Володька

Вы, может быть, думаете, что после того случая мои отношения с Володькой стали натянутыми? С тем же успехом вы могли бы сказать, что «Титаник» — это прогулочный катер. Хотя оба мы старались делать вид, что ничего такого не случилось, получалось у нас плохо. Он при встрече со мной прятал глаза и отворачивался, а лицо и шея его моментально покрывались розовыми пятнами. У меня же начинало колотиться сердце, и жопа сжималась и напрягалась, как будто думала, что мы сейчас здесь прямо трахаться начнем, прямо при всех. Дыхание сбивалось, и член тоже сразу же тяжелел и набухал, и я старался смыться побыстрее, пока кто-то что-нибудь не заметил. В футбол мы больше не играли вместе. Володька почти перестал выходить во двор, говорил, что уроков много и все такое, а когда он выходил, то я придумывал какой-нибудь предлог, чтобы смыться. Видеть его треники с оттопыренным бугорком и растерянное лицо, покрытое красными пятнами при виде меня, не было никаких сил. Я реально боялся, что, если во время игры случайно задену его рукой, прикоснусь к его потной майке или, не дай бог, чиркну бедром по треникам, то кончу прямо на месте. Ну и еще, я боялся (а точнее — наоборот, мечтал), что он как-то поранится в игре (ну всякое бывает же), например, ногу вывихнет, и разревется от боли. Вообще-то, ничего такого раньше не бывало, он вообще нормальный вполне пацан был, а не какой-то нытик, который чуть что в слезы, но помечтать-то можно же. Короче говоря, пересекаться с ним, и во дворе, и в школе, мы стали намного меньше, чем раньше, и домашку делать я к нему бегать тоже перестал, как-то так, не сговариваясь мы оба стали друг друга избегать. Но мне это, конечно, страшно не нравилось. Каждый раз, когда я видел его, даже издалека, или даже просто вспоминал о той ночи, когда он стоял передо мной, всхлипывающий, с жалобно оттопыренной губой, со слезинкой, блестящей на кончике длинного носа, и, беспомощно глядя на меня мокрыми глазами, медленно стягивал с себя мокрые трусики, высвобождая из них свой толстенький гладкий хоботок, меня просто трясти начинало от желания снова это увидеть, дотронуться до него, приподнять на ладони аккуратные яички, ощутить рукой теплую тяжелую упругость… Я запирался в ванной по несколько раз в день, обхватывал ладонью свой мелкий член и, закрыв глаза, вызывал в памяти его красную мокрую мордашку, кривящуюся от плача.  Медленно двигая рукой по моментально твердеющему члену, я сдавливал пальцами набухшую упругую головку, воображая, что это его гладкий ствол послушно твердеет в моей ладони. После бурной разрядки, я кое-как убирал следы, размазав по кафельному полу крупные капли густой белой спермы, и, тяжело дыша, выходил наружу. Облегчения хватало, может быть, на несколько часов… или до тех пор, пока где-то за окном не мелькнут во дворе володькины треники, или не послышится сверху его ломающийся баритон. Потом, все начиналось сначала. Думаю, если тогда мне предложили бы отдать свою бессмертную душу в обмен на еще одну такую ночь, я согласился бы не задумываясь. Но никто не предлагал. Может быть, у меня и души-то давно уже не было. Короче говоря, надежд я не оставлял, и продолжал ждать удобного случая, но он все никак не появлялся. И как можно ему помочь, подстроив что-нибудь самому, тоже в голову не приходило. Все те коварные планы, которые я строил раньше, и тогда-то были плохи, а теперь, когда мы с Володькой почти перестали видеться, и вовсе никуда не годились. Решение, как ни странно, подсказала мне мама. Она как-то невзначай спросила меня, почему я больше не хожу к Володьке заниматься. Я уже говорил, ей Володька нравился, она думала, что он на меня хорошо влияет, как старший товарищ и все такое, и хотела, чтобы