Безучастное эхо

Он просто сказал устало перед отъездом домой: – Отъебись, Тео. И получил в ответ многозначительный взгляд в сопровождении не менее многозначительных слов: – Знаешь, живут ради мелких, незначительных вещей, Драко. Вот так и начались его летние каникулы.

***

Драко снилась мать. Ему никогда не снилась мать, а теперь что-то переклинило в мозгу, и он видел её молодое, не обремененное временем лицо и мягкие светлые пряди, ниспадающие волнами на плечи. Они сидели на небольшой зелёной полянке с земляникой. Трава словно сияла и приятно пахла. Так, как может только трава в конце июня. Кроны деревьев вокруг заметно колыхались под напором всё усиливающегося ветра, гонящего с собой хмурые, сине-чёрные облака. Драко видел в голубых глазах печаль вперемешку с какой-то скорбью по чему-то, что было известно только им. Нарцисса не улыбалась, не смеялась, просто глядела, пока Драко ежился под порывами ветра и этим взглядом, словно бы даже осуждающим, остерегающим, но больше всё же вымораживающе безразличным. Она откинула голову назад, будто пытаясь уйти в свой собственный мир с помощью туч, и спокойным, механическим тоном сказала: – Не включай свет, дорогой, – она снова посмотрела на него, – передвигайся на ощупь. Ему не нравится, когда на него смотрят. ... И это всё, что он помнил. Риддл больше не жил в Малфой-мэноре, но он периодически устраивал тут собрания, которые проводились за закрытыми дверями. Драко знал, что что-то случилось, что Риддла ищут министерские, с немыслимой дотошностью прочесывая всех его сторонников. И здесь, в Мэноре, они тоже были. Он подозревал, что в деле замешан Дамблдор, однако утверждать не стал бы. Без Риддла особняк будто опустел. Драко чувствовал холодность стен, словно они больше его не защищали, словно отреклись от наследника из каких-то своих соображений. По ночам из-за углов вылезали стада кошмарных теней, тянущих к нему свои костлявые пальцы, скалящих острые клыки в предвкушении и утробно рычащие. Драко говорил себе, что их нет, но ему всё равно было страшно встать с кровати, высунуть руку из-под одеяла, даже если жарко, даже если уже невмоготу. Драко боялся. Теперь он боялся постоянно. Страх вмуровывал его своим давлением в пуховую перину, превращая его собственную постель в чёртов склеп, из которого ему не выбраться. Его трясло, когда он думал о том, что однажды не успеет очнуться, не успеет понять, и лезвие кинжала не будет сверкать в свете Луны. Оно будет в его плоти. Оно способно вспороть его кожу, и тут не поиграешь в поддавки. Он шарахался от себя самого, как от огня. Его мысли были подобны вихревому потоку, и сопротивление становилось тщетным из соображений безопасности. Сопротивление вообще было бесполезно, как факт, потому что что-то было не так. Обстановка в стране обострялась с каждым днём, о чем говорили странное поведение отца, частые визиты крестного и неожиданный отъезд матери во Францию. Люциус собирался отправить туда с ней и его с Поттером, но гриффиндорский придурок упёрся как баран, а Драко слишком не любил Париж, чтобы покидать поместье, в котором ему отныне приходилось выживать... и зачастую проигрывать своим же неясным страхам, которых не понимал даже он сам. Чего он боялся? Драко казалось на самом деле, что ему вовсе и не страшно. Это просто дрожь. Это просто сердечная аритмия. Ничего больше. Но по вечерам он сгибался от ужаса, переламываясь в позвоночнике, когда видел в углу комнаты чёрный силуэт с красными глазами. И он не мог даже кричать. Ему хотелось, очень хотелось просто открыть рот и заорать благим матом, но не мог. Лишь сердце лихорадочно стучало по ребрам, а в животе что-то стягивалось в узел, не давая заснуть. Он шептал себе перед сном: "Это все нереально". Шептал и вспоминал, как столкнул себя в пропасть во сне, как отражение говорило ему те же слова, как он падал с поломанными крыльями. Драко понимал, что сам во всем виноват, что сам загнал себя в эту ловушку, но не знал, где выход, где узел, который нужно развязать. Его постоянно дергало, трясло и клинило. Он мог зависнуть на неопределённый срок посреди коридора, пока жуткие образы снова не разбудят его, пока не вонзят свои когти в глотку, заставляя бежать. Драко бежал, спотыкаясь и падая. Бежал, оглядываясь по сторонам в поисках