Безучастное эхо

Это было большим ударом для него. Ему легче было смириться со своей ненормальностью, чем с этим. Легче было бы повеситься, чем принять данный факт за правду. Потому что последнее связующее звено кануло в пропасть внутри него без возврата и обмена. Потому что больше не за что было ухватиться при свободном падении вниз с края безумия. Потому что это делало его беспомощным, более беспомощным в физическом мире, чем он был до этого. Это делало его жалким в глазах окружающих. В своих глазах. Здесь прослеживалась чёткая цепочка. Цепочка, ведущая от одного к другому, беспрерывная нить его прилюдной казни, лицезреть которую никто не пришёл. Потому что Драко Малфой никому нахуй не сдался. Он осознал слишком поздно, чтобы было возможно обратить процесс. У него уже просто не было сил, чтобы сделать хоть что-то... Сил и желания. Его внимательность ретировалась ещё осенью, сделав кривой реверанс и послав ему воздушный поцелуй, пока он думал о дневнике Тома Риддла. Его концентрация пошла в жопу где-то зимой, плюнув ему в лицо сгустком галлюцинаций и неясных мечтаний. Апатия приветливо махнула рукой и уселась напротив с чашечкой чая, путая его мысли, растягивая их, словно резину, делая их консистенцию подобной топкому болоту, в котором увязнуть легче, чем вдохнуть в лёгкие воздух. Связь с реальностью просто разрушалась. Его свобода приняла облик цепи на шее и безумного оскала красивых губ. Его свобода сдалась в рабство, так красиво встав на колени и невинно хлопая светлыми глазками. Его успеваемость в школе закономерно упала вниз по лестнице, переломав ему позвоночник в трех местах и пару рёбер. Драко стало страшно за себя, когда он понял, что у него конкретные проблемы с памятью. Ему никогда ещё не было так страшно за свою шкуру. Сначала он просто не смог ответить на уроке материал, заданный для самостоятельного изучения. Он точно помнил, что всё прочитал, что всё понял, но не смог связать и двух слов, когда его спросили. Ему казалось, что все слова просто вылетели из его головы, что он просто не знал, как высказать свою мысль, как передать то, что прочитал. Как-то он шёл по коридору в класс, целенаправленно двигаясь в нужном ему направлении, привычно держа спину ровно, а голову чуть приподнято. Драко смотрел прямо перед собой, как делал всегда. Он точно знал, куда держит путь, точно знал, где должен оказаться, а потом вдруг его окатило ледяной волной паники. Его пронзило растерянностью и диким ужасом, когда он осознал, что не помнит, куда должен повернуть, в какую сторону – направо или налево. Он остановился у ближайшего окна, якобы доставая что-то из сумки, дабы не привлекать внимание сзади идущих однокурсников. Драко впервые тогда почувствовал себя настолько беспомощным в таком огромном замке, пока шёл в кабинет за другими слизеринцами. Он проходил тут тысячу раз. Он знал практически каждый угол чертового Хогвартса! И просто забыл, куда нужно повернуть, чтобы дойти до класса. Раньше он мог гордиться собой, своей идеальной памятью. Ему достаточно было внимательно прочитать рецепт зелья один раз, чтобы запомнить его практически наизусть. Теперь же он запоминал смысл, а слова выветривались из головы, как ненужные вещи, которым там просто не место. Он понимал суть, но не мог рассказать. Драко ощущал безнадежность, и ему даже не хотелось что-то менять. Он чувствовал себя слишком вымотанным и уставшим, чтобы взять себя в руки. Честно? Он просто не видел в этом смысла. Драко хотел спать. И очень хотел, чтобы все просто забыли о его существовании хотя бы на день. Это задело его сильнее, чем он мог ожидать. Это задело его за живое, но почему-то не удивляло, не мотивировало, лишь вызывало тупое смирение, и осуждение в глазах профессоров ничего не меняло. Иногда он сидел на постели в ночи, глядя на свои бледные ноги и тонкую вязь вен на запястьях. Они тянулись ветвями под кожей и несли с собой кровь, несли в себе жизнь, его жизнь, которую он больше не чувствовал. Он слушал биение своего сердца и понимал, что как бы жив, но это его как бы не волновало. Драко не видел себя, хотя часто смотрел на свое отражение, сверкающее уродливо-бледным лицом на контрасте с красными покусанными губами. Он не