мы с ним побольше общались. И вот, это меня натолкнуло на мысль, что все на самом деле проще, чем кажется. Володькины родители, ведь, тоже наверняка удивляются, почему к ним соседский мальчик в гости ходить перестал. Если я просто заявлюсь к нему домой и скажу, что мне надо помочь в алгебре разобраться, не выгонит же он меня: тогда ему пришлось бы это как-то родителям объяснять. Так что, прямо на следующий день, я бегом из школы прилетел домой, и побросав в угол вещи, схватил учебник алгебры и тетрадку и, перескакивая через ступеньки, бросился наверх. Остановившись перед его дверью, я несколько раз глубоко вздохнул, чтобы немного успокоить колотящееся в груди сердце, и надавил на кнопку звонка. Еще с прежних времен я знал, что володькины родители обычно на работе в это время и раньше часов семи-восьми вечера домой не возвращаются. Так что, по моим расчетам, у нас было часа четыре на занятия алгеброй без посторонних. Услышав за дверью шаги, я вдруг испугался, что Володька посмотрит в глазок и, увидев меня, просто не станет открывать и сделает вид, что его нет дома. Такой очевидный изъян моего плана, почему-то, до сих пор мне в голову не приходил. Но Володька почему-то не стал смотреть в глазок. Я даже не успел расстроиться от этого неожиданного затруднения, как он уже распахнул дверь и уставился на меня. Лицо его моментально побледнело, а в следующую секунду покрылось крупными розовыми пятнами. В его широко раскрытых глазах я увидел самую настоящую панику. Он приоткрыл рот и несколько раз растерянно хлопнул своими длинными ресницами. Я испугался, что он, чего доброго, сейчас просто снова захлопнет дверь прямо перед моим носом, и быстро сделал шаг вперед, чтобы не дать ему этого сделать. —  Володь,  у меня вот… алгебра, — сказал  я просительно и сунул  ему под нос учебник в качестве доказательства своих добрых намерений. — Ничего  не понимаю в этих параболах. Объяснишь, а? Глаза мои были прикованы к бугорку на его трениках, который, мне показалось, шевельнулся, как будто жил там своей собственной жизнью, независимо от хозяина. Может быть, мне просто показалось. Мой собственный «бугорок» напрягся и окостенел мгновенно, как только передо мной появилась володькина перепуганная мордашка, мне оставалось только порадоваться тому, что он у меня такой маленький, не то что у Володьки, ничего никуда не выпирает. — Я… не… не могу сейчас! — выдавил он растерянно, явно пытаясь срочно выдумать какую-нибудь убедительную отмазку. — У меня… уроки. — Володь, мне очень надо! — умоляюще пропищал я. — Мать убьет. Она меня к тебе отправила, сказала, пока не сделаю домашку, не возвращаться, а я… нихера вообще не понимаю! — на этом месте, кажется у меня в глазах появились самые настоящие слезы. Я скорчил жалобную мордочку и посмотрел на него. Это был мой самый главный «козырь»: ему полагалось понять, что, раз мать прислала меня, то просто так отмазаться не получится, нужно будет как-то объяснить ей, почему он меня выгнал, она станет разбираться, и тогда до его родителей тоже дойдет, и ему придется объясняться с ними. А Володька был, я уже говорил, положительным мальчиком и врать совершенно не умел. Перспектива разборок с родителями, должно быть, пугала его до паралича. — Ну пожалуйста, Володь, — проныл я, подпустив слез в голос. — Я ничего такого… только про параболы объяснишь, и я пойду. Кажется, моя хитрость сработала: Володька  поколебался еще секунду и, глубоко вздохнув, отступил внутрь открывая мне проход. — Ладно, только параболы… один параграф? — Только параболы! — горячо заверил я, проскальзывая внутрь его  квартиры. Сердце в груди забухало паровым молотом, отдаваясь толчками в «торчок»  в штанах. Он провел меня в комнату и