укрытия. Драко бежал ради себя самого, и мурашки кипятком обжигали его плечи от догадки, заставляющей что-то в груди срываться вниз, падать, разбиваться в щепки: он бежал от себя. Драко въебался с лету в тупик и расшиб себе лоб в кровь. Ему казалось, что он под постоянным наблюдением, чьим-то пристальным взглядом, которого не существовало для других. И эти политические игрища не привносили гармонию в душу. Они, сука, пугали. Пугали до усрачки своей реалистичностью, своим смрадом смерти, крови, текущей по улицам вместо тонких ручейков после дождя. Одно накладывалось на другое. Карта за картой – и вот уже колода подходит к концу, игра придвигается к своему логическому завершению. Люди бунтовали. Люди жаждали мести, славы и власти. Люди хотели насилия и жертв. Люди хотели лучшей жизни после праведной резни. Им грезились зелёные вспышки Авады и безнаказанные выкрики Непростительных. Для них это шанс начать сначала, свести прошлое к нулю, забыть на время обо всем. Кроме войны. И Драко думал, что им легче не думать о смерти, как о конце. Для них смерть стала методом управления, манипулирования властями, которым не нужны были колоссальные потери, которые посадят в Азкабан, но не убьют, потому что каждый волшебник на счету... Их слишком мало, чтобы так опрометчиво убивать друг друга. Драко думалось, что сеть стала слишком тугой, и уже из неё не выбраться. Но эти жёсткие верёвки сами пытались зажать его глотку, задушить, перекрыть дыхательные пути как можно более незаметно. Они давали понять, что он им не нравится. И Драко не понимал уже, кажется, вообще ничего... Просто не понимал, будто пропустил нечто очень важное, из самых основ, и теперь не мог угнаться за чередой событий. А всё из-за живого мертвеца... Прозаично. Риддл был достаточно силён, чтобы мочь придать некую организованность этой дикой, необузданной силе волшебников, в глазах которых было больше огня, чем в самом огне. Они походили на банду фанатиков, где каждый втайне преследовал свои цели, где у каждого было свое мнение. И Риддл казался среди них другим. Он выделялся холодным взглядом, потому что его сумасшествие иного рода. Именно благодаря этому все и шли за ним. И Драко уже думал, что, возможно, и это он тоже себе придумал. Как-то вечером ему не хотелось идти в комнату, и он бродил по замку, потому случайно услышал, как Поттер тихо, очень тихо сказал: – Это выглядит так, будто вы боитесь жить, мистер Снейп. Драко бы усмехнулся. Драко бы фыркнул от напыщенности фразы, но по его спине побежали мурашки, когда крестный ответил: – Умирать не страшнее, чем жить. Почему-то Драко тогда остановился на полпути к лестнице из-за нечаянно подслушанного диалога. Почему-то Драко тогда подумал, что знает, каково это – умирать. Не физически, конечно. Почему-то Драко тогда понял, насколько одинок. А потом, во сне, его тело отказало ему, и он упал, не чувствуя более собственных мышц, посреди платформы на вокзале Кингс-Кросс. Над ним стояли его знакомые, друзья и родственники, глядя сверху-вниз. Они пытались поднять его, поставить на ноги, донести до дома или до поезда. Со стороны казалось, что они пытались помочь, но Драко чувствовал, как ломался его позвоночник от резких движений, как появлялись синяки на животе от случайных пинков или ударов. Они ломали его, давили на него, и он знал, что по щекам текли слезы, которых он не ощущал. Ему казалось, что он проигрывает очень важную партию. Ему казалось, что красные глаза в углу комнаты режут насковзь. Ему казалось, что его пытаются вычеркнуть, опровергнуть его право на существование. И страх читал молитву на его смертном одре, он стал символом прошлых ошибок и лжи. Страх обратился дрожью в руках, тревогой, мечущейся внутри загнанным зверем. Его уединение никогда не было таковым, прерываемое страхом и тьмой. И холодом, идущим изнутри, оттуда, где больше нет места теплу, где больше нет источника света, ядра, которое потухло. Ему казалось, что надолго его не хватит. Он вздрагивал от каждого шороха... И в собственной трусости Драко не смел сомневаться. Драко сомневался во всем, но не в этом. Драко знал, что его история была обречена ещё до его рождения. Подобный шедевр едва ли кто оценит. Его биография вся в плесени. Он прогнил до того, как ебанулся. Или он таким родился?

