Безучастное эхо

Он заболел. Снова. Наверное, подобный исход посиделок на крыльце стоило ожидать. Мерлин, как же ему было плохо. Болела голова, а ещё почему-то болело лицо. Быть может, из-за насморка. Но это не точно. Однако Драко отнёсся к факту своего нездоровья довольно скептично, если не сказать безразлично. Уже не столь и удивительно. Уже не столь и неожиданно. Обычная простуда, обычная боль в горле и заложенность носа. Ничего из ряда вон выходящего... И чёрные лепестки у кровати. Драко думал, что... Что роза и Риддл ему приснились. Всё то время, что он разглядывал балдахин, отмечая странное давление на глаза и общее недомогание, он действительно полагал, что то был сон, что он не отдал дневник, что слова на ухо были вывертом сознания. – Блять, – просипел он в пустоту, понимая, что жизнь послала его в задницу. Конечно, домовые эльфы доложили родителям о его состоянии, что закономерно привело в его спальню профессора Снейпа. Сначала Драко не понял, что он тут забыл, а потом осознал, что колдомедика вызывать в присутствии в Мэноре Риддла слишком опрометчиво. Снейп был непривычно скуп на саркастичные фразочки и вообще практически не говорил. Его лицо было более хмурым, чем обычно, но Драко лишь мимоходом отметил пристальный взгляд чёрных глаз, которые словно хотели прочитать тексты под его кожей, на костях и мясе, что вещали о чем-то, о чем не говорят. Парень решил, что с него хватит и Риддла, иначе его прижмут как муху и так же и убьют – тапком. Или газетой. Интересно, что более гуманно? Зельевар прочитал ему короткую нотацию о том, что своё здоровье надо беречь, и незаметно ретировался, оставив Драко одного с кучей зелий. Голова гудела ощутимо и неприятно, поэтому хотелось спать, но слишком давило на глаза, чтобы претворить это желание в жизнь. Он вылечился за четыре дня, пролежав всё это время в постели. Нет, ему не было так плохо всё это время, просто ничего не хотелось делать, даже читать не получалось. Внимание не задерживалось ни на чем больше пяти минут, а мысли витали где-то на периферии и больше походили на какие-то неясные шумы. К нему никто не приходил, а он никого не ждал. Идиллия. Только пятого января Драко понял, что Тёмный Лорд собирался делать. Рискованно выходить в свет вот так – почти обезоруженным, но с взглядом, походящим на острое, кривое лезвие, способное вспороть глотку движением его века. Том Риддл выходил на арену, и Драко ощущал угрозу, какое-то сопротивление и пресловутое давление, для которых не было весомых оснований. Пока что. Он просто много слышал, пока был здесь, в Малфой-мэноре. И много видел. И хорошего там было мало. Том Риддл восставал из мёртвых для мира, пока Драко с обречённой надеждой смотрел в окно, пытаясь отогнать мутное беспокойство, засунуть его поглубже в прямую кишку, чтоб не вылезало. Всё было слишком быстро, и Малфой не успевал понять и осознать, не успевал схватить за хвост прносящиеся мимо события и подслушанные разговоры, отдающиеся в голове звоном битого серебра. Он ведь был мёртв... Драко устал думать об этом, но не думать было ещё хуже, потому что гул тишины в собственной голове походил на взрыв сверхновой, оглушающий, заставляющий жмуриться и искать глазами шторы, ковёр, стулья и вазы, просто чтобы видеть хоть что-то, чтобы хоть на чем-то сконцентрироваться на миг... Забыть обо всем. Пятого января он остался один в огромном Малфой-мэноре. Только высокие, величественные своды, миллионы комнат, четыре этажа и он, Драко, с ноющей дырой меж рёбер и пустым, невидящим взглядом. По правде говоря, Драко уже не помнил, когда последний раз нормально кушал, когда последний раз его глаза в отражении не были красными. Ему казалось, что капилляры полопались из-за кошмаров, хотя данная идея выглядела бредовой даже для него. Синяк на руке от хватки отца проходил медленно, но Драко практически не обращал внимания на такие мелочи. Синяк и синяк, ей Мерлин. Малфой