Володька

Во всем этом, конечно, ни одного слова правды не было. У меня никогда не было никаких близнецов, я был единственным ребенком. Да и придумал эту историю я не сам, а просто услышал, как кто-то рассказывал в лагере, и потом переделал под себя. Мне нравилось в этом рассказе то, что он был «василиск». Василиск, если кто не знает — это такое мифическое чудовище, на которое нельзя смотреть. Тот, кто увидит его, сразу превращается в камень. То есть, оно, само это чудовище, не делает вам ничего плохого само по себе, не кусает вас, не рвет когтями. Вы сами себя убиваете, рискнув посмотреть на него. Это такая "информационная бомба". Глупые учителя учат глупых детей в школе, что информация лишней не бывает, чем больше знаешь, тем тебе лучше. Но это враньё. Информация очень даже может быть не только просто лишней, но и очень опасной. Вот и эта история тоже была василиском. Мы же все нормальные люди, а не какие-нибудь дебилы и понимаем, что всякие вампиры и прочие монстры существуют только в нашем собственном воображении. Но это понимание не делает их менее страшными. Воображение — такая сильная штука, она способна многое с нами сотворить помимо нашего желания. И вот, человек, услышавший эту историю про моего брата, волей-неволей теперь становится жертвой этого вампира, поселившегося в его воображении. Можно сколько угодно убеждать себя, что все это выдумки, но в следующий раз, когда вам приснится ночью плохой сон, вы обязательно вспомните про Эдика и подумаете о том, что сегодня ночью к вам приходил вампир.  Или, может быть, это вы к кому-то приходили? Есть у вас такие люди, которые вас обидели чем-то когда-то давным давно? У кого их нет? Если вы впечатлительная натура, то, может быть, вам не стоило читать предыдущую главу. В общем, прикольная такая история. Я уже много раз ее рассказывал раньше, и научился делать это драматично и эффектно. Я рассказывал ее зловещим шепотом и, для пущей убедительности, подсвечивал телефоном свое лицо. Володька, кажется, проникся: когда я закончил, он не захотел больше болтать, и сказал что пора спать: завтра в школу, типа. Я спорить не стал, потому что, честно говоря, и сам уже спать хотел нипадецки. Короче говоря, он повернулся на левый бок, а я на правый, и мы заснули.

