Володька

В общем, после этого случая, как вы понимаете, я никак не мог выбросить из головы эту картинку ревущего в голос Володьки с мокрым лицом в красных пятных, жалобно раскрытым ртом с выпяченной нижней губой и раскачивающимся как маятник толстым гладким членом. Я даже просыпался по ночам, потому что мне вдруг казалось, что я явственно слышу его басистый жалобный вой, и бежал в туалет дрочить по несколько раз за ночь. Самому ему я, конечно, ничего не сказал, так что, он думал, что я все проспал и вел себя со мной как обычно. Я тоже старался делать вид, что ничего не изменилось, хотя мне это было очень трудно. С одной стороны, мне хотелось избегать встречаться с ним, из-за неловкости, которая меня при этом охватывала, но с другой я не мог отказать себе в удовольствии увидеть его и при случае, если повезет, «случайно» задеть его бедром или рукой и чиркнуть ненароком по его мужественному бугру на трениках, от чего меня всякий раз окатывало судорожной волной, как будто электрический разряд проходил через все тело с ног до головы. В своих фантазиях, я строил всякие коварные планы, нацеленные на то, чтобы как-то подстроить так, чтобы он снова разревелся при мне. При этом, я не хотел ему ничего плохого, не желал зла, мне просто до смерти, до судорог в животе, хотелось снова испытать то, что я пережил той ночью. Вот например, я мог бы попробовать выкрасть из его школьного портфеля тетрадку с домашним заданием. Он же «отличник», любимчик учителей, наверное, никогда в жизни двоек не получал. Интересно, можно ли таким образом довести его до слез? Я понимал, что шансов на успех мало: одно дело, если я попробую втереть, допустим, математичке, что тетрадку потерял — она, конечно, не поверит и вкатит «пару» без разговоров, и совсем другое, если он так сделает — скорее всего, все ограничится чем-то вроде «ну, ничего, Володенька, завтра принесешь». С другой стороны, не ясно, понимает ли он сам это? Может быть, сама пропажа так расстроит его, что он разревется еще до разговора с училкой. Но как сделать так, чтобы это произошло при мне? Мы же с ним в разных классах учились и в школе вообще почти не пересекались. Еще одна идея состояла в том, чтобы украсть у него ключ от квартиры. У них на двери был какой-то хитрый английский замок, ключи, к которому стоили сумасшедших денег. Наверняка, родители его по головке не погладят за потерю ключа. Я представлял себе, как он рыдающий бесцельно бродит по двору под взглядами пацанов (это еще был дополнительный бонус, чтобы он при всех разревелся, прилюдно) и ищет потерянный ключ. А я обнимаю его за трясущиеся плечи, прижимая к себе так, что бугорок на трениках трется о мой живот, глажу рукой по стриженым волосам, как мать погладила его перед сном, небрежно придерживая второй за поясницу в том месте, где она превращается в попку, и утешаю: «ну ладно, чего-ты, может найдется еще…». А потом я вдруг «нахожу» пропажу в какой-нибудь щели, и он благодарно смотрит на меня мокрыми глазами и виновато всхлипывает, шмыгая носом. О, это было бы замечательно. Но я не был уверен, настолько ли он боится родителей, чтобы прямо разреветься при всех из-за дурацкого ключа. Да и риск был немаленький: что если я попадусь, пытаясь выкрасть у него эту драгоценность? Он носил ключ на шнурке на шее, как маленький, из чего я и заключил, что он, должно быть, очень боится его потерять, но «минус» здесь был в том, что я никак не мог придумать, каким образом можно стырить что-то с шеи живого человека так, чтобы он не заметил. Другие идеи были еще менее перспективными. Можно, например, подбросить ему пачку сигарет, чтобы родители нашли. Мне лично за такое непременно влетело бы по первое число, и никакие отмазки, типа «это не мое» не помогли бы. Но он — опять же, дело другое. Вряд ли кому-то придет в голову заподозрить, что такой положительный мальчик покуривает втихаря. Да и потом, если даже что и получится из этого, навряд ли родители станут устраивать разборки с ним при посторонних (мне). А наедине — это мне не интересно. Украсть у кого-нибудь из старших пацанов что-то ценное и подкинуть ему, а потом намекнуть им где искать пропажу? Звучит