видел себя, своего будущего. Там везде было пусто и темно. Где-то, где была раньше боль, сейчас пусто и темно. Он не знал, чего хотел. Он уже давно ничего не хотел. Разве что увидеть Тома Риддла, чтобы удостовериться в его существовании. Драко уже в этом сомневался. Ему стало страшно смотреться в зеркало. Однажды, взглянув туда, он увидел потухшие серые глаза, в которых когда-то сияли огоньки интереса ко всему, что есть в этом мире. Он увидел кошмарные синяки под глазами и впалые щеки, на которых когда-то давно играл румянец по-любому поводу и без. Ему привиделась тогда удавка на шее и синяки от чужих пальцев на плечах. И почему-то он не смог оторвать взгляд. Драко казалось, его мозг просто отказывает, разжижается под давлением окружающего мира, а ещё Драко думал, что его мозг играет с ним, выдавая ложь за истину, а истину за мнимый образ в голове. Он потерял свою личину где-то на задворках Мэнора, где-то на страницах дневника Тома Риддла, где-то в отзвуках его откровенного шёпота. Он словно умирал средь улиц прилюдно, уже не зная, что реально, что – нет. Драко уже даже не знал наверняка, какой он человек. Весна растворилась в ворохе иллюзорного безразличия. Иллюзорного, потому что оно прикрывало что-то, чего не должно было быть. Всего этого не должно было быть! И этой политики Министра, пытающегося отвлечь народные волнения экономическим упадком, и этой дебильной улыбки Поттера на Зельеварении, и этих дохуя умных разговоров! И чертового Тома Риддла! У Драко что-то скреблось под рёбрами, стонало и выло, пока он смотрел, как капли дождя стекают по стеклу, а пустота обретала всё новые формы, словно уплотняясь. Его будто разрывало на части, тогда как он тупо сидел, пялясь в окно во время Трансфигурации. Иногда в нем бушевали эмоции, заставляющие его сознание корчиться в агонии, метаться из угла в угол, орать во всю глотку, а физически он не шевелился, не в силах поднять даже руку. Порой ему хотелось кричать, и он убегал ото всех в туалет Плаксы Миртл, чтобы дать волю этому крику. Драко открывал рот и давился пронзительным звуком, застрявшим в глотке колотым стеклом, от которого звенело в ушах и темнело в глазах. Ему хотелось выпустить это наружу, то, что, сука, застряло так сильно и глубоко, но не мог. Оно было там, в грудине, задушенное всеми теми годами его якобы сознательной жизни. Оно подохло под его ещё живым сердцем, что продолжало день ото дня качать кровь по венам, будто бы это хоть что-то изменит. Наивное. Ему снились поцелуи-укусы на шее и плечах, смываемые прохладными струями воды в душе. Он ощущал, как его зубы впиваются в кожу, принося боль, заставляющую кусать губы и подавлять неконтролируемое желание отстраниться. Он знал, что вода смешается с кровью, а сильные ладони сомкнуться на его глотке. Не так, как ему хотелось. Так, чтоб он сдох от асфиксии. А потом он будет падать, пытаясь вновь почувствовать крылья. Будет падать, чтобы разбиться. Снова и снова. Все беды вокруг уносились днями, чередой бесконечных забот, а Драко Малфой лежал на постели бракованной игрушкой, у которой закончился срок годности, которую пора выкинуть и забыть. Он не видел смысла в том, чтобы встать и идти на завтрак. В том, чтобы просто подняться, но поднимался и зачем-то шёл. Его словно вычеркнуло из списка гостей на этом празднике жизни. Хотя какой жизни? Скорее празднике абсурда. Это уже даже перестало быть спектаклем, когда Дамблдор согласился на деловую встречу с Риддлом в июне. И Драко было дико смешно в тот момент, когда он узнал об этом. Он хохотал так, будто в последний раз, будто больше никогда не услышит ничего более забавного. Он сам колотил себе гроб, и это было предсказуемо, знаете ли. Драко всегда знал, что склонен к саморазрушению. Оно у него со вкусом обморока посреди квиддичного поля на метле. Оно у него с привкусом ада на кончиках его губ. Оно у него жжется в лёгких от нехватки кислорода, когда одышка уже вовсе не огорчает, а вызывает изрядное веселье со слезами на глазах. Драко послал в задницу себя самого, и его это смешило. Драко добровольно гнил в собственной несуществующей тюрьме и не знал, где выход... Потому что ключ не в его руках. И Драко точно знал лишь одно – ему похуй.