***

Пальцы в волосах с силой сжимали светлые пряди, дёргали, едва не вырывая. Драко лихорадочно кусал губы, пытаясь прижать предплечья ближе к голове, зажать уши, чтобы не слышать всего этого. Он не хотел слышать, но эхо множества голосов пронзало барабанные перепонки, заставляя мир взрываться противным звоном. Драко жмурил веки. Отголоски слов обжигали внутренности кислотой, но он не понимал практически ничего, лишь какие-то урывки фраз. Его мышцы дрожали от напряжения, и ему отчаянно хотелось выть. Просто скулить и выть, словно побитая собака. Его трясло от страха, хотя он думал, что не будет столь остро реагировать. Сердце стучало так быстро, что Драко даже не чувствовал его биения, оно стучало загнанно, но он его не слышал... Ему бы кинуться наверх, подняться по чёртовой лестнице, но он сидел, сжавшись в комок, на третьей ступени. Он знал, что не дойдёт, что просто рухнет мешком дерьма и переломает себе все кости. Это было страшнее, чем он мог предполагать. Неожиданее, несмотря на постоянные мысли об этом. Они говорили о переговорах. Переговорах, которые могли перейти в схватку. Должны перейти. Риддл чётко выразил их позицию – никакого снисхождения, никаких уступков, –лишь жёсткий террор на психику общества и министерских одним своим видом. Это должно быть настолько же пафосно, насколько и подавляюще волю. Он выбрал правильных актёров, эти люди умели внушать ужас. Моральное насилие над личностью, без кулаков и волшебных палочек – беспощадное внушение, подчинение без права на выбор, без знания жертвы о том, что она, собственно, жертва. Люциус идеально подходил. Лорд Малфой был рождён, чтобы унижать одним взглядом. Драко знал это, как никто другой. Драко слишком хорошо его знал... Но это война. Это уже не обычный поход в Министерство ради собственной выгоды. Это, блять, революция. Тут нет правил. Тут нет правых и неправых. Здесь есть правительство, вцепившееся в свое кресло ногтями. Здесь есть народ, волшебники, которым надоело. Есть авроры, как чёртова армия, защищающие своего царя. Есть Азкабан. Есть смерть. И Драко боялся. Мерлин, он боялся за жизнь человека, которого даже не считал своим отцом, которого избегал и отчасти презирал. Люциус внушал ему уважение, но слишком давил собой, своей уверенностью в собственной правоте. Драко не любил, когда на него давили. А теперь он чувствовал это постоянно. Драко видел перед глазами красное марево того, что стоит за порогом, того, чего, кажется, ожидают все. А в ушах всё звенело и звенело. Мышцы пресса лихорадочно сжимались и разжимались. Он ловил свои вдохи, мелко дрожа, всё крепче, сильнее сжимая пряди волос между пальцев. Драко временами ненавидел отца, но он был его отцом. Таким, какой есть. Тварью, но родителем, который звал колдомедика, когда он заболевал, который мог смотреть с отвращением, но терпел. Это стало той чертой, которую переступили все, кроме него... Он оказался не готов к реальным действиям вместо пустых слов, которые для него ничего не значат. Он не хотел смерти Люциуса. Он вообще не хотел чьей-либо смерти... Столько жестокости... Ком в горле душил всхлипы и паршивый скулеж, который хотелось выплюнуть наружу, но Драко не нужно было, чтобы кто-то нашёл его здесь вот таким, свернувшимся в страхе на лестнице. И ему казалось, что он плачет, что кровавые слезы текут из его глаз, оставляя кровоподтеки, следы на коже. Лишь бы чёртов Поттер вдруг не решил спуститься на первый этаж... Хотя Драко было не до этого. Он пытался расслабиться. Обычно это помогало, однако мышцы всё равно начинали непроизвольно подрагивать, а мысли метались, и Драко не знал, о чем именно думал. Возможно, ни о чем. Он просто видел перед глазами Люциуса, мёртвого Люциуса, и ему казалось, что он видит будущее. Он понимал, что это глупо, но мурашки бегали по телу, словно кто-то загнал их под его кожу, как в клетку, в наказание за грехи. Драко не понимал даже, почему его окатило этой лавиной паники. Просто так случилось. Просто нервы, блять, не к черту. Просто он в таком раздрае, что хоть вешайся... Но ему было страшно думать о том, что однажды, быть может... Он не