***

А ночью он обоссался. Не знаю уж, от моей истории, которая так его впечатлила или еще по какой-то другой причине. Я не выяснял. Проснулся я от шума, прямо как в моем рассказе. Но это были не стоны, доносившиеся из-за стены, a володькины рыдания, прямо здесь рядом со мной. Я приоткрыл глаза щелочкой, чтобы не было видно, что я проснулся, и посмотрел что происходит. Володька стоял в проходе между своей кушеткой и раскладушкой лицом ко мне и громко ревел навзрыд своим трубным баритоном, срывающимся иногда на жалобный визгливый дискант. На его трусах, там где они мужественно оттопыривались круглым солидным бугром, было большое мокрое пятно. По ходу, я догадался, что Володька обоссался во сне. — Горе ты мое! — устало говорила володькина мама. Она стояла рядом с ним в длинной белой ночной рубашке и с распущенными волосами. Видимо, пришла сюда на его рев. — Давай, снимай трусы, что ты стоишь, как памятник. Володькино лицо,  налитое кровью было красным, как спелый помидор. Рыдая, он оттопыривал нижнюю губу, как обиженный ребенок, и слезы катились из его глаз крупными, блестящими каплями. Одна слезинка сползла на кончик его длинного носа, и болталась на нем, чудом удерживаясь на весу, когда он дергался, давясь рыданиями. Я тупо глазел на это зрелище во все глаза. Володька казался мне каким-то переходным звеном во взрослый мир, я совершенно не ожидал от него, что он вдруг станет реветь, да еще  вот так истерически, громко, совсем по-детски. Ну подумаешь, обоссался, да? Тоже мне горе. Не, ну стыдно, конечно и все такое, чтобы так уж рыдать взахлеб… Я, почему-то, смотрел, как зачарованный на его обиженно выпяченную нижнюю губу, на крупные блестящие слезы, сползающие по его щекам. Он ревел своим громким турбным баритоном, иногда дающим «петуха», вздрагивал и дергался всем телом. Он кажется пытался, что-то сказать матери, но у него получались только какие-то обрывки слов в перемешку с рыданиями и горестными завываниями. — Ну, кончай уже реветь, ничего страшного, — пыталась успокоить его мать. — Уууу… а-аа… га! — как будто бы отвечал он ей. — Давай, снимай трусики, я тебе сухие дам, — уговаривала мама — А…ууу… Гу! — визгливо завывал Володька в ответ, дергая своими узкими плечами. Мать, видимо задолбавшись его уговаривать, сама стянула с него мокрые брифы, взявшись за нижнюю кромку и потянув вниз, и я уставился на то, что открылось под ними. Он даже не пытался прикрыться почему-то, просто, стоял и ревел, опустив свои длинные руки, которые безвольно болтались, как плети, когда он дергал плечами, рыдая. Когда мать стянула его мокрые трусы, я реально понял разницу между «большим мальчиком» и… мной. Володькин член не шел ни в какое сравнение с моим жалким "писюном". Он у него был почти как у "настоящего" мужика, с одной только разницей, что те взрослые хуи, которые мне приходилось видеть раньше во всякой порнухе, были какими-то кривыми и неровными, с каким-то "ухабистым" рельефом, с выпирающими на нем узловатыми венами, а володькин хуй был толстым и безупречно  гладким, как сарделька, и даже цвета такого аппетитного, нежно-розового. Он висел под его животом, подпрыгивая в такт его реву и раскачиваясь из стороны в сторону. Ещё одно отличие было в том, что вокруг этого гладкого хоботка не было видно совсем никаких волосиков. Это было странно: я знал, что даже у некоторых из мелких уже начали пробиваться первые "пубики", как они их называли, гордо выставляя напоказ свои реденькие кустики. А у Володьки лобок был таким же гладеньким и чистым, как и то, что из него торчало, никаких кустистых зарослей, как у порнушных мужиков, там не было, хотя он и был старше нас всех. Мешочек с яйцами был поджат кверху, аккуратным плотным шариком, и от этого казалось, что член, лежащий на нем, «привстал» и направил на меня свой заостренный кончик с аккуратным глазком в серединке. Мне вдруг до смерти захотелось потрогать его, провести пальцами по гладенькой нежной кожице, чувствуя мягкую упругость под ней, приподнять его на ладони, ощутить его приятную тяжесть. Я как-то бессознательно, не понимая, что делаю, сунул руку под одеялом себе в трусы и смял в кулаке свой собственный член. Он был горячим и набухшим, и от одного прикосновения к нему, я почувствовал сладкую дрожь по всему телу. Стараясь не шуметь, я выпустил член наружу из трусов и стал медленно дрочить под одеялом, сжимая пальцами головку у венчика в самом толстеньком месте, и представляя себе, что это володькин член упруго набухает под моей рукой. Мать нагнулась, чтобы снять с Володьки мокрые трусики, он послушно переступил ногами, освобождаясь от них. — Ну тише ты! — сказала она с легким раздражением в голосе. — Сейчас Сережу разбудишь, вот будет стыдоба! Володька испуганно захлопнул рот и зажал его рукой. Я замер под одеялом, чтобы не спалиться, проклиная металлические пружинки раскладушки, которые, наверное звякали слишком громко от моих движений. Боясь пошевелиться, я продолжал сжимать и расслаблять мышцы на бедрах, стискивая между ними затвердевший член, окатывающий меня приятными волнами наслаждения. Володькины рыдания затихли и перешли в слабый жалобный скулеж. Время от времени он вздрагивал, и я видел как дергается кадык на его длинной шее, а стиснутые губы чуть-чуть разжимаются, выпуская наружу очередной всхлип, и между ними  надувается и лопается через секунду пузырек из слюны. Мать подняла с пола обоссанные трусики и бесцеремонно обтерла ими член и яйца. О, как я хотел сейчас быть на ее месте! Она отошла к шкафу и, порывшись в нем, вернулась с чистой простыней и сухими трусами. Володька немного успокоился и снова переступил ногами, позволяя ей натянуть на себя трусики. Мой член, стиснутый между бедер, совсем взмок и, казалось, вот-вот лопнет от напряжения. Я напрягся изо всех сил, сдерживаясь, чтобы не кончить. Все мое тело напряглось, сведенной сладкой судорогой. — Ну все, ложись, — мать застелила постель свежей простыней и подтолкнула Володьку к кровати. Он послушно, как маленький, повернулся, показав мне на секунду свою узкую попку, туго обтянутую трусиками и стал укладываться. — Не плачь! — мать погладила его по голове и, нагнувшись, чмокнула губами в мокрую щеку. Я представил себе соленый вкус его слез на ее губах. — Ничего страшного, бывает. Давай, спи. Володька повернулся на бок, и она заботливо укрыла его одеялом. — Спокойной ночи! — она выключила ночник, собрала с пола обоссанную простыню и вышла, закрыв за собой дверь. Володька продолжал тихонько всхлипывать, отвернувшись к стене. Я снова взялся рукой за свой твердый как камень член и стал дрочить, слушая это хлюпанье и глядя на контуры его тела, вздрагивающего под одеялом. Член был весь мокрый и то и дело выскальзывал из моей дрожащей от возбуждения руки. Я уже не столько дрочил, сколько остервенело дергал его, забыв об осторожности. Через несколько секунд, горячий клубок, зародившийся где-то внутри меня, раздулся, заполняя все тело наслаждением и разорвался ярким сверкающим салютом, и я почувствовал как в мою ладонь ударила сильная горячая струя. Никогда еще я не кончал так обильно и с таким удовольствием. Обессилив от разрядки, я, весь потный от напряжения,  наконец расслабился и почти сразу уснул. Володька тоже, кажется, уже спал, но все продолжал всхлипывать во сне.