***

– Глубже. Драко хмыкнул, но всё же послушно вдохнул глубже и сразу закашлялся. В горле осел тяжёлым пеплом сигаретный дым, перекрывая дыхательные пути, но он упорно сделал новую затяжку. – Вот так, – ироничная усмешка пролетела мимо ушей, как посторонний фон. В голове вдруг стало так легко, словно вся тяжесть мыслей потеряла свой вес. Не исчезла, но больше не прошивала черепную коробку насквозь тупой болью в висках. В мышцах появилась приятная слабость, и Драко улыбнулся, разглядывая свои тонкие пальцы, сжимающие фильтр и слегка подрагивающие. – Зачем тебе это? Драко хмыкнул, даже не взглянув на собеседника: – Захотелось. Так легко было не отвечать напрямую. Так легко было просто делать затяжку за затяжкой, наслаждаясь этим спокойствием, этой негой и мимолетным беспамятством. Драко заполнял пустоту сигаретным дымом, и ему было прекрасно. Драко заполнял пустоту Томом Риддлом, и ему было шикарно. Драко немного ебанулся, и ему было великолепно. Это как нарочито-нездоровый образ жизни ради жизни. Это как выучить правило, но не знать, как его применять. Ведь всем известно, что пустоту нельзя заполнить. Она сама по себе. И ты просто пустой. Драко просто пустой, и философия здесь идёт нахер. Тут ему никто не поможет. На этой территории он господствует один. Тут мамочка с папочкой бессильны, а друзья ничего не понимают. Он и не надеялся, по правде. Его воротило от чужой заботы. Его воротило от чужого участия. Он привык быть сам по себе и за себя. Многие ученики возлагают так много надежд на родителей, профессоров, товарищей, и это вызывало в Драко жалость. Потому что на самом деле всем друг на друга наплевать. Все помогают друг другу ради галочки, ради плюсика перед обществом, чтобы показать всем, какие они хорошие. И это делает их гнилыми. Драко курил, и чувствовал, что с этим дымом он вдыхал что-то, что нельзя было бы назвать живым. Он знал, что потом согнется в спазме от собственного тихого скулежа под аккомпанемент весенней ночи. Потом он вспомнит, как больно забывать себя. Потом он вспомнит, как сложно жить, когда ты мёртв. – Кажется, в прошлом году ты говорил иначе, – фыркнули сбоку, и Драко лениво повернул голову вправо, выдыхая струю дыма в лицо Тео Нотта. – Тогда я был другим человеком, – весело ответил Малфой хриплым шёпотом, чувствуя как в глотке неприятно першит, и он подумал о порохе, подумал о точке, которую пытается поставить в месте, где она вовсе не нужна, где она лишняя, где сияет запятая своей незавершенностью. Его история – вязь многоточий, припорошенная обрывками пустых фраз, подобных навершию копья. – И что же заставило тебя поменяться? – проникновенно проговорил Нотт так, словно предлагал заняться сексом, а не задавал вопрос. Драко окинул его взглядом, игриво улыбнулся, откидывая куда-то в голые ветки кустов окурок докуренной сигареты, и приблизился к лицу Тео: – Жизнь, – выдохнул Малфой ему в губы, почти касаясь, играясь на чужих чувствах, как на пианино. Тео такой открытый мальчик. Его прочитать легче, чем взмахнуть волшебной палочкой. Тео открытый, но очень сложный мальчик. Его книга - гребаный учебник, в котором дохуя формул, а ты для них слишком тупой. Прочитаешь, но не факт, что поймёшь. Но Драко не был дураком, да? Драко разбирался в каждой запятой этой книженции и находил её слишком скучной для себя. Малфой видел желание на дне тёмных зрачков, и это отзывалось в нем лёгким разочарованием с привкусом тоски по чему-то иному... Не те глаза... Не та история... Не то. Просто не то. Драко же всё равно. Драко же плевать на Тео. У Драко зубы крошатся ему в рот и осыпаются пеплом под язык. У Драко позвонки простреливает насквозь от несуществующих прикосновений. У Драко кожа слезает от пробирающего эфемерного шёпота на ухо на грани сна и реальности. У Драко синяки на запястьях от кандалов, и на бёдрах – от собственных кулаков, нервно бьющих по одному и тому же месту, вызывая внутреннее кровотечение. У Драко задушенные крики отзываются мурашками под кожей и распространяются электрическим импульсом боли по телу. Он слишком пуст, чтобы дать Тео то, что ему нужно. Он слишком пуст, чтобы вообще что-то отдавать. Ведь нельзя отдавать то, чего нет, не так ли? Драко коснулся губ Нотта в лёгком, целумудренном недо-поцелуе, который созвучно отзывался на устах привычным, нереальным привкусом металла. Так было правильно – ощущать кровь. Так было нужно, чтобы поставить точку с запятой в этом длинном предложении. Ведь кровь говорит о том, что что-то не так, что что-то поранило, пронзило кожный покров. Говорит о неисправности. – Спасибо за сигаретку, Нотт, – оскалился Драко, смотря в растерянные глаза напротив. Контраст между действием и словами настолько поразил Тео, что это даже выглядело смешно. Драко жёстко усмехнулся ему в лицо, явно давая понять, что издевался над ним, и ушёл, оставив Нотта одного у трибун на квиддичном поле. Тео не глупый. Тео умел делать правильные выводы. А вот Драко – глупый мальчик. Драко не умел делать правильные выводы, не умел расставлять приоритеты. Драко просто варился в том котле, который сам же и поставил на огонь. У Драко сбилась система координат, и он потерялся в трёхмерном пространстве, где всего три точки ориентира. Драко ещё чувствовал сигаретный дым на кончиках пальцев, а губы помнили, как обхватывали фильтр. Драко не хотел, чтобы вот так, но так легче, так проще забывать о том, что всё вокруг похоже на художество какого-то нерадивого ребёнка, который решил, что красиво будет мазнуть красным по нему, Драко, рассечь ему лицо нахуй в кровь и оставить вот так. Без всего. Одного. Уже так привычно, не правда ли? Привычно смотреть на мир сквозь разбитые линзы очков, стекла которых впиваются в глазницы. Привычно не видеть.