многообещающе, но слишком опасно: что если я сам спалюсь на этом воровстве? В общем, ничего реального придумать я так и не смог, но каждую из приходящих в мое больное воображение ситуаций, я старательно обдумал и обсосал со всех сторон, смакуя каждую мелкую деталь… и сжимая потной ладонью твердый как камень член. Вообще, так часто в жизни бывает, что когда очень сильно о чем-то мечтаешь, то в конце концов возможность сама собой появляется. Как будто мечты на самом деле могут материализовываться. В общем, все вышло довольно просто: моим родителям снова понадобилось ехать на объект, и они хотели позвать бабушку меня караулить, но им сказал, что не стоит старушку беспокоить, я прекрасно могу у Володьки переночевать, как в прошлый раз. Маме моей эта идея даже понравилась: и я пристроен и бабушку умолять об одолжении не нужно. Она позвонила Володькиной маме, и они быстро договорились. Честно говоря, я опасался, что Володькина мама откажется под каким-нибудь предлогом — мало ли, может быть, она как-то меня винит в том, что с ее сыном произошло. Ну, как «винит»… не знаю, может быть, думает, что я его перевозбудил как-то или напугал. Но она, похоже, ничего такого не думала и сразу же согласилась взять меня еще на одну ночь. Я готов был танцевать от восторга! *** — Володька, я ты часто дрочишь? — спросил я, чтобы завести разговор, когда мы улеглись на наши кровати в володькиной комнате. — Да пошел ты! — отозвался он, и мне показалось, что даже в темноте видно, как он покраснел. — Про это не разговаривают. — Чего это «не разговаривают»? — удивился я. — Интересно же. Ну скажи. Три раза в день? Пять? — Серый, отвянь, — Володька неуютно заворочался на своей кровати, поворачиваясь ко мне спиной. — Спи давай, дрочун. — Даже страшных историй не порсассказываем? — расстроился я. — Нафиг! — глухо отозвался Володька. — у меня от твоих историй до сих пор еще… У меня сладко защекотало между ног. *** Я лежал в темноте, изо всех сил тараща глаза в потолок, и прислушивался к володькиному дыханию. Моей задачей было дождаться когда он как следует заснет и при этом ухитриться не заснуть самому. Веки становились все тяжелее и так и норовили опуститься. Я то и дело изо-всех сил тер глаза кулаком, чтобы заставить их оставаться открытыми. Тогда они решили обхитрить меня и стали показывать мне какие-то разноцветные круги на потолке, медленно движущиеся и переплетающиеся друг с другом, как кусочки радуги. В какой-то момент, как будто бы выключатель щелкнул в голове и перед глазами вдруг стало совсем темно, хотя я поклясться готв, что они оставались открытыми. Я вздрогнул, просыпаясь, уселся на кровати и снова изо-всех сил протер глаза кулаком. Дальше медлить было нельзя: еще немного, и я просто усну и просплю до самого утра, и мой замечательный шанс будет упущен, может быть, навсегда. Я замер и снова прислушался к Володьке. Он тихонько сопел в подушку своим длинным носом с безмятежным, совсем детским выражением на лице. На какое-то мгновение, глядя на его трогательно сопящего в кровати, с поджатыми к животу коленками, и сладко причмокивающего губами во сне,  заколебался, стоит ли мне делать то, что я собрался сделать. Но я решительно прогнал сомнения прочь: я не собираюсь причинить ему никакого вреда, что здесь такого? Правда? Не, ну реально, когда пацаны в лагере друг-другу «вертолетик» по ночам устраивают — это типа нормально, да? У меня две недели ожог на ступне не сходил. И ничего. А Володьке я вообще ничего плохого не собираюсь делать. Мы просто поиграем немного. Короче говоря, я поднялся со своей раскладушки, вышел в коридор и заперся в ванной, которая была как раз за соседней дверью. Там я нашел пластмассовый стаканчик, которым Володька пользовался, чтобы чистить зубы, и, держа его над унитазом, наполнил до краев мочой. Она была такой теплой, что я чувствовал ее даже через стенки пластикового стаканчика, а сверху над ним вился легкий пар. Я принес свою добычу обратно в комнату и остановился, держа стакан в руке над мирно спящим Володькой. Осторожно, чтобы не разбудить, я снял с него одеяло и сбросил его на край кровати. Он лежал на правом боку лицом ко мне, с