хотел очнуться в собственной ванной с перерезанными венами. А ведь он мог это сделать. И всё же смерть кого-то отличалась от своей смерти. На себя было больше плевать, потому что тебе уже будет неважно, ведь ты сдохнешь. А другие... Другие могут быть тебе никем, но Драко не хотел видеть, как застывает жизнь в глубине чьих-то зрачков... И почему-то это напоминало какую-то сюрреалистичную картину с повешением, антиутопический портрет смерти. Драко закрыл лицо ладонями, пытаясь дышать и отчаянно сопротивляясь нужде открыть глаза. Он боялся того, что мог увидеть. Наверное, там, прямо под роскошной люстрой, будет гора трупов, растерзанных, уродливых, гниющих тел, смердящих тушек со знакомыми лицами. Слишком знакомыми лицами. Наверное, там будут тёмные глаза, вплавившиеся в сознание бесформенным клеймом. Клеймом добровольной принадлежности. И эти глаза будут манить и звать, будут соблазнять на предательство себя самого, на отречение от собственной жизни, от всего, что держит... Драко опустил руки на колени, вцепившись в ткань брюк до побелевших костяшек. Пальцы чувствовались хрупкими, хрустальными, холодными и неподвижными. Драко ощущал себя дорогущим сервизом, выставленным на всеобщее обозрение, который расколется от одного прикосновения, от одного случайного порыва ветерка. Он больше не слышал ничего, кроме своего сердцебиения и отголосков неясного звона. Он пытался дышать. Вдох–выдох. Дышать – это хорошо. Дышать – это жить. Время ускользало, протекало сквозь пальцы, и Драко не знал, сколько уже сидел там. Он думал, что, наверное, не имеет значения, как всё закончится. Уже не имеет. Как-то да закончится. Так же непонятно, как и началось, наверное. А начиналось ли всё это вообще? Если и начиналось, то явно намного раньше... Намного раньше, чем он мог вспомнить. Люди всегда долго готовятся, долго копят всё внутри, чтобы потом бомбануло, чтобы снесло всё к чёртовой матери. Потому что считают, что справятся сами. Драко считал, что не справится. И знал, что прав. Он ведь трус. Он ведь слабак. И никак не тянет на героя. И ему страшно. Тупая констатация факта. Выдох получился... надрывным, уязвимым. Драко сейчас был настолько уязвим, насколько вообще возможно. Он никогда не думал, что мог быть таким слабым, таким потерянным и напуганным. Раньше он храбрился, отрицал собственный страх... А теперь на это уже не было сил. Он смотрел в воображаемые тёмные глаза, от которых веяло подавляющей мощью, силой, властью и чем-то, что прогибало твой позвоночник в поклоне, что ставило тебя на колени в немом раболепии, что обращало твоё "я" в ничто, в пустой звук. Драко вздохнул ещё раз... И распахнул веки. Наверное, не стоило делать столь опрометчивый шаг, потому что сердце замерло, упало куда-то вниз и забилось как-то чересчур дико даже для него. Быть может, однажды оно не выдержит... Драко распахнул веки и влетел в те же глаза. Глаза непонятного цвета. Глаза, что снились ему каждую ночь, что вещали историю, которой не было, которую никто не знал. Они были настоящими. Возможно, ему хотелось бы, чтобы это было очередной галлюцинацией, но его видения имели другой... другую атмосферу. Драко сглотнул. Ему не верилось в этот понимающий взгляд. Ему не верилось в реальность этого непроницаемого, прекрасного лица. Не верилось. Абсурд... Риддл стоял у основания лестницы, слегка склонив голову и приподняв бровь. Так знакомо и так иначе... Драко видел это тысячу раз, но наяву эти демонстративно-небрежные движения вызывали нечто сродни трепету в груди, какое-то щемящее чувство, о котором не хотелось никому говорить, которое хотелось оставить себе. – Он знает, на что идёт, – бархатные нотки ворвались в измученное сознание успокаивающим бальзамом, и Драко неожиданно понял, что действительно спокоен, что мышцы давно расслабились... Он с ужасом подумал о том, что его кроет от Риддла. С ним было хорошо, умиротворяюще. Как когда не надо ничего объяснять. Как когда засыпаешь и чувствуешь эту грань между сном и реальностью. Реальность... Такое расплывчатое понятие... – Они все знают, – добавил Риддл, и Драко моргнул, осознав, что на него