встал возле своего письменного стола. — Показывай, что там у тебя. Я сел за стол и раскрыл учебник на первой попавшейся странице. — Вот, смотри, «найдите вершину параболы»… А тут формула какая-то левая, мы такую не проходили даже. — Формула как формула, — проворчал он, нагибаясь надо мной, чтобы заглянуть в учебник, так, что я почувствовал ветерок его дыхания на щеке. — Что тут непонятного-то? — Да ничего не понятно! — жалобно проныл я, чуть не плача, внутренне напрягаясь, чтобы он не заметил, как меня всего бьет мелкая дрожь возбуждения. — Тут иксы какие-то, где у них вершина? — Блин, ну ты че никогда параболу не видел, что ли? — начал он горячиться, снова покрываясь крупными розовыми пятнами. — Видел! — возмутился я и ткнул пальцем в формулу. — Вот она! Но тут иксы и игреки, а мне вершину надо. — Да ты график нарисуй, при чем здесь иксы! — Ааа… график! — обрадовался я, раскрывая тетрадку. Я занес ручку над чистым листком и растерянно посмотрел на него, подняв глаза на его такое близкое ко мне лицо, покрытое нежным трогательным пушком на раскрасневшихся щеках. — А… как? — Блин! — он выхватил у меня ручку и нагнулся ниже, коснувшись меня плечом и ткнувшись макушкой мне в висок. — Смотри… — он нарисовал в тетрадке кривулю и ткнул ручкой в нижнюю точку. — Вот вершина, видишь? — Ага, — соврал я. На самом деле, я ничего не видел, кроме его вытянутой шеи перед моим носом, на которой слегка шевелились тонкие волоски под моим дыханием. Кожа на шее натянулась и под ней проступила трогательная голубая жилка, пульсирующая, вздрагивая от толчков крови. — Но чего тут в формулу-то подставлять? Он вздохнул и, подтянув к себе второй стол уселся рядом. Я сразу же придвинулся вплотную к нему так, что наши плечи соприкоснулись, прижал ногу к его бедру, а правую руку закинул ему за спину, положив ладошку на костлявое плечо. Он шарахнулся в сторону, как будто я был раскаленным, и я поспешно отдернул руку, перепугавшись, что он сейчас вышвырнет меня вон. Но он сдержался и, подтянув к себе учебник, нагнулся над ним и принялся, сопя, рассматривать формулу. Я молча сидел, тяжело дыша и боясь пошевелиться и, как завороженный, рассматривал бьющуюся жилку на его шее. — Вот смотри, — проворчал он, рисуя в тетрадке координатные оси. — Берешь какой-нибудь икс… например, ноль, подставляешь в формулу, что получается? — Почему ноль-то, — продолжал я валять дурака и осторожно придвинулся к нему поближе, притворяясь, что хочу получше рассмотреть, что он там нарисовал. — Почему не один? — Можно и один, — объяснил он, неуютно ежась и пытаясь повернуться так, чтобы не касаться моего туловища. — Это не важно, просто несколько иксов взять и подставить. Сколько будет, если ноль? — Ну-у-у… — протянул я нерешительно, медленно убирая руку под стол. — Четыре? — Да где четыре? — снова начал злиться он. — Как у тебя четыре тут получится? — Ну… тут ноль, плюс три, плюс два, минус один… Четыре? Я осторожно провел рукой под столом, чтобы он ничего не почувствовал раньше времени и положил ладонь на его треники, туда где плавной параболой выступал предмет моего вожделения. Там у него оказалось влажно и очень горячо. Он мгновенно напрягся всем телом, я почувствовал, как окаменели и сжались его бедра вокруг моей ладони, а упругое влажное тело под ней шевельнулось и приподнялось, мягко погрузив в себя мои пальцы. Он резко выпрямился на стуле и в панике посмотрел на меня. Кровь отхлынула от его лица, наполняя разбухающий в моей руке член, он стал бледным, как смерть. — Серый, не надо! — прошептал он пресекающимся голосом. Я увидел как задрожал его подбородок и напряглось лицо, сдерживая расползающиеся в разные стороны губы, а в глазах блеснули слезы. Я понял, что он сейчас