Безучастное эхо

Во сне он кинулся ему на шею с объятиями. Наивно. Глупо. Опасно. Драко не мог вспомнить начало того сна, но он помнил, что сделал это не просто так, будто специально подставился под лезвие кинжала, будто хотел принять удар на себя, защитить кого-то. Быть может, защитить его от себя самого. Драко помнил, как влетел в него, как уткнулся лицом в шею, как почувствовал тепло его тела руками, как это ощущалось странно, дико, но приятно. Он слышал биение его сердца, живого, и именно это поражало больше всего. Слабое, совершенно обычное человеческое сердечко в груди Тёмного Лорда. Тёмного Лорда, который ещё не стал им. Во сне Тому Риддлу было не больше семнадцати, но он уже был выше Драко. Сильнее. И Драко не понимал, как к нему подступиться, поэтому пошёл на столь отчаянный шаг. Драко нужен был Том, хотя он не помнил зачем, не помнил, что вообще хотел сделать. Он искал Тома, искал его в истоках, там, где ещё не было Волан-де-Морта. Он искал в реальности, а сон воплощал его мысли. По крайней мере, Драко так подумал. Проблема в том, что его семнадцать – слишком поздно. Слишком поздно, чтобы что-то менять, и Драко знал это так же, как всю биографию Риддла, известную общественности. И не только. Там уже мало что осталось от Тома. А был ли вообще этот Том? Считал ли он сам себя Томом, ассоциировал ли это имя с собой? Почему-то Драко думалось, что нет; думалось, что для него это пустой звук. Грубый толчок не стал неожиданностью, как и сильная хватка на шее, перекрывающая кислород. Драко усмехнулся ему в лицо, увидев в тёмных глазах, отражающих свет камина мрачными бликами, жажду убийства и злость, ярую ненависть, подобную голоду. Драко посчитал себя смелым после такой ухмылки и собственных слов на выдохе, слов, тонущих в свисте и хрипе: – Это так знакомо, Томми. Драко не узнал свой голос, да и навряд ли смог бы, потому что его ощутимо вдавило спиной во что-то холодное, твёрдое, наверное, в стену. Он хватал ртом воздух, пытаясь потушить этот пожар в лёгких, от которого слезились глаза, но старался удерживать улыбку на своём лице. Он не знал, зачем ему это нужно. Хватка на горле немного ослабла, позволяя вдохнуть, но Драко сразу же ощутил напор, сильный напор, заставляющий сознание метаться в панике. Кажется, Риддл сжал его запястье, потому что вены пронзило тянущей болью, и эти жёсткие пальцы чувствовались столь остро, столь инородно на собственном теле. Они чувствовались страшной силой, которой невозможно противостоять. Драко ощутил себя жертвой, загнанной в угол. Страх скручивался в узел где-то в районе солнечного сплетения, но почему-то хотелось ещё: ещё сильнее, ещё жёстче, ещё грубее, ближе, – дабы прочувствовать, втереться, проникнуть внутрь и, наконец, понять. И неважно, сколько синяков, переломов и травм придётся пережить. Драко понял, что смотрит на алые, чуть пухлые губы, опасно изогнувшиеся в яростном оскале. Драко понял, что хватка на горле сейчас больше возбуждает его, чем пугает. И горячая ладонь словно выжигала след на коже шеи, словно хотела оставить шрам отпечатками пальцев. – Не смей трогать меня, – прошипели ему в лицо едва не на парселтанге, и Драко вздрогнул, будто его облили холодной водой. Давление исчезло, когда Риддл резко, быстро, неуловимо отстранился от него, намереваясь уйти. И Драко ничего не мог сделать, кроме как тихо сказать ему вослед: – Не бегай от того, что стоит за спиной и дышит в затылок. Драко поймал его внимательный взгляд, прошивший позвоночник насквозь, и проснулся. Он проснулся, всё ещё чувствуя хватку на шее и видя тёмные глаза под закрытыми веками. Он проснулся и понял, что Тома никогда не существовало. Потому что Том прятался под масками Тома Риддла и Тёмного Лорда. Потому что Том был маленьким мальчиком, которму было страшно. Драко вдруг перестал бояться его. Ведь он сам, по сути, маленький мальчик, которому страшно.