видел свое изможденное лицо, будто он настолько усердно готовился к экзаменам, что не спал, не ел, не выходил на улицу несколько месяцев подряд. Экзамены однозначно проще, чем воскресший Риддл. Драко прекрасно понимал, что его иммунитет махнул ему ручкой, сказав напоследок: "Ты тут это, как-нибудь без меня, ладно?", а потом свалил в неизвестном направлении. Витаминов и полезных веществ организму не хватало, а Драко не хватало ответов на вопросы, которые втерлись в его сухожилия с таким видом, будто так и надо. Он всего-то расставил приоритеты. Неправильно, но никто его в этом не обвинял, а если бы и обвинял, то был бы послан нахуй. Пустой Малфой-мэнор это как исполнение в жизнь смертной казни на электрическом стуле, когда на голову приговоренного не надет мешок, и всем видно, как застывает жизнь на дне зрачков, как раствор стекает тонкими струйками от губки на затылке и вниз по шее. Это как говорить со своей копией в темноте и тишине, где слышно одно дыхание на двоих, где руки твоего двойника душат тебя, оставляя уродливые отметины на коже. Это как остаться наедине с собой, ощущая, как что-то важное планомерно вытекает из тебя, капля за каплей, пока там, снаружи, воцаряется хаос. Это как потерять себя в себе, а потом не найти. Драко ходил по знакомо-незнакомым коридорам, вслушиваясь в отзвуки собственных шагов, вспоминая, где и что находится, и понимая, как мало он помнит о месте, в котором жил и рос. Перед глазами всплывали моменты, которые хотелось бы забыть, которые хотелось бы бросить под ноги своим детским мечтам о прекрасном и сказочном мире, ткнуть их носом в это дерьмо, чтобы в который раз напомнить о том, что чуда не будет. Вон в том зале он разочаровался в отце, когда понял, что ему нужен наследник, которым Драко никогда не сможет стать, не сможет соответствовать такой планке. Делать вид – легко, но быть – нет. Люциус сказал тогда то, что выбило из Драко маленького мальчика: – Ты - Малфой, в первую очередь, а уже потом Драко, – монотонно вещал отец. – А если нет, если ты - не Малфой, то я сам убью тебя. – Пауза заставила воздух вокруг застыть на мгновение, и слова прозвучали как Авада в лоб: – Я тебя породил, я тебя и убью. Драко тогда смог только кивнуть. Ему было десять. Он с искорками в сердце желал попасть в Хогвартс, увидеть волшебный потолок, который почему-то, несмотря на происхождение, считал чем-то поистине исполняющим желания. Он был мальчиком, который верил в сказки, разлетевшиеся по залу обрывками вдохов и выдохов, оттисками сердечного ритма на внутренней стороне его маленьких рёбер. Там, под толщей костей, наверное, до сих пор хранились те чудесные, счастливые истории с концом, о котором теперь ему тяжело даже подумать. Концом, в который теперь он не верил. А вон в той нише он прятался, когда увидел, как мать гладила по голове рыдающего на её плече Поттера, когда они только-только забрали его к себе. У Драко тогда оборвались все тросы, которые ещё связывали его с родителями. Он больше не чувствовал себя частью семьи, он стал изгоем в тот вечер. Ему было двенадцать. На той заснеженной поляне за окном летом, когда ему было четырнадцать, росли красивые одуванчики. И Драко тайком убегал туда после завтрака, чтобы в лучах полуденного солнца походить по зелёной траве босиком, чувствуя, как что-то колет, щекочет, ласкает или вовсе режет стопу. Он не особо любил лето, но те тёплые лучи, отражающиеся от его бледной кожи и греющие замерзшие в комнатах Мэнора ладони, ему нравились. На той поляне среди жёлтых одуванчиков ему было теплее, что-то ледяное переставало так сильно морозить его изнутри... И он даже улыбался проплывающим белым облакам. Недолго, потому что... Он же наследник, он должен научиться фехтованию, музыке, танцам, французскому... Сейчас та поляна в снегу, но что-то подсказывало Драко, что в этом году одуванчики пройдут мимо него. Как и всё вокруг последнее время. А