смотрят уже с жёсткой хладнокровностью, и мурашки прошили позвоночник своими иглами. Такой контраст. Драко любил контрасты. Они с Риддлом – сплошные контрасты. Драко не понимал, зачем Риддл сказал это, зачем вообще остановился, и не хотел понимать. Ему было прекрасно в этом блаженном спокойствии... Он так устал. Сонливость навалилась мутной пеленой. – Иди спать, – усмехнулся Риддл, а затем уже с явной угрозой: – И не путайся под ногами. Драко не помнил, как встал. Не помнил, как дошёл до постели. Перед мысленным взором вертелись искорки на дне странных зрачков, а слова набатом гудели в ушах. Драко спал спокойно той ночью. Драко спал. И это было хорошо. Драко спал, и ему ничего не снилось, кроме звёздного неба и ухмылки алых губ. И только следующим днём он понял, что Риддл прочитал его, как открытую книгу, что нашёл на чёртовой лестнице, что успокоил, но попытался скрыть это безразличным взглядом и последними жёсткими словами. Драко понял, что он успокоил его одним своим присутствием. Драко понял, что облажался, что спалился, что выложил всю подноготную, даже не сказав и слова. Лучше бы это был Поттер. Тогда Драко просто притворился бы, что гриффиндурку привиделось. Ну или дал бы в морду. Неважно. Суть то одна – выкрутился бы. У Риддла много карт на руках теперь. И в Риддле нет ничего святого, чтобы не воспользоваться ими. И почему-то это вызывало в Драко нечто, что можно было бы назвать восторгом, но он сейчас путал всё со страхом и не мог точно идентифицировать собственные чувства. Ему было достаточно того, что он спал. Одну ночь, но спал. Пожалуй, это стоило того.

***

Драко улыбался, как придурок. Он действительно улыбался, сидя на полу в комнате. На пушистом ковре. Мягком, пушистом ковре. Он улыбался, но по щекам текли слезы. Мышцы лица будто свело, они застыли в этой смешливой гримасе, в этой клоунской манере, словно в чёртовом цирке. Улыбка как грим, который слегка потёк. Как счастливое лицо в сцене, наполненной трагизмом, что пробивает зрителя до мурашек, до слез, до пустоты там, в груди. По Мэнору разносились крики, громкие стуки мебели о пол и стены, звон разбивающихся вдребезги дорогих ваз и статуэток. Портреты предков молчали. И Драко знал, что Поттер застыл в своей комнате точно так же, как он сам, прислушиваясь. Драко знал, что скоро явится Снейп, потому что придурок просто не сможет не позвать его, когда ему страшно. Драко смотрел в окно сквозь мутную пелену перед глазами, и ему слышались выкрики заклинаний, ему виделись за прозрачным стеклом красно-зелёные вспышки, и он тихо хихикал, понимая, что их нет на самом деле. Он видел лучи Авады в ночном небе, пока летний, почти июльский ветерок колыхал занавески. Красиво. Страшно. И нереально. Нереально, потому что с подоконника мерно капала кровь с когда-то пестрых перьев птицы, с мёртвого феникса, не восстающего из пепла, пронзённого насквозь проклятием. Эти прекрасные крылья запачкались кровью, а глаза застекленели раньше, чем феникс успел вспомнить, что он – феникс, что должен возродиться вновь. Он забыл, потому и мёртв. Драко рассмеялся и всхлипнул, когда послышался ещё один звон, в котором он узнал фамильную статуэтку в виде павлина из чистого стекла. Безделушка, которой сотни лет, которой больше нет. Мило. Он не знал, что его трясло, но голова ощутимо болела, словно в переносице застрял гвоздь. Волнение отзывалось какой-то горячечной дрожью, будто в лихорадке. Он думал, что привык к этому. И снова ошибся. – Что бы я делала, если бы тебя посадили в Азкабан?! – яростный выкрик матери пронзил Мэнор, так что даже стены будто встряхнуло в который раз. – Что бы я делала, если бы ты умер?! Драко хотел бы рассмеяться, но смог только сморгнуть очередную дрожь. Родители часто ругались, часто поднимали руку друг на друга, и он никогда даже не задумывался о том, что они любят друг друга. Правда, и мысли об этом не было. Почему-то ему казалось, что они были вместе, потому что так надо. Ответ Люциуса утонул в каком-то неясном шуме. Нарцисса вернулась, как только узнала о той вылазке. Драко думал, что она отправилась во Францию, чтобы быть подальше