мужественным бугорком четко проступающим через брифы, что упрощало мою задачу. «Если он сейчас проснется, мне пиздец», — подумал я и, присев на корточки, начал медленно выливать содержимое стакана на простыню под его бугорком. Он не проснулся, только забормотал что-то и заворочался во сне, хлюпая в луже на на простыне. Я вылил остатки мочи на его трусики, щедро смочив туго обтянутый бугорок. Володька заворочался еще сильнее, но так и не проснулся, и я, забросив пустой стакан под кровать, включил ночник и остановился над ним полюбоваться плодами своего труда. Я немного беспокоился, что вылил слишком много мочи на простыню, и, когда спохватился, у меня осталось недостаточно, чтобы намочить трусики. Шанс, конечно, не большой, что Володька спросонья начнет проявлять чудеса дедукции и задаваться вопросом, как это простыня могла намокнуть сильнее трусов, но все равно стремно. Но все обошлось: пока он ворочался и елозил по луже, которую я устроил на простыне, трусы так качественно промокли насквозь, что стали почти прозрачными, и сквозь мокрую ткань был виден его толстенький гладкий член, изящной трубочкой изогнутый поверх сумочки с яйцами. Я почувствовал, что начинаю очень сильно возбуждаться и попытался немного успокоиться: нужно же было стараться вести себя естественно. — Володька! — я сжал пальцами его костлявое плечо и потряс. — Володька вставай, ты опять обоссался. Я сказал это «опять», не подумав, и сразу же понял, что сморозил глупость: он же думает, что я ничего не знаю о прошлом случае. Но он не обратил внимания на мою оговорку. Может быть, не услышал просто спросонья. Он приоткрыл глаза и пару секунд смотрел на меня бессмысленным взглядом, пытаясь проснуться и понять, что происходит. Потом, видимо почувствовав мокроту под ним, он дотянулся рукой, пощупал свои трусики, и я увидел, как сонное бессмысленное выражение на его лице стремительно сменяется растерянностью и ужасом. Он уставился на меня, и я увидел, как его огромные, широко раскрытые от испуга карие глаза быстро наполняются слезами, а губы искривились, как будто он собирался улыбнуться и подбородок задрожал. Я понял, что он сейчас разрыдается, и все внутри у меня замерло от смеси радостного предвкушения  и восторга от того, что все вышло именно так, как я задумал. Если бы я сейчас позволил себе, допустим, хихикнуть или даже просто скорчить какую-нибудь насмешливую рожицу, он, наверняка начал бы рыдать, как тогда, я видел, что он находится прямо на грани и сдерживается из последних сил. Но этого нельзя было допустить: если он сейчас заревет, на звук прибежит его мама, и на этом все приключение закончится. Поэтому я сдержался и, вместо того, чтобы подтолкнуть его к тому, что мне на самом деле  хотелось больше всего, наоборот стал его утешать: — Ну ладно, ты чего. Ничего страшного, — бормотал я придерживая его за плечо, которое вдруг начало мелко дрожать. — Мать… пробомотал он, с трудом шевеля дрожащими губами, заставляя их складывать звуки. — Клеенку подложит… к врачу сказала… У меня просто сердце замерло от какого-то неописуемого восторга. Он боится своей матери, которая, походу, грозилась заставить его спать на клеенке и отвести к врачу если он еще раз обоссытся. Интересно, как далеко он готов пойти, чтобы избежать такого позора. При том еще, что все это происходит при меня, а я могу и с пацанами в школе поделиться при случае, что с меня, маленького, взять, верно? Он снова плотно стиснул свои губы, и из них вырвался тоненький сдавленный писк, его лицо скривилось и слезы покатились из глаз одна за другой. Я подумал, что еще немного, и мой писюн просто проткнет трусы насквозь своим острым кончиком. Отчаянно хотелось сунуть туда руку и изо всех сил стиснуть его в кулаке. Но сейчас было не до того. — Эй, ну чего ты, не ной, — прошептал я, стараясь, чтобы это прозвучало очень участливо. Мой голос дрожал и пресекался от возбуждения, и я боялся, что это может быть подозрительно. Но он, вроде, ничего не почувствовал. Или просто подумал, что это я так переживаю за него. На самом деле, я правда переживал, мне было его очень жалко. Я присел рядом с ним на кровать, выбрав сухое место, и