Симус Финниган, и мои дети: Джеймс, Альбус и Лили. Дети вежливо улыбнулись Драко, а затем Джинни погладила мягкие каштановые кудри Лео. Но представлять их было бесполезно, потому что Драко перестал слушать: он с немым изумлением и широко раскрытыми глазами смотрел на маленького мальчика. Медленно, словно во сне, он опустился на колени на мягкую траву, чтобы быть на одном уровне с ребенком, и Лео с любопытством посмотрел на него в ответ. — Мама всё въемя говоит мне, что пялиться некъасиво. Драко рассмеялся; это был первый искренне радостный, живой звук, который Джинни когда-либо слышала от него. — Значит, твоя мама — очень умная женщина, и я прошу прощения. Лео беззубо ухмыльнулся. — Я не сеъжусь. Драко просиял, словно ему вручили весь мир. — Это хорошо, — сумел выговорить он, хотя голос его был до предела напряжен от эмоций. Затем он протянул руку, и Джинни заметила, как его длинные бледные пальцы мелко дрожат. — Меня зовут Этамин Блэк. Лео восхищенно ахнул. — Это моё имя! Я тоже Этамин! Он оглядел всех с сияющей улыбкой. — У этого дяди моё имя! Мальчик снова с детским, непосредственным любопытством посмотрел на Драко. — Только это моё второе имя. Моё настоящее имя — Лео. Мама говорит, это в честь Льва, потому что я сильный. Долгое, бесконечное мгновение казалось, что Драко борется с нахлынувшей волной чувств, грозящей его захлестнуть, но в конце концов он лишь нежно, с бесконечной теплотой улыбнулся. — Я уверен, так и есть. Прежде чем Лео успел ответить, раздался резкий хлопок; Гермиона трансгрессировала к Джинни и застыла, глядя на эту сцену — сначала с удивлением, но затем, мгновенно, с пугающим, ледяным осознанием.

***

Земля опасно накренилась под ногами Гермионы. Поначалу она списала эту дурноту на бушующий внутри шторм эмоций — страх, тревогу… и звериную потребность защитить свою семью и Драко. С каждым гулким ударом ноющего сердца она лихорадочно думала о том, как сделать и то, и другое, не будучи разоблаченной. Но всё изменилось в тот миг, когда она увидела мужчину в черном, стоящего на коленях перед её сыном. При этом великолепном, но абсолютно невозможном зрелище у Гермионы просто отказали ноги. Она не почувствовала, как оступается; она не чувствовала ничего, кроме звона в ушах… Боже правый! Нет, этого не может быть. Это ведь невозможно, правда? Но где-то в глубине души она знала, что это правда. Либо так… либо она снова видит сон, как в те долгие, мучительные месяцы после того, как Драко отправил её в Сент-Дэвидс с Чарли и Анджелиной. Гермиона моргнула, надеясь развеять наваждение. Он был высоким и гибким. Костюм сидел на нем как влитой, и вся его фигура была воплощением врожденного изящества и аристократизма. Он улыбался Лео, и его серые глаза мягко сверкали за стеклами очков в тонкой оправе — до боли похожих на те, что носил Гарри. Нет, нет. Это сон. Прекрасный, жестокий, волнующий сон. Он улыбнулся шире и заговорил. И Гермиона поняла. Драко. Это был Драко. Возможно, кто-то другой не заметил бы особых интонаций в его словах или характерного ртутного блеска этих глаз, но не Гермиона. Она знала; она узнала бы его так же безошибочно, как знала самые потаенные уголки собственного сердца. Каким-то непостижимым образом Драко больше не прятался в тени кирпичного дома, а стоял прямо здесь, залитый солнцем, рядом со своим сыном и разговаривал с ним. Каким-то чудом мечта о том, чтобы наш сын наконец встретил своего настоящего отца, сбылась. О боже, пусть это будет реальностью! Пусть я не проснусь! Гермиона судорожно, всхлипывая, втянула воздух, глаза мгновенно наполнились слезами, а затем очередной мощный приступ головокружения заставил её колени подогнуться. Оседая на траву, она почувствовала рядом крепкую хватку Джинни, которая быстро выхватила палочку, смягчая падение Гермионы невербальными чарами, и тут же подхватила её под руки, уводя чуть в сторону от небольшой группы. Гермиона едва могла шевелить языком, настолько велик был парализующий шок. — Джин, я… это… это он… — Я знаю, — едва слышно прошептала та. — Но… как… Джинни плотно сжала губы, оглядываясь на Симуса. — Чары и трансфигурация, — ответила она быстро. — Я… я просто хотела помочь, Гермиона. Я знаю, что ты любишь его, а он… он заслужил это. Обе женщины замолчали после тихого признания Джинни, а затем Гермиона крепко, до боли в ребрах прижала рыжую подругу к себе, отчаянно борясь со слезами, чтобы не привлекать внимания мужа Джинни. Её колотило. — Так это правда он? — с безумной радостью всхлипнула она в плечо подруги. — Он с Лео! О боже! Я и мечтать не смела, что Драко когда-нибудь… Джинни предостерегающе покачала головой, отстраняясь. — Не говори ничего. Никто не знает, и я бы хотела, чтобы так и оставалось. Мы не можем позволить никому узнать. Ни Симусу, ни детям. Это слишком опасно. Гермиона сделала несколько глубоких, успокаивающих вдохов, сжимая руки Джинни так сильно, что та поморщилась, но не отстранилась. — Ты права, — шептала она снова и снова, как мантру. — Больше никто не должен знать. Слезы снова, против воли, наполнили её глаза, но теперь это были слезы страха. — Я разговаривала с Лавандой сегодня утром. Ее голос звенел от напряжения. — Думаю, Блейз стоит за тем… что случилось с Невиллом. И я не знаю, что произойдет, если он выяснит, что Невилл выжил… и что я здесь. Джинни крепче обняла Гермиону, пытаясь уверить её, что всё будет хорошо, хотя, глядя в полные ужаса глаза подруги, сама уже не знала, так ли это на самом деле.