***

– Идиоты! – орал Поттер. – Они что, реально настолько придурки, что ничего не понимают?! Драко сидел на полу пустого коридора, прислонившись к стене и согнув ноги в коленях, и разглядывал ногти на левой руке. На глаза нещадно давило, и отчаянно хотелось спать. Одиннадцать часов! Чёртов Поттер! – Это могло прокатить ещё в начале этого века, – продолжал возмущаться гриффиндурок, – но сейчас, блять, нет! Они что, слепые? Драко вздохнул и опустил руки на колени. Он думал о своём, пока Поттер наворачивал круги, наверное, надеясь случайно открыть портал в Министерство, дабы вставить там всем мозги на место. Удачи, что ж. Пазл в голове Драко не складывался. Было очень много трещин, оставляющих зазоры, даже если их частично прикрыть. Риддл не вписывался в законы логики. Тупо не вписывался в эту картину мира, будто лишняя деталь, которая неумолимо приведёт механизм к летальному исходу. Драко казалось, что всевозможные части у него в руках, но чего-то не хватало. Что-то очень весомое, что-то очень важное, что-то, что было когда-то давно, но сейчас не имеющее особого значения. Почему-то думалось, что это самое "что-то" приведёт его в точку, которой нет. Точку, которую все назвали бы ошибкой, вероятность существования которой была бы равна нулю. – Они просто не знают, что делать в этой ситуации, – вздохнул Малфой, мельком глянув на шатающегося туда-сюда Поттера. – Серьёзно? – прошипел Гарри. – Как ты можешь так спокойно об этом говорить? – Лицо Поттера приобрело странное выражение отчаяния: – Мы в шаге от революции, а ты беспокоишься за свой маникюр? Драко на секунду прикрыл глаза. Будто он не знал, но толку от этого? Он ничего не мог здесь изменить, и нахер ему это не надо было. Глаза ощущались такими сухими, будто вот-вот треснут, выкатятся из орбит. Эта революция могла стать кровавой. Самой кровавой из всех. Драко знал это, потому что хорошо разбирался в истории магического мира. И всё из-за чёртовой ошибки в лице Тома Риддла. Он стал спусковым крючком давно запустившейся системы. И тут никто не виновен, даже сам Риддл. Просто так вышло. А как так вышло — уже другой вопрос. Все чувствовали это повисшее в воздухе ожидание, словно даже сама природа замерла, чтобы дать вдохнуть свободно последние капли воздуха, чтобы дать время, растянуть его ещё немножко, а потом отпустить пружину, которая ударит прямо в затылок, пробив череп насквозь. Апрельский дождь рисовал на теле узоры, когда Драко сидел на лавке во дворе школы. И вот там не было всего этого, под теми синими тучами не было войны. Там не было людей и той дрожи в пальцах, потому что там была весна. – Представь себе, Потти, мой маникюр сейчас имеет больше значения, – огрызнулся Драко, криво усмехнувшись потемневшему от злости взгляду Гарри. – Это, знаешь ли, более насущный вопрос, нежели все твои идиотские теории. Поттер медленно вдохнул и так же медленно выдохнул. Наверное, у него ушло много усилий, чтобы не размазать лицо Драко по стенке. Вышло бы прозаично, и это точно у него бы получилось легко. Драко нынче не в форме. Драко нынче застрял в проходе меж двух дверей, не зная, куда должен войти, не помня нужный рисунок и направление в пространстве. Так себе перспектива. – Идиотские? – проговорил Поттер. Нужно отдать ему должное — довольно тихо и относительно спокойно: – Малфой, это уже не теория. Это уже реальность! Наша реальность! Нам жить в этом мире. Очнись ты уже наконец! Драко рассмеялся. От души. Он чувствовал, как смех вибрировал в горле, отзываясь мурашками по плечам. Почему-то ему опять показалось, что его душат, что им кто-то управляет, что что-то, блять, не так с ним. Риддл ощущался точно так же – неправильно, но знакомо. – Как мило, – протянул Драко, улыбаясь, а затем таким же псевдо ласковым тоном добавил: – Вот только пойми, Потти, мы ничего не можем сделать. Так что заткнись, сделай счастливое лицо и живи. Больше нам ничего не остаётся Драко встал, отряхнулся и подошёл к Гарри. – Спокойной ночи, братик, – усмехнулся Малфой, прежде чем уйти. Последнее время он часто уходил вот так. Драко просто не выдерживал чьего бы то ни было общества больше получаса. – Надеюсь, тебя мучает совесть, – услышал он в спину и усмехнулся следующим словам: – Тебе должны сниться кошмары каждую ночь как искупление, Малфой, раз тебе так пофиг. Поттер даже не знал, насколько оказался прав. Драко не верил в справедливость, но кошмары ему снились. Ему снились скалистые горы со следами крови на белом снегу. Ему снились собственные руки, перепачканные бурой жидкостью, и пелена от слез на глазах. Ему снилось, что он застрял там, что не мог выбраться, а повсюду – лишь камень, снег, холод и голод. И ночь, прикрывающая собой то, что не должны видеть люди. Поттер был прав. Однако это ничего не меняло. Гроб уже сколочен. Осталось только добавить красивые декорации, украсить пейзаж и начать церемонию. Конечно, розовые сопли в прощальных речах приветствуются, но затягивать с этим не стоит – легко переиграть и испортить последний акт. Досадно выйдет.