снова разревется, и сунув левую руку к себе в штаны, выпустил наружу лопающийся от возбуждения членик, твердый как палка. Он выпрыгнул на волю и стал торчком, гордо подняв кверху тонкий острый кончик, как карандаш. — Да ладно тебе! — выговорил я хрипло, слегка сжимая и разжимая пальцы, под которыми набухал и пульсировал его горячий хоботок. — Не ссы! Мы не делаем ничего такого. Слезы, скопившиеся в его глазах, медленно перевалились через веки, и одна за другой покатились по щекам. Он бросил сдерживаться, осознав, что все равно не получится, лицо его «попыло», влажные губы растянулись, как будто он пытался улыбнуться, и он заплакал тоненьким голоском, как будто жалобно скулил. Продолжая массировать рукой его влажный пах, я положил вторую ему на щеку и погладил ладошкой мокрую горячую кожу.  — Ну не плачь, чего ты, — попросил я, кривя сердцем, мне ужасно хотелось, чтобы он продолжал плакать. — Тебе же тоже приятно… Он затрясся и начал рыдать в голос. Я притянул его к себе, поцеловал в дрожащие мокрые губы. Его рыдания гулким эхом раскатывались у меня  внутри. Погладив рукой по трясущимся плечам, я запустил ее под майку, провел по спазматически вздрагивающему мягкому животу и ощупал пальцами острые соски, твердеющие под моими прикосновениями. Он рыдал  и  трясся у  меня  в руках, но почему-то не делал совсем никаких попыток вырваться. Это было странно: он был намного больше  и сильнее меня и, если бы захотел, мог бы просто схватить меня за шиворот и вышвырнуть из своей квартиры, а вместо этого просто сидел передо мной неподвижно, как кукла, и жалобно плакал. Я никак не мог понять, в чем тут дело. То ли он просто боялся, что я кому-то расскажу о том, чем мы с ним занимались (конечно, я никогда в жизни не решился бы даже заикнуться этом никому, даже под пытками не проболтался бы), а то ли ему и в самом деле нравилось на самом деле то, что я делал, и он не мог заставить себя остановить меня. Толстый отвердевший бугор в штанах под моей рукой, вздрагивающий ритмично, когда он, рыдая, сдавливал его бедрами, как будто, подтверждал это мое предположение. Я высвободил руки, и положив их ему на  бедра с боков, запустил пальцы под резинку трусов и начал медленно стягивать их вниз, вместе с трениками. Он и тут не стал сопротивляться, только заплакал громче, горестно завывая и оттопырив нижнюю губу, но послушно приподнял жопу со стула, чтобы дать треникам сползти на бедра. Эта его покорность странным образом заводила меня еще больше, если такое вообще было возможно. Заводила, но и успокаивала одновременно. Я ведь понимал, конечно, что поступаю… скажем так, не совсем красиво. Ну, в том смысле, что воспитанные мальчики так себя не ведут. Но понимание того, что Володька, если бы только захотел, мог бы прекратить это в любой момент, вышвырнуть меня вон, спустить с лестницы, если уж я так сильно его обидел, помогало мне заглушить голос совести, или что там еще от нее оставалось. Походу, выходило так, что он особо не против. А что ревет… ну, кто его знает? Он вон, когда обоссался тоже ревел, а я его тогда не трогал. Мало ли, может у него по жизни такой рефлекс или еще что… Проведя ладонями по нежной коже бедер, я стянул с него треники до колен, и розовый, гладкий пухлый член предстал передо мной во всей красе. А под ним двумя тяжелыми массивными шарами лежали по бокам два яйца. Он зачем-то стиснул вместе свои коленки, и все это хозяйство лежало сверху его бедер, как в музее. Член еще не затвердел до конца, не торчал кверху, а просто лежал горизонтально толстой прямой розовой сосиской. Я протянул руку и погладил его пальцами. Он был горячий и очень упругий, но не совсем еще затвердевший. Проведя пальцами по бархатной нежно розовой