вон в том кабинете он впервые сказал отцу что-то дерзкое. Это было вроде бы не так давно. Полтора года назад. Однако, кажется, прошла целая жизнь. Ему в тот день исполнилось пятнадцать. Ему в тот день было слишком похуй, чтобы держать язык за зубами. У него такое бывает... Люциус спросил его, кем он собирается стать после окончания Хогвартса, явно уже решив все за него, и тот разговор должен был стать лишь формальностью, делом этики и чести, которыми там и не пахло. Драко воротило от каждого слова, от каждой интонации голоса. Драко тогда весело хмыкнул, отступая от своего сценария в этом театре абсурда, и легкомысленно сообщил отцу: – Путешественником. Пощечина была хорошим подарком на день рождения на самом деле. Это лучше, чем какие-то побрякушки, в которых не чувстовалось ничего. А тут! Сколько эмоций! Щеку жгло, глаза пекло от накопившихся слёз: как бы мы не хотели, чтобы нам было плевать на родителей, они всё же родители. Такие, какие есть, и их слова и действия всё равно влияют на нас, пусть уже не так сильно, как прежде, но... Да, в той пощечине было больше чувств, чем Драко мог ожидать от реакции на свою шалость. Люциус такое баловство не любил. Драко помнил, как, придя после встречи с отцом в комнату, хотел расплакаться и не смог. Было больно и обидно, но слез не было. Так много воспоминаний вскользь пролетали в сознании, словно застывшие моменты, которым больше не было места в этом мире. Драко чувствовал, что что-то надвигается, и приступ ностальгии был лишь отвлекающим маневром. Болезненным, но уже не настолько, как думалось. Время притупляет острые углы. Время делает сердце черствее, а взгляд – скептичнее, циничнее. Драко застыл в одной из комнат. Она была светлой, но чёрные шторы делали атмосферу мрачной, тёмной... Похожей на Риддла. Драко считал, что внешность Риддла можно было отнести к разряду мрачной эстетики, от которой некоторые готовы кончить в штаны, а некоторые – опорожниться от священного ужаса перед этими идеальными чертами и кровавым оскалом. Снова Том... Его пальцы пробежались по гладкой поверхности пианино, блестящей в свете изысканной люстры. Драко сел за музыкальный инструмент, не зная, что собирается делать. В ушах звенела тишина поместья, словно наковальня. Где-то там вещал свои речи Том Риддл. Где-то там его тёмные глаза проникали в души многих и многих волшебников и волшебниц. Где-то там он дарил улыбки, умело играя на публику... Увидит ли Драко когда-нибудь Тома Риддла под сотнями разных масок? Пальцы осторожно, немного неуверенно коснулись белых, ровных клавиш. Зависли над ними, словно боролись с искушением, словно сопротивлялись напору желания. Драко прикрыл веки и в этой темноте увидел чёрные лепестки, касающиеся крышки гроба, под звуки криков и стонов пытаемых Круциатусом волшебников. Видел отстраненный профиль с розой в руке. И слышал отголоски фраз, о которых уже никто не жалеет. И не жалел. Потому что они не были произнесены. Пальцы надавили на клавиши, и первые звуки мелодии пронзили пространство, выливая изнутри наружу то, что хриплыми нотами застряло в трахее, то, что выкашлять уже не было возможно. Музыка как эмоции, ставшие в какой-то момент аксессуаром, отложенным до праздника. Оттенки пустоты как ноты в той гамме, где палец клавиш не коснётся, где замрет, не рискнет. Драко играл мелодию так, словно рисовал чёрными красками картину, на которой вместо белого был красный. Он на ощупь писал выученный наизусть силуэт, выделяя тенями прекрасные линии тела, карандашом заштриховывая перемены. Он играл, зная, что его полотно сольется с тёмными радужками, но ему не познать их тайну. Он играл, зная, насколько откровенной выходила картина, сотканная этой мелодией, слетающей из-под его кистей. Ему было, что рассказать этому пианино. Ему было, что поведать молекулам воздуха вокруг. И он говорил. Как мог сейчас. Драко играл с закрытыми глазами. То было пятое января.