***

Апрель сравнивался разве что с застывшей колдографией, где он был не в том ракурсе, где на него не хватило плёнки. Собственно, Драко даже этого и не заметил. Он смотрел на сокурсников и думал, что для него их поведение стало столь странным, что доходило до абсурда. Они вели себя как обычно, они вели себя как живые, чего-то жаждущие и чего-то боящиеся волшебники. Это ведь нормально, да? И Драко выпадал по всем пунктам, и ему уже не так просто было играть свою роль на публику. Потому что было плевать. Драко часто смотрел в одну точку. Он мог просидеть так часами, не замечая течения времени. Хоровод мыслей проходил сквозь него, как посторонние шумы, которые легко игнорировать. Они не были важны, они были поверхностны. По сути, его вышибло куда-то вбок, куда-то за границу рамки, как чертового отшельника. Теперь уже во всех смыслах, а не только по ощущениям. Его сторонились, а он сторонился их. Гармония. Хотя бы в чем-то. Ему не было скучно, грустно или что-то в этом духе. Ему было не интересно. И в списке необходимых для размышления тем находился только Риддл. Драко думал, что тот что-то знал. Драко думал, что тогда, в доме Поттеров, он сделал что-то, до чего никто пока не додумался. Потому что было не ясно, в какую сторону думать. Драко находил ещё более странным поведение Риддла. По крайней мере, тот факт, что он не убил его, когда Малфой принёс дневник, точно наталкивало на непробиваемую стену. Риддл вообще пока никого не убил, насколько знал Драко, но это не точно. А ведь Тёмный Лорд на то и Тёмный, что склонен к излишней жестокости и совершенно лишён эмпатии. Возможно, он кого-то и убил, но Драко не слышал ничего об этом. Зная прошлые делишки Волан-де-Морта, сам Драко должен был быть мёртв, и он чётко это осознавал. Либо Риддл решил с ним поиграть, либо Малфой чего-то не понимал. А играть в игры с ним Драко не хотел. Как-то это дико. И страшно. И волнующе... Стоп. А что, собственно, Риддл сделал с дневником? Освободил ли он душу своего отца? Драко завис, глядя на бурлящее зелье в котле перед собой, когда осознал, что даже не задумывался над этим до сего момента. Смог ли Том Риддл-старший договориться с сыном? Перед мысленным взором всплыли кровавые строчки: Помоги мне, Драко Малфой. Помог ли он? А вот чёрт его знает! Драко понял, что должен узнать, сдержал ли он свое обещание, данное невольно, но всё же. А как он узнает? Едва ли кто-то ещё знал о том, что сделал Риддл с душой отца. Выход был только один – спросить у самого Тёмного Лорда. И вот тут уже подкашивались коленки от мыслей о... О чем вообще он думал? Зелье всё бурлило, а Драко представлял, как глаза Риддла вспыхнут ироничной усмешкой, стоит ему только озвучить вопрос. Драко видел, как угольная бровь взлетает вверх, якобы говоря: "Ты серьёзно считаешь, что я вот так вот просто отвечу тебе?" – Драко Малфой, – послышалось откуда-то далеко, но он не обратил внимания. Драко почти чувствовал, как сильные пальцы сжимают волосы на его затылке, больно