кожице, я оттянул ее назад и обнажил аккуратный конус головки. Она была чуть темнее, чем кожица вокруг и блестела смазкой. На кончике видна была маленькая капелька, как слезинка. Как будто и член у него тоже плакал. Володька жалобно выл и всхлипывал, вздрагивая белым животом, и напрягая мышцы, посылая какие-то импульсы-толчки вниз по члену, и я чувствовал как он напрягается и подергивается под моей рукой. Но он так и не двинулся с места. Не попытался оттолкнуть меня, вообще ничего не делал, просто сидел на стуле неподвижно с прямой спиной, дергая головой на вытянутой тонкой шее и жалобно завывал, пока я наглаживал его член. Не отводя глаз от блестящей капельки на кончике, я медленно слез со стула и опустился перед ним на коленки. Я стянул пониже его треники, чтобы не мешали и, взявшись за коленки, развел в стороны его бедра. Он почти не сопротивлялся. Рыдания немного затихли. Он прерывисто громко дышал, вздрагивая как будто икал, и в горле у него что-то булькало. Я протиснулся между его бедер и восхитительное розовое чудо оказалось прямо перед моим лицом. Я нагнулся и слизал языком блестящую капельку. Я ожидал, что она окажется какой-то солоноватой на вкус, но она была… никакой. Я совсем никакого вкуса не почувствовал и, разочарованный, принялся облизывать языком головку, обхватив ее губами. Она была очень горячей и шершавой, совсем не такой как я себе представлял. Вобрав в себя, как можно больше розового чуда, я бережно обвел венчик языком, чувствуя, как член у меня во рту напрягается и деревенеет прямо на глазах, и головка, пульсируя, раздувается, касаясь неба. Медленно дыша, я начал двигать головой вверх и вниз, насаживая ее на володькин член. Он совсем почти перестал рыдать и только изредка то ли всхлипывал, то ли стонал от удовольствия. Я схватил руками его сзади за ягодицы и стал подталкивать, чтобы член заходил в рот глубже, и он, кажется, тоже начал помогать мне, немного приподнимаясь со стула. Я вошел в ритм, двигая головой вверх и вниз, и подталкивая  его руками себе навстречу. Его член, наконец, затвердел окончательно, но оставался таким же прямым и гладким. У самого оснавания, где он соединялся с лобком, кожа на нем была чуть темнее, он распирал и растягивал ее изнутри так, что яйца, туго обтянутые гладкой кожицей, плотно прижались к нему и торчали по бокам, как два китайских шарика. Он круто изгибался "параболой" у самого основания и поднимался вверх почти вертикально. Я насаживался на него сверху, пытаясь загнать в горло как можно глубже: мне зачем-то очень хотелось дотянуться губами то кожаного колечка на лобке, из которого выходила "парабола". Головка вбивалась в меня толчками, упиралась в гортань и перекрывала горло, я давился, и из глаз брызгали слезы, но добраться губами до его живота, никак не получалось: член был таким большим, что моего рта на него и наполовину не хватало. Толстый горячий ствол растягивал мои губы так, что скулы начали болеть. Мой рот наполнился слюной, которая переливалась через губы и текла вниз по стволу, делая его блестящим и скользким. Володькины рыдания превратились в какие-то тихие всхлипы в такт моим движениям. Он, походу тоже вошел в ритм. Его бедра, сжимавшие мои плечи начали дрожать, и стиснули меня еще сильнее. Языком я почувствовал, как его головка набухла еще сильнее у меня во рту, став совсем огромной, а пальцы, вцепившиеся в ягодицы, почувствовали, как они тоже, дрожа, напряглись и превратились в камень. Его нежный живот прямо перед моим носом тоже затрясся и заходил ходуном, спина выгнулась крутой дугой, как будто он собирался встать "на мостик" и проткнуть меня насквозь своим бешено пульсирующим членом, и я понял, что сейчас он кончит. Он тоненько запищал и…