рискнул погладить его ладошкой по щеке. Она была очень горячей и мокрой от слез. — Мы ей ничего не скажем. Сейчас все уберем, никто ничего не заметит, тряпки твои в грязное белье бросим, скажем так и было. План был, конечно, какой-то уебищный: откуда может внезапно появиться обоссанная простыня в грязном белье? С моей мамой такое бы точно не прошло. Но Володька поднял на меня глаза, светящиеся наивной надеждой ребенка, которому пообещали чудо. — Да? — спросил он, хлопая длинными ресницами, в которых блестели застрявшие в них слезинки. — Думаешь, она не заметит? — Конечно! — подтвердил я уверенно. — Что она там копаться будет? Бросит в машину всю кучу и все. Давай снимай с себя это ссанье, сейчас чистые трусы найдем, поменяем. Он послушно встал с кровати и, вытянувшись передо мной в полный рост стал стаскивать с себя обоссанные трусы. Гладкий толстенький член оказался прямо перед мои лицом. С трудом удержавшись от того, чтобы поцеловать эту округлую манящую мягкость, я вместо этого протянул руку между его бедер, осторожно приподнял на ладони его мошонку, уютно вписавшуюся круглыми яичками в мою руку. Пухлый хоботок приподнялся вместе с ней, наставив прямо на меня свой круглый глазок, закутанный в кружевной бантик из крайней плоти, и я с удовольствием провел подушечкой большого пальца сверху по бархатной нежной кожице. — Э… ты. чего? — испуганно прошептал Володька прерывающимся голосом, и я почувствовал как его яички зашевелились, съеживаясь в моей руке. — Не ссы, — сказал я хрипло, высвобождая второй рукой свой собственный член из плена трусиков. — Ничего такого… Подрочишь мне? Мой писюн, приподнятый резинкой трусов, твердый и прямой, как палочка, выглядел крошечным по сравнению с ним, несмотря даже, но то, что был до предела напряжен. Я залупил головку, блестящую смазкой, и попросил: — Ну пожалуйста. Я просто попробовать хочу… Он шмыгнул носом и, согнувшись, нерешительно взялся двумя пальцами за серединку и легонько сжал, как будто боялся раздавить этот тоненький прутик. — Ну… давай! — прохрипел я, прикрыв глаза, и он начал медленно водить рукой вверх и вниз, оттягивая кожицу с головки и возвращая ее на место. Я изо всех сил сжал бедра и приподнялся, двигая членом ему навстречу, чувствуя как все внутри закручивается узлом в сладких судорогах. — Погоди… — хрипло попросил я, делая над собой нечеловеческие усилия, чтобы не кончить, мне хотелось оттянуть этот момент, как можно сильнее, чтобы насладиться превкушением в полной мере. Краснея от смущения и сам до ужаса боясь того, что собираюсь сказать, я попросил: — А можешь… ртом, а? Ну… пожалуйста! Он испуганно отдернул руку, как будто мой взмокший писюн внезапно раскалился до бела и обжег его. — Ты что! Вообще что ли?! — он с ужасом уставился на меня, и в его глазах снова заблестели слезы. — Да ладно! — я старался звучать беззаботно —  Подумаешь, один раз! Прикольно же попробовать. Мы… никому не скажем… «… если, конечно, ты перестанешь упрямиться и будешь делать, что тебе говорят», — хотелось добавить в конце, но этого делать было нельзя: мы ведь с ним были друзьями, и мне важно было, чтобы хотя бы видимость этого оставалась. Конечно, умом я осознавал, что поступаю плохо, но то, что он соглашается на это добровольно, позволяло мне засунуть слабый голосок совести куда-то в дальний угол сознания, откуда он не мог до меня докричаться. Поэтому, я надеялся, что мне не придется в открытую шантажировать его, он сам поймет эту невысказанную угрозу, которая родится у него сама по себе, без моего участия. И он, кажется понял. Жалобно сморщив лицо, он всхлипнул и начал опускаться на коленки между моих ног. — Погоди, — попросил я, слегка сдавив его яйца, которые я все еще держал на своей ладошке, поглаживая пальцем его член, который, как мне показалось, потяжелел и еще больше вырос в моей руке. Я чувствовал, надавливая пальцем его твердеющую, но еще податливую упругость. Мне пришлось бы его выпустить, чтобы дать ему встать на коленки, но до смерти не хотелось этого делать. Я легонько потянул его за яйца поближе к себе.  — Просто нагнись, — попросил я и, дотянувшись свободной рукой до его шеи, пригнул ее вниз. Я думал, что он станет выпендриваться, но он подчинился беспрекословно и, неуклюже скорчившись, согнулся ко мне и ткнулся губами в мой стояк. Я выгнулся, приподнимаясь на кровати, и задвигал тазом, скользя головкой по его губам. Володька снова всхлипнул, и, чуть разжав губы, обнял ими член, и я почувствовал обнаженной головкой прикосновение его влажного языка. Меня просто затрясло, я застонал довольно громко, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не завопить во весь голос от захлестывающего меня наслаждения, оглушающего и ослепляющего, накрывающего с головой, заполняющего меня всего. Я бросил его яйца, схватил за голову обеими руками и изо всех сил прижал к себе, кончик длинного носа себе в живот. Откинувшись на спину на кровать, я потянул его за собой, заставив, все-таки, упасть на коленки и закинув ноги ему на спину, зажав голову между бедер. Он жалобно замычал и снова начал плакать, я почувствовал на бедрах горячие слезы, сползающие по его щекам. Сосал он неумело, явно не зная, как правильно это делать — я тоже, впрочем, не знал, откуда бы? Не столько сосал, сколько пытался дрочить мой член, обхватывая его губами. Писюн, маленький и скользкий от его слюней, все время выскальзывал из его рта, когда он всхлипывал, и я выгибал спину, чтобы засадить его обратно. Я тянул его голову за уши, стараясь насадить ее как можно глубже, чтобы он упирался кончиком в щеки, раздувая их флюсом, как я видел это делали мужики в порнухе, но с моим размером толку от этого было мало, и я в конце концов бросил эти старания, уменьшил амплитуду и стал просто тереться венчиком головки, о его мокрые губы. Это тоже было восхитительно. Они, губы были нежными и ласковыми, он вытянул их трубочкой, оставив маленькую дырочку, сужающуюся и расширяющуюся, как раз по размеру моего тонкого члена, который я двигал взад и вперед дергая задницей. От напряжения, я стонал довольно громко, хотя и понимал, как это опасно: володькина мама спала за стеной, и запросто могла услышать. Даже представить страшно, что тогда бы произошло. Но я просто не мог сдержать рвущиеся из меня наружу стоны, как ни старался, время от времени издавал тихий высокий писк, и вместе со таким же тихим жалобным скулежом Володьки, когда он всхлипывал, тыкаясь в меня своим мокрым носом, выглядело это, наверное, так, будто мы с ним хором плачем. Меня просто разрывало от борющихся во мне желаний кончить прямо сейчас, и тянуть это наслаждение как можно дольше, до самого утра. Но долго это при всем моем старании продлиться не могло. Я затрясся весь в бьющих меня судорогах и, невольно расслабившись на долю секунды, выпустил капельку из разрывающейся внутренним давлением головки в володькин рот. Он дернулся, испугавшись, мой член снова выскользнул из его рта, и ударил ему прямо в лицо тонкой белой струей. Я никогда еще не видел у себя такого сумасшедшего напора, и какого количества спермы. Он вылетала из моего членика сильными мощными толчками, каждый из которых эхом отдавался по всему моему бьющемуся в экстазе телу, ударялась о володькино лицо, расплескиваясь белыми брызгами и медлено ползла вниз по его щекам, перемешиваясь со слезами. Он попытался было дернуться, чтобы убрать лицо, но я сильно сжал его голову коленками,  вцепился руками запясться, чтобы и прикрыться он тоже не мог, и не отпускал до тех пор, пока выплескав из себя все до последней капельки не упал, совсем обессиленный спиной на кровать. Володька, сполз на пол и копошился там на четвереньках, тихо скуля и всхлипывая. Отдышавшись, я слез с кровати и тронул его за плечо. Он поднял на меня лицо, оно было все забрызгано спермой. Даже на ресницах болталось несколько белесых капель. Он приоткрыл рот, и я испугался, что он сейчас начнет рыдать во весь голос, так что сюда не только его мать прибежит на этот рев, но и все соседи. Но изо рта у него вырвался только какой-то еле слышный, очень высокий писк, как будто мышонок пытается сказать букву длинную-длинную букву «и». Капля спермы перемешанная со струйкой слюны, вытекающей из его рта, доползла до подбородка и раскачивалась под ним длинной нитью. Мой, уже опавший, членик, который