оттягивая, а губы рычат куда-то в шею: " Будь осторожен, играя со мной... " – Драко! Громкий окрик был подобен ушату ледяной воды, и Драко вздрогнул. Он моргнул, ещё раз моргнул и увидел перед собой тело, ещё содрогающееся в предсмертных конвульсиях. Горло было вспорото осколком стекла в руке будущего трупа, а глаза смотрели прямо на Драко. Он снова моргнул и понял, что перед ним стоит профессор Снейп с непроницаемым выражением лица. Драко огляделся – все смотрели на него, и до Малфоя только спустя секунду дошло, что он явно испортил зелье. Крестный был недоволен. Очевидно, очки со Слизерина уже сняли. Данное недоразумение не особо его огорчало. – Надеюсь, этого больше не повторится, мистер Малфой, – процедил декан сквозь зубы и ушёл. Драко выдохнул, но не надолго. После окончания занятия Снейп попросил его остаться. Парень уже начал готовиться к получасовой лекции на тему важности образования, однако профессор ограничился лишь одной фразой, отозвавшейся в груди Драко чем-то болезненным. Снейп надавил на гнойную рану, хотя не сказал ничего особенного, простое: – Возьми себя в руки, Драко. Драко. Не Малфой. В голове эхом прогудели слова Поттера в такт тону Северуса: "Очнись ты уже наконец!" Парень сглотнул. Почему-то горло сдавило спазмом, и он не мог выдавить из себя и слова первые пару секунд. – Удивительно, – хмыкнул Малфой. – Знаете, Поттер недавно сказал мне что-то похожее. – Драко подавил в себе постыдное желание расплакаться, взявшееся вдруг из ниоткуда. Он просто неожиданно стал таким слабым. – До свидания, профессор. Драко ушёл. Драко было больно. Драко понял, что наплевал на всё. На себя. Так опрометчиво. Ведь всё это не навсегда. Но он не видел будущего. Драко побежал в туалет Плаксы Миртл. Драко снова остался наедине с собой. Драко посмотрел в зеркало. Ничего нового: всё те же мёртвые радужки, на дне которых лишь затхлый штиль, приправленный сигаретным дымком. Они так идеально вписались в стиль его чёртового самоуничтожения, что хотелось смеяться до слёз, до срыва голосовых связок, до хрипов, переходящих в стоны боли. Драко вдруг разглядел себя. Драко понял, что очень сильно задолжал себе жизнь. Нехило так задолжал. Едва ли выйдет выплатить столь огромный счёт. Там, внутри, ничего нет. Он как остывший кофе зимой – уже не греет. Драко улыбнулся. Криво, но улыбнулся. Ему больше действительно нечего терять. Ведь себя он уже потерял. А за спиной в отражении мелькал знакомый силуэт с алым оскалом. Там, за спиной в отражении, тёмные глаза сверкали захватывающим дух азартом, но его руки больше не дрожали. Там, в отражении, на нем больше не было ошейника, но он плакал. Драко плакал кровью, выжигающей на бледной коже уродливые росчерки, которые потом станут белесыми шрамами вдоль щёк. Драко плакал и улыбался. Он подумал, что они красиво смотрятся вместе. Он подумал, что взять себя в руки будет сложнее, чем кажется. Но попробовать стоит, не правда ли? Всё или ничего. Он же сам столкнул себя со скалы, верно?