***

Тот день выдался солнечным и погожим, под стать середине июля, когда можно купаться в лучах Солнца, а не прятаться от них в стенах поместья. Драко в детстве любил такие дни, потому что можно было убежать от мира, слившись с травой, и пойти на полянку с одуванчиками. Жёлтые одуванчики нравились ему больше, чем белые и пушистые, способные разлететься во все стороны. Жёлтые одуванчики напоминали ему о звездах, о спокойствии и тепле. Они заставляли его улыбаться, хотя он даже не любил цветы. Или всё же любил? Неужели тогда, в библиотеке, он солгал Риддлу на этот счёт? Да, погода в тот день была прекрасной... И ярко контрастировала с атмосферой похорон. Зелёные листья деревьев, зелёная травка, голубое, по-летнему голубое небо с пушистыми облаками на фоне чёрных мантий и псевдо-траурных лиц. Драко думал, что его вывернет от этих напыщенных физиономий, высказывающих своими погаными ртами идиотские, клишированные соболезнования. Они переигрывали, а его тошнило от их актёрского мастерства точно так же, как от собственной жалости к себе и тупой боли в груди. Он смотрел на металлический, увенчанный серебристыми завитками гроб, на подушку, кажущуюся мягкой, на тёмные кудрявые локоны, красиво рассыпавшиеся по белой ткани, и в носу щипало, хотя он думал, что не будет плакать, что ему не так уж и больно от утраты. Белое-белое, мёртвое лицо выглядело пустым. Тело выглядело пустым, чёртовой кучкой мышц, которую можно отдать в руки профессиональному кукловоду, дабы отыгрывать сценки. Это тело можно пустить на органы, потому что в нем не было ничего. Эти кишки могли бы стать тонкими струнами гитары, к примеру. А всё потому, что даже палец боле не шевельнется, ни один нерв не дрогнет, потому что сердце не качает по венам кровь, мозг не отдает команды. Оно мертво. Тело превратилось в ничто. Драко понимал, что эти мысли похожи на рассуждения о существовании души кого-то маггла, и считал это бредом. Он знал, что она есть, но какой смысл думать о ней здесь, в физическом мире, в котором они так слепы, что не способны увидеть даже собственную руку, не то что душу? Обычные люди верили в душу, потому что не хотели ставить себя в один ряд с животными, хотели превознести себя, сделать духовнее и якобы просвещеннее. Они не желали зависеть от своего тела. Но зависели, и существование души не изменяет этого факта. В носу щипало, но слезы так и не потекли по щекам, пока он слушал поминальную речь матери, которая держала носовой платочек аккуратными пальчиками у груди. Её голос иногда срывался, и Драко не мог сказать точно игра ли это на публику или искренние эмоции. Драко глядел на сложенные на животе руки, на сверкающее в солнечном свете кольцо на указательном пальце. Его будто парализовало. Он слышал шум в ушах и думал, что он жив, а она... Она уже нет. Её больше нет. И не будет. Никто никогда уже не услышит её немного безумный смех. Никто никогда больше не увидит маниакальный блеск в чёрных глазах, сияющих энтузиазмом и каплей фанатизма. Тётя Белла была ненормальной. Тётя Белла была малость чокнутой, двинутой на голову, жестокой женщиной. Но она была его тётей, сестрой мамы, которая приносила ему вкусные, сочные яблоки и увещевала о том, что однажды он тоже станет Пожирателем Смерти. Она была той, кто рассказывала ему жуткие, страшные истории перед сном и хохотала, когда видела его напуганные серые глазки. Ей нравилось пугать его, и она, наверное, навещала его комнату чаще, чем Нарцисса. Тётя Белла сходила с ума по Волан-де-Морту. А Драко сходит с ума по Тому Риддлу. И теперь он уже не видит разницы, по правде говоря. Драко только сейчас, смотря на труп тёти, понял, как сильно они похожи. Она была единственной, кого он знал такой, какая есть. Она не пряталась и высказывала все свои мысли вслух. Она желала смерти Поттеру и нисколько не каялась в этом. Белла ненавидела его за фамилию, а не за то, кем он являлся. Драко считал её сильной женщиной, но в детстве она внушала ему страх. Он прятался по углам Мэнора каждый раз, когда до него доносился ее голос, потому что не хотел слушать её истории, истории о Волан-де-Морте, не знающим жалости и пощады. И теперь он осознавал, что вся его чёртова жизнь крутилась вокруг него. Её кудрявые чёрные волосы слегка колыхались июльским ветром, и казалось, что она вот-вот вдохнет этот тёплый воздух, что вот-вот откроет глаза и рассмеется, пуская мурашки по телу. Драко знал, что этого не произойдёт. Он моргнул, увидев взгляд отца, и понял, что не сможет. Церемония была пафосной, и Драко должен был проститься с тёткой на глазах всех этих людишек. Должен был подойти к ней в последний раз. Горло сдавило изнутри, и он сглотнул. Поттера здесь не было. Гарри же и так натерпелся, ему такой стресс ни к чему. Драко кинул взгляд на мать, что поджала губы, наткнувшись на глаза сына. Он смотрел на все эти лица, ожидающие чего-то от него, и чувствовал себя беспомощным перед самим собой. Казалось, его ноги вросли в землю. Он просто не мог этого сделать. Нет. Не мог. Возможно, потом он пожалеет об этом, пожалеет о том, что не простился с ней, но сейчас... Сейчас он не находил в себе сил даже подойти к гробу ближе, взглянуть в закрытые глаза мёртвой волшебницы, убитой шальной Авадой. Если честно, он никогда не думал, что это будет она. Драко не ожидал её смерти. Белла сама могла убить сотни, и к этому он относился спокойнее, чем к трупу в нескольких метрах от себя. Истина в том, что истины нет, не так ли? По сути, мы все однажды точно окажемся на кладбище, и это единственная вещь, которую Драко мог точно сказать, не усомнившись в собственных словах. Его тело когда-то будет разлагаться, а живые существа, рождённые для того, чтобы обгладывать его кости, будут исполнять свой долг, дабы потом самим сдохнуть. Остальное – выдумки. Драко сделал один шаг вперёд. Всего один, а сердце будто уже не принадлежало ему. Один шаг, и он снова замер, словно перед ним выросла невидимая стена. Он должен был отыграть эту роль перед публикой. Но как? Как строить скорбное личико, когда тебя тошнит от выражения их лиц, от смрадного запаха смерти? Как, если ты ищешь в толпе не мамочку с папочкой, а чертового Тома Риддла, но натыкаешься лишь на родителей? Если тебе хочется просто исчезнуть на время? Драко вздрогнул, ощутив прикосновение к плечу, и моргнул. – Пусти скупую слезу и уходи, – прошипел крестный и растворился в толпе. Драко нахмурился было, но потом понял, что Снейп увидел его замешательство и, по сути, был прав. Пустить слезу на публику и уйти будет лучше, чем просто трусливо убежать, как ему хотелось сделать секунду назад. Хотя это в любом случае можно считать трусливым побегом. Драко всхлипнул, увидев, как поморщился отец, и ушёл. Руки тряслись, в глазах стояла влага, а в голове билась отчаянная мысль о том, что Риддл был где-то там. Он был там, но Драко не смог найти его... Возможно, потому что смотрел на белое лицо тёти Беллы. Возможно, потому что он всё же кого-то любил. Возможно, потому что не хотел найти его.