***

В Хогвартсе Драко понял, что пребывание в стенах школы усугубит его моральное состояние незамедлительно, просто растопчет и так шаткие нервные окончания, испепелит его эфемерное спокойствие вмиг. Если оно вообще было. Первое, что немного не вписывалось в привычный уклад жизни – это то, что родители провожали их в Хогвартс вместе с тётей Беллой, сверкавшей белозубой и слегка безумной улыбкой, и, что действительно странно, Снейпом. Обычно после рождественских каникул данное мероприятие не проводилось, и они с Поттером самостоятельно добирались до школы. И Драко слишком остро ощущал, насколько его жизнь превратилась в фарс. Сплошной фарс в каждом акте. Второе непривычное событие, которое могло бы шокировать до глубин души, если бы не возросший похуизм – Поттер с ним поздоровался. Первым. Этот индивидуум никогда не шёл первым на контакт после размолвки. Неужели его так сильно достали Уизли своей заботой, что он соскучился по их перепалкам? Или ему что-то было нужно от Драко? Или он издевался? Подозрительно, в общем. Третьим поражающим фактором стали слова декана, сопровождаемые пронизывающим взглядом, когда они уже прибыли в Хогвартс: – Я не знаю, что вы оба натворили, – размеренно, чеканя каждый звук своего голоса, проговорил Снейп, – но мне приказано следить за каждым вашим шагом. И ретировался в привычной для него манере летучей мыши. Драко нахмурился: откуда Риддл узнал, что Поттер ему помогал? Он похолодел от мысли о том, что Тёмный Лорд успел побывать в его голове, а он этого даже не заметил... Или всё было настолько очевидно? Или Риддлу для чего-то нужен был Поттер? Снейп их предупредил, что также говорило о многом. Это было предупреждением о том, что если они что-то замышляют, то ему не доставит никаких трудностей убить их планы на корню. И о том, что прятаться, в случае чего, нужно будет лучше. Это как белый флаг, но слегка в другом формате: дружеский настрой в ситуации, когда никто друг другу не сдаётся. Это было, конечно, бесполезно, потому что Драко не собирался прекращать свои поиски ответов. А Поттер, придурок, слишком его бесит одним своим присутствием, чтобы с ним договариваться и, тем более, строить совместные планы. Милое приветствие ещё не мир, лишь временное перемирие. И то – не факт. Они всегда на грани вражды. Ходят по краю ненависти, как гребаные гимнасты, делая пируэты у обрыва. Сидя в Большом Зале, Драко понял, что это конец. Одно дело – самому постоянно думать о Томе Риддле, другое – слышать это имя на каждом углу, от каждого ученика и профессора. Все, абсолютно все говорили о нем, а тот, кто не говорил, нагло подслушивал. Драко хотелось зажать уши ладонями и кричать во всю глотку: "Я вас не слышу, ля-ля-ля!" Это просто невыносимо. Они все шептались о воскресшем маге, который некогда убил родителей Гарри Поттера. Они все спорили над той речью, которую Тёмный Лорд толкнул в Министерстве пятого января. Они все были в замешательстве. Они не знали, кому верить. Больше не знали. Не понимали за кого стоит держаться, за кем идти и кто прав. Драко казалось, они своим многоголосым гулом притесняют его собой, сдавливают в тиски, стирают его мысли в труху, путая их. И парень понял, что именно этого хаоса Риддл и добивался. Ему он и нужен был – ажиотаж вокруг своей персоны и слов на тему необходимых реформ. Риддл игрался ими, как пешками в какой-то своей игре, и Драко с ужасом осознавал, к чему всё это могло привести. Драко правда старался не оглядываться по сторонам, будто это было опасно, будто за ним наблюдали грехи, совершенные им на радость псам. Ему смертельно оступаться в пути, и он не знал, дойдёт ли туда, где вновь обретёт свои крылья, где ему станет тепло и спокойно. Проходя по коридорам школы, Драко думал, что все его кошмары и галлюцинации воплотились в этом леденящем душу шепотке за каждым углом, поворотом и взглядом. Они все вдруг забыли, что Риддл считался мёртвым. Они все вдруг забыли о его прошлом. Они все вдруг заинтересовались положением дел в стране и решили, что способны что-то поменять. Конечно, были и недовольные. И вот это всё пугало. Это всё вело к тому, чего Риддл и хотел, чего ожидал, что предвидел там, в зале, когда назвал дату, пятое января. Это пугало неизбежностью и тем, чего Драко пока не мог себе даже представить. Драко хотелось прийти к Риддлу и сказать ему, что оно того не стоит, что, быть может, не надо. Последствия могли смести их всех откатной волной, и едва ли кому-то удастся устоять на ногах. Происходящее напоминало напряжённое ожидание взрыва, который пока что только в зачатке, который пока что даже не существует, но который ощущается сигаретным пеплом в лёгких. Во снах Драко был один со своей тьмой, один с ним, с Томом Риддлом. Драко видел его на вершине горы из трупов, мёртвых, разлагающихся тел, ошметки кожи которых были под его, Драко, босыми ступнями. Запекшаяся кровь оставляла отпечатки на сетчатке глаз так же чётко, как и длинные пальцы с остатками чёрной розы, как и жёсткий, уверенный взгляд на фоне кроваво-красного заката. Так же, как и протянутая в приглашающем жесте ладонь со словами, вылетевшими с алых