***

Желтые глаза оборотня хищно сверкнули, и Блейз внутренне содрогнулся, с трудом подавляя дрожь. Он попытался незаметно отодвинуть стул подальше от липкой, покрытой въевшейся грязью столешницы. — Мы с тобой слеплены из одного теста, Командир. Лицо Блейза исказила брезгливая гримаса. — Я не имею с тобой ничего общего, — прошипел он, чувствуя во рту кислый привкус подступающей желчи вперемешку с остатками завтрака. — Мы лжем, мы манипулируем, мы пытаем и калечим без раздумий. Я бы сказал, ты такой же зверь, как и я, только в дорогом костюме. Помнишь те славные годы, когда мы вместе охотились на добычу? Разве не в те времена ты подобрал свою карманную шлюху? Острые, гнилые зубы Сивого блеснули в тусклом, колеблющемся свете этого сомнительного притона, и Блейзу снова стало так дурно, что он подумал: его сейчас вырвет прямо на пол. — Не смей вспоминать те времена! — рявкнул он, теряя самообладание. — Разве ты не видишь, идиот? Я делал лишь то, что, как мне казалось, должен был! Сейчас… сейчас всё иначе! Он с силой ударил ладонями по истертому дереву шаткого стола. Сивый лишь хрипло рассмеялся и, запрокинув голову, допил остатки своего вонючего эля. — Иначе? И всё же… ты здесь. Сидишь напротив меня и просишь убить Министра? — Нет, я просил тебя не об этом! Я приказал тебе пойти, схватить его и притащить ко мне живым. Сивый медленно, угрожающе поднялся, одарив его жуткой, плотоядной ухмылкой. — А разве в итоге это не одно и то же, Командир? Терпение никогда не было твоей добродетелью, особенно если дела идут не по твоему сценарию, хм? Блейз тоже вскочил на ноги, чтобы не выглядеть слабым и маленьким перед возвышающимся над ним полубезумным волком. — Просто приведи его ко мне! Сивый снова рассмеялся — звук был похож на скрежет когтей по камню. — Командир, когда ты наконец займешь свое «законное» место во главе британского Министерства, вспомни о своем скромном слуге Фенрире, — пророкотал он голосом, сочащимся ядовитым презрением. Затем его темные глаза снова опасно сверкнули. Блейз с трудом подавил унизительное желание сжаться от страха. — Ведь я тот, кто делает твою самую грязную работу, — закончил волк, склонившись ближе. — И я захочу получить свою плату. Спольна. С последней отвратительной ухмылкой Фенрир Сивый тенью выскользнул из паба, оставив Блейза в одиночестве, пропитанном запахом страха и смятения. Я справлюсь. Я обязан справиться! Я — законный Министр, а не этот полоумный, мягкотелый кретин Долгопупс! Я заслужил это право, я жажду его! Как и каждый раз, когда он чувствовал, как липкий страх начинает шевелиться в сердце, Блейз безжалостно подавлял его, устремляя горящий взгляд в будущее, к своей великой цели. Он станет Министром магии. Он уничтожит Долгопупса, его назойливую жену-потаскуху и их сына-ублюдка. На мгновение мысли переметнулись к Малфою, и могильный холод пронизал его насквозь. Этому выродку лучше быть мертвым. Жаль, что его щенка не было с ним. Мне следовало прикончить его при первой же возможности! Мне следовало оставить ту суку гнить в Отчуждении. Мне следовало сделать многое из того, на что у меня не хватило духу, но клянусь — теперь всё изменится. Я стану Министром. Я уничтожу оставшихся Пожирателей смерти, как бешеных псов, а затем буду править Магической Британией так, как ею должны были править при Волан-де-Морте — железной рукой! Если Блейз когда-то и был способен на человеческое сочувствие, то теперь оно выгорело дотла. У него больше не было времени на сентиментальность; пришло время действовать. Меня никто не остановит. И он улыбнулся — улыбкой, в которой не было ничего человеческого.