после разрядки съежился и стал, кажется даже меньше чем обычного, оказался, как раз напротив его раскрытого рта, и от одной только мелькнувшей у меня мысли вставить его туда снова, распрямился и начал набухать. Но я решил, что это уже слишком будет и с сожалением отказался от этой затеи: и так похоже было, что Володька совсем расклеился, и не понятно, как его теперь в порядок приводить. Он так и стоял на четвереньках и смотрел на меня снизу вверх, как какая-то несчастная собачонка, продолжая тихо протяжно скулить. Вот же блин, похоже, что он совсем поломался. Я даже растерялся, честно говоря:  что мне теперь с ним делать-то? А если он так и останется теперь навсегда, дебилом с раскрытым ртом с текущими из него слюнями и буквой «и» в ультразвуковом диапазоне? И тут меня внезапно поразила мысль: а может быть, он и был дебилом? В смысле, еще до того, как я его… поломал? Ну, а что? Это кое-что могло бы объяснить: почему он с пацанами своего возраста не тусуется, а бегает с малышами, например? Что если он по умственному развитию, нам больше соответствует? И ссытся по ночам, опять же. Ревет, как маленький. И волосы на хую не растут…  То есть, получается, что сейчас совратил умственно отсталого инвалида? Не, ну вы уже поняли наверное, что я вообще не очень хороший человек, по крайней мере, с точки зрения «общепринятой морали», но это даже для меня было как-то слишком. Да нет, не может быть такого! Он же учится  нормально, значит мозги работают. Может, его просто одноклассники чморили в школе, вот он и не хочет с ними… че сразу «дебил»? Не может быть такого, что никто из нас раньше не замечал. Нормальный он парень просто расстроился немного. И ничего я его не «совращал», между прочим. Я еще вообще ребенок по сравнению с ним. Я нагнулся, подобрал с пола его обоссанные трусы и стал ими вытирать его лицо от спермы и слез. Он даже не пытался уворачиваться или отпихивать меня, наоборот, послушно ворочал головой, подставляя мне разные места. Даже запах мочи его не смущал. И рот, наконец закрыл. Я его тоже вытер, чтобы слюни с подбородка не капали. Отшвырнув трусы в сторону, я нагнулся к нему и, схватив под мышки, заставил подняться на ноги. — Давай, давай, вставай. Все нормально уже, да? — спросил я с надеждой. Он выпрямился, и я увидел его член, торчащий под прямым углом к туловищу, напряженный и твердый. Сейчас он напоминал мне не столько сардельку, сколько полицейскую дубинку — прямой, ровный и гладкий, даже сейчас, в стоячем положении на нем не было никаких вен и корявостей… прямое, ровное совершенство — вот с чем я мог его сравнить. Я нежно обернул его ладошкой и погладил. На ощупь он тоже был очень гладким и ровным, и пульсировал у меня в руке, когда Володька время от времени судорожно вздрагивал всем телом, то ли икая, то ли всхлипывая. Он никак не отреагировал на мои касания: не отстранился и даже не вздрогнул. Просто стоял безучастно и всхлипывал. Но я заметил, как дернулся его живот при моем прикосновении, и почувствовал усилившуюся пульсацию члена в моей руке. — Ну чего ты? — в очередной раз попросил я и, обняв его за плечи притянул к себе. Он был сильно выше меня и твердый член стал елозить по моему животу. — Все нормально же? Мы просто поиграли, да? Ничего плохого… — Да… — внезапно донесся до меня сверху его совершенно обычный, обыденный голос. — Все нормально, давай спать. Я так удивился, что выпустив его из своих объятий, даже отступил на шаг назад. Он прижал свой стояк к туловищу рукой, чтобы не раскачивался на ходу, и пошел к шкафу. Я остолбенело посмотрел ему в след, стянул с кровати простыню, залитую мочой и спермой, и скомкав ее в руках, понес в корзину с грязным бельем, где постарался как следует закопать ее на самое дно. Когда я вернулся, он стоял согнувшись над кроватью, натягивая на нее новую простыню и выставив напоказ свою жопу, туго обтянутую новыми беленькими брифами. Я не мог удержаться перед соблазном и погладил его по ней. Он перехватил мою руку за запястье, посмотрел на меня серьезно и тихо сказал: — Не надо, ладно? Больше мы не будем… Я пожал плечами и пошел укладываться в свою раскладушку. По ходу, ему не понравилось?