губ мёрзлым эхом: – Разве это похоже не реальность, Драко? Во снах он перегрызал себе вены, впиваясь зубами в тонкую кожу на запястьях, чувствуя наутро металлический привкус во рту. Он был нереален, и Драко знал это. Казалось, он встал на новый виток какого-то дикого сна, где всё было чёрно-красным, где белое уже стерлось под напором багряных капель. Драко избегал друзей, товарищей, однокурсников – всех. Он просто не мог смотреть на их лица, не мог слушать их разговоры о Томе Риддле, не мог больше выносить этих вопросов: "Драко, а ты что думаешь?" Он, сука, уже не знает, что именно думает. Он, сука, уже не может за себя отвечать, просто потому что это явно не нормально, когда ты хочешь, чтобы сильные ладони оказались на твоей спине и прижали к чужой груди, дабы успокоить нервную дрожь. Когда эти руки принадлежат не тому, о ком можно мечтать в этом смысле. Том Риддл не тот, кто сможет прикоснуться, не уничтожив, не спалив до пепла сердце и душу, которые уже, блять, горят. Том Риддл словно чертовски сильный магнит, заставляющий железные опилки вокруг себя рисовать определённый узор. Узор, говорящий всем, кто он такой. Узор его магнитного поля, устанавливающего контроль над ситуацией. И Драко трясло каждый раз, когда он понимал, как близко подошёл к линии ровно посередине, к той линии между полюсами, где магнитное воздействие исчезает, словно и нет его вовсе, нейтрализуется. Его трясло, потому что он боялся открыть глаза и посмотреть на то, что так долго искал. Драко невыносимо было наблюдать за тем, как Поттер проникает в их компанию вместе с чёртовой Грейнджер, как Уизел кривится каждый раз, завидев Малфоя и его шайку, хотя они его даже не звали. Эти двое шли в прицепе с заучкой, что нервировало бы меньше, если бы не странные взгляды братишки, который, кажется, вознамерился убить его своим извечным присутствием поблизости. Во многом было бы проще, если бы удавалось не зацикливаться, если бы удавалось вновь разглядеть разные краски жизни, но он видел лишь тьму и кровь. И смерть, застывшую в воздухе в томительном ожидании своего часа. И она дождётся, Драко это знал. Внимания Снейпа Драко практически не ощущал, зато видел встревоженные чем-то глаза декана. Глаза человека, понявшего, к чему всё идёт, и не могущего что-либо сделать. Глаза человека, беспокоящегося за кого-то, кроме себя. И, кажется, Драко знал, за кого. И Драко даже не было смешно, потому что явно не ему его судить. Их. Снейпа и Поттера. В этом они точно ему уступали. Он, наверное, переплюнул всех в этом чёртовом мире. Драко отшивал и посылал всех, кто к нему подходил, иногда даже прибегая к шантажу, потому что его уже просто не хватало на всех них. Его даже для себя самого не хватало. Забини лишь хмурился, в очередной раз наблюдая за тем, как Малфой покидает их компанию, а вот Паркинсон не молчала, а щедро поливала друга дерьмом. Как-то они вшестером сидели в библиотеке, которая стала их постоянным пристанищем, так как выносить косые взгляды проще, чем слышать крики и оскорбления по поводу мнимой дружбы между слизеринцами и гриффиндорцами. Драко мелахнолично писал домашнюю работу, обращая больше внимания на движения пера, нежели на то, что писал. Он вспомнил кровавые надписи в дневнике и потусторонний мороз по коже. В библиотеке было тихо, слышались только переговоры шёпотом и приглушенный смех с их стола. Драко их не слушал. Драко было плевать. Драко чувствовал чьё-то присутствие рядом, по правое плечо от себя, чьё-то дыхание в шею и отзвуки шагов, громом раздающиеся в сознании. – Посмотри на меня, – слышал он, будто отдалённо, будто сквозь толщу воды, и липкий, холодный пот окраплял спину. Драко незаметно косился назад, стараясь не казаться со стороны сумасшедшим параноиком, но там никого не было, однако ощущение не проходило. Кожа покалывала и зудела, как когда ты ждёшь прикосновения, но его нет. Его нет и не должно быть. Драко понимал, что это просто тактильные и слуховые галлюцинации, но всё же не хотел в это верить. Однако иного объяснения не было, потому что магического воздействия не чувствовалость, ментального давления тоже. Драко глубоко вздохнул и начал складывать вещи в сумку. Монотонные действия отвлекали, проясняли, вытаскивали из пучины страха, которого вроде уже и не было, который вроде стал каким-то другим, непонятным. – Ты куда, Драко? – спросила Пэнси, и Малфой запоздало отметил, что вздрогнул от звука своего имени. – Снова кидаешь нас? Тебе не надоело? У тебя секреты от нас? Драко прямо посмотрел на неё, отчего девушка сразу стушевалась, хотя такое с ней происходило редко. Паркинсон вскинула бровь, ожидая ответа, делая вид, что всё нормально, что Малфой каждый день вот так открыто смотрит ей в глаза. – Да, – честно ответил он ровным тоном, – и эти секреты для меня важнее вас. Драко встал, взял сумку и направился к выходу, услышав презрительно прозвучавшее вслед: – Ты - меркантильная сволочь, Драко, – а затем вдогонку: – Даже для Слизерина. Драко вышел, не обернувшись. Он и так знал, кто сказал эти слова. Забини всегда умел говорить прямо то, что думал. Даже если его слова звучат в спину.