от войны. Оказывается, причина была иной. И Драко думал, что очень сильно проебался на её счёт. Он только сейчас вспомнил, что его мать – урожденная Блэк. Но от этого не было легче. Драко знал, что они могли убить друг друга. Даже если любили. В злости едва ли кто-то из них способен был соображать. Драко до сих пор помнил, как впервые увидел, как отец душил мать, как они тогда разбили стеклянный столик. Он помнил, что пальцы Люциуса разомкнулись только тогда, когда длинные, аккуратные ногти Нарциссы вспороли кожу над губой до мяса. И теперь ему было смешно. Теперь ему было страшно. Теперь ему казалось, что они всё же имеют в его, Драко, жизни какое-то значение, много большее, чем ему хотелось бы. Он думал, что ему плевать на них, что им плевать на него, а теперь же всё так изменилось... И он не знал, в какую сторону. Драко казалось, что в саду Мэнора разверзся ад под аккомпанемент криков родителей. И он даже не знал, что в этой ситуации более забавно – погром в особняке, устроенный его хозяевами, или силуэт у окна, вальяжно оперевшийся плечом об оконную раму. Драко призвал сигарету и закурил прямо там, сидя на чёртовом пушистом ковре, шмыгая носом и не обращая внимания на солоноватый привкус на губах и мокрые дорожки слез. Иногда Драко казалось, что вот этот Риддл, стоящий у окна напротив колыхающихся занавесок, – настоящий. Вот этот, а не тот, что нашёл его у лестницы, не тот, что шептал ему на ухо те слова в библиотеке. Возможно, так оно и было. Возможно, его вообще не существовало. В любом случае, для Драко их было двое. Однако ему думалось, что есть и тот Риддл, Том, которого он не видел, которого не знал. Или знал, но не обратил внимания. – Что, не нравится, когда мамочка и папочка ругаются? – прошипел силуэт у окна, и Драко непроизвольно вздрогнул, отчего пепел с сигареты упал прямо на белый ковёр. В темноте у окна блеснул кровожадный оскал, и парень сглотнул, лихорадочно ища губами фильтр, чтобы сделать новую затяжку. Вслепую. Как крот. Послышался тихий хмык. – Не ищи меня, Драко, – горячее дыхание вдруг опалило шею, и он вздрогнул, глядя на лужицу сворачивающейся крови феникса под окном. – Не ищи, потому что я больше не увижу рассвет. Драко захотелось убежать. Драко захотелось, чтобы настоящий Риддл сейчас оказался здесь, с ним, чтобы больше не видеть этого. Чтобы он прогнал чёртовы видения и страх. Чтобы в голову ударил чистый кайф, а не сигаретный дым в лёгкие. Внизу снова что-то грохнуло, и послышался голос Снейпа. Драко услышал, как дверь в спальню Поттера открылась, как сам придурок выбежал в коридор и направился в сторону лестницы. Да, его братец любил вмешиваться в споры родителей. Он переживал и показывал это. Возможно, поэтому мать и отец относились к нему более благосклонно, чем к сыну. Чёртова эмпатия. Драко улыбнулся, и очередная затяжка слилась с ледяными пальцами на шее, перекрывающими кислород. – Не ищи меня, – повторным эхом прозвучало в тиши комнаты. Драко семнадцать. Драко курит. Драко семнадцать. И Драко сходит с ума. Ему семнадцать, и он думает о том, что сквозь сизый туман нереальности не видно дорог. Этой ночью ему снова снилась мать. Она сидела на пуфике у зеркала, а он заплетал её длинные светлые волосы в тугую косу. Он читал ей какие-то стихи, но не слышал своего голоса, как и её лица. Драко поднял взгляд на зеркало, чтобы что-то спросить, и замер с открытым ртом – вместо матери он увидел деревянную куклу. Она улыбалась. Улыбалась так, что где-то в районе солнечного сплетения что-то сжималось от ужаса... А за его спиной, совсем близко, стоял Риддл. Он не чувствовал чьего бы то ни было присутствия, оттого стало ещё более жутко, когда мужчина, хищно скалясь и глядя прямо на него из-за зеркала, наклонил голову к уху Драко, когда он услышал мягкий баритон: – Не включай свет, Драко. Так что да, он понимал, что сходит с ума. Он пришёл к выводу, что, чтобы избавиться от этого Риддла, ему нужно прийти к настоящему, живому, из плоти и крови. А ещё Драко часто плакал, даже не зная об этом. Драко плутал в тумане и ничего не видел. Драко потерялся. И его криков не было слышно.