***

Ему просто нужно было это узнать. По крайней мере, так он оправдывал себя. Зачем? Просто чтобы расставить всё по местам, чтобы восстановить картинку в голове, осыпавшуюся серебристым снегопадом так споро, будто в спешке. Потому что теперь появились границы, которых раньше не было. И тут встал закономерный вопрос, так что Драко не стал заморачиваться. Ему пришлось повозиться, просто чтобы эта встреча состоялась, потому что Поттер отчего-то вёл себя парадоксально жизнерадостно, слишком жизнерадостно, что выглядело немного фальшиво, словно он лукавил, однако смех был искренним... И довольно нервным. Драко не сказал бы, что эта весёлость была наигранной. Скорее всего у Поттера просто ум зашёл за разум, и он сам не осознает, насколько напряжен. Собственно, как и Драко. Всё же они в одной лодке. В разных положениях, но в одной лодке. В общем, застать гриффиндурка одного было делом нелёгким, потому что тот умел собирать вокруг себя людей, так что выловить его Драко смог только тринадцатого февраля. Прямо перед днём Святого Валентина. Наверное, у них скоро войдёт в привычку встречаться по праздникам в том пыльном классе. – Чего тебе, Малфой? – довольно пренебрежительно, но не грубо спросил Поттер, запрыгивая на парту и сразу начиная болтать ногами. Драко окинул его скептичным взглядом, вскинул бровь и проговорил, растягивая гласные, думая о том, что его только могила исправит: – Стало интересно, напишешь ли ты Валентинку моему крёстному, – он выдержал драматичную паузу, наблюдая, как напряжённая улыбка сползает с лица придурка, словно талый снег с крыши. – Думал, может быть, тебе нужна моя помощь. – Малфой, – предупреждающе рыкнул Поттер, но Драко не дал ему продолжить: – Уверяю тебя, Снейп оценит, – он нахмурился, – только розовый ему точно не придётся по душе. Лучше красный, а ещё лучше зелёный или вообще бело-серебристый. – Малфой задумался на секунду: – Но самый идеальный вариант это чёр... – Что тебе надо? – перебил его Поттер, скорее всего мысленно распяв его десять раз. Драко пожал плечами, лениво прошёлся взглядом по помещению. Очевидно, все всегда считают, что ему что-то надо. В принципе, наверное, так и есть. Вот только Драко сам не знал, что ему надо. Интересно было бы узнать, да никто не говорит. А они же явно знают его лучше, чем он сам себя. Он сам себя оставил где-то в тишине Малфой-мэнора. – Как грубо, Потти, – манерно фыркнул Драко. Гарри закатил глаза, словно невероятно устал следить за этим дурацким спектаклем. Драко его понимал. Он сам бы себя на его месте вмуровал в стену ещё осенью, но роль не позволяла. Поттер и так слишком многое видел в нем из того, что он не хотел показывать. – С тобой иначе никак, – в тон ему поведал Гарри. – Что, совсем мозги вскипели за каникулы? Мне даже тебя немножечко жаль, ведь ты столько времени провел в одном доме с Волан-де-Мортом. Наверное, поэтому тебя так нехило штырит. Поттер - сука. Драко хмыкнул, подумав о том, что атмосфера их разговоров никогда не меняется. Это, пожалуй, хорошо. – Я смотрю, у кого-то прорезались зубки, – с преувеличенным интересом воскликнул Драко. – Неужели Уизли таки довели тебя до нервного тика, раз ты не можешь спокойно сидеть на месте. Поттер вскинул брови, якобы говоря: "Серьёзно?" Да, слабовато, но Драко как-то не до деталей было. Он знал, что уже месяц прошёл с каникул, но, по правде говоря, для него все дни сливались в одно сплошное расплывчатое пятно. Оно всё было как-то мимо, как-то не там и как-то неважно. Раньше Драко во многом винил Поттера, но сейчас он понимал, что этот придурок ни в чем не виноват. Не перед ним, по крайней мере. Потти такой же маленький мальчик, как и он сам. И теперь им было похуй на заскоки друг друга больше, чем буквально год назад. И всё из-за чёртова Риддла. – Ты случайно не болен? – осведомился Поттер, настороженно и ужасно искренне глядя на Малфоя. – Судя по тому, что я вижу, всё плохо. Драко закатил глаза. Ещё бы. Ну, конечно. На самом деле со стороны всегда лучше видно, насколько все херово, но вот эти слова он лучше бы засунул себе в задницу, а не проговаривал вслух. Вот серьёзно. Ещё от него он моралей не слушал. Они все же лучше знают, как ему жить. – Достаточно прелюдий, – изрёк Драко тоном, не терпящим возражений, и демонстративно медленно, вальяжно подошёл к сидящему на парте Поттеру. Малфой пристально вгляделся в лицо напротив. Гарри был явно уставшим, под его глазами залегли тени, но до Драко ему ещё далеко. Очень далеко. До такой степени сумасшествия он ещё не дошёл. Спасибо Снейпу за острый язык - не подкачал и отвлек придурка от Волан-де-Морта. Миленько, однако. – Мы оба знаем, в какой заднице находимся, – серьёзно сказал Драко, видя, как поежился Поттер от его тона. – Мы знаем, что дело пахнет мертвечиной. Поттер кинул взгляд в сторону, а потом, вернув внимание Малфою, спросил так, будто они говорили о тайных заговорах, отчего Драко едва не поморщился: – Ты говоришь про войну? Я ведь правильно тебя понимаю? Гриффиндор всё же диагноз. Драко так не хотел произносить это слово, так не хотел давать этому название... Потому что так оно становится более реальным, более ощутимым, словно кончик палочки уже коснулся твоего позвоночника и давит, давит, давит, заставляя покрываться холодным потом и зажимать рот ладонью, чтобы не кричать. – Идиот, – вздохнул Драко, будто говорил с непроходимым тупицей. – Да, Потти, я говорю о войне. Гарри поджал губы в очень знакомом жесте, и Драко подумал, что, возможно, не стоило вообще затевать этот разговор. Всё равно особо ничего не изменится, если он не будет знать точный ответ. – Поттер, – обратился Драко, словно глотая тугой комок сырой земли, – мои родители только мои родители. Ты им ничем не обязан, даже если они являются твоими опекунами, – ему с трудом верилось, что он это говорил, но говорил: – Тебе известно, на чьей они стороне. Хочу лишь спросить, будешь ли ты с нами? Поттер молчал, смотря на пол. Он явно не ожидал такого прямого вопроса в лоб. Гарри вздохнул и кивнул так, будто у него не было иного выхода. – Вот только не надо самопожертвования, – поморщился Драко. – Это твоя жизнь. Поттер посмотрел ему в глаза: – Я с вами до конца. И это повисло в воздухе чёртовым обещанием. Драко не любил обещания, данные вот так, на словах. Люди не всегда их сдерживают, однако решительность в глазах Поттера говорила о многом. Драко кивнул. – Ладно. Он развернулся и направился к двери. Больше ему здесь делать было нечего. Он узнал ответ на свой вопрос. – Почему я не верю тебе, Малфой? – прилетело ему в спину, когда он уже взялся за ручку двери. Драко замер, вздохнул и кинул через плечо: – Потому что веришь в мою ложь, – он хмыкнул, а затем добавил: – Валентинку всё же напиши. Наш декан задолжал тебе разговор. В этот раз первым ушёл он. В этот раз дверь не хлопнула.