***

Драко не смог подавить в себе желание спрятаться там, где навряд ли кто-то будет искать. Ему нужно было побыть в тишине и покое... И пусть весь мир идёт нахер. Он не знал, почему оказался именно в подвалах Мэнора, не знал, потому что не успел поймать тот миг, когда его сознание решило, что это лучшее место в поместье, где тихо, темно, сыро и пусто. Он правда не знал, какой областью мозга думал, когда спустился туда. Ему казалось, будто он не контролировал свое тело, просто шёл, куда оно вело и всё. Драко был дизориентирован первые несколько минут, пока зрение не начало привыкать к темноте. Тьма обволакивала тело своей густой субстанцией, словно одеяло, закутывало в уютный кокон звенящей тишины и приятной прохлады. Здесь не было июльского тепла... Здесь был мрак. И он показался Драко привычным, таким родным и близким, что он наконец смог выдохнуть спокойно. Драко вслушивался в свое дыхание и спокойствие разливалось по телу вместе с осознанием того, что Беллатрикс мертва. Это то, что никто не в силах изменить. Сириус тоже погиб, но этого мужчину Драко практически не знал. Наверное, и не хотел знать. Он шёл вдоль коридорчика между решетками камер и думал о том, что сам себе кажется странным. Его швыряло от одного к другому, и он, как маленький мальчик, рыдал и звал на помощь того единственного живого существа, чьё присутствие и участие ощущал. Это настолько иррационально, насколько вообще могло быть, потому что, если рассуждать чисто логически, именно Риддл – плод его воображения. Однако по всем ощущениям выходило так, что весь мир, кроме него, – масштабная галлюцинация, в которой он тонет, захлебываясь тиной. Этот мир давил на него хуже, чем хватка Риддла на шее. Драко шёл вглубь, даже не замечая этого. Его шаги эхом отдавались в тишине, но он не слышал. Его мысли затягивали его в пучину, трясину из снов и иллюзий, где он не мог расставить всё по полочкам, не мог отличить одно от другого и скидывал всё в огромную кучу, смердящую войной и безумием. Никто не знал, чем всё закончится. И закончится ли вообще. Было страшно думать об этом, потому что Драко подозревал, что счастливого конца в его истории не будет. Не в этом промежутке времени, где властвует революция. Тут его раздавят, как жука и не заметят, потому что он слабак и трус, а таких тут не любят. Да, он слабак и трус – это всё, что видят окружающие в нем, и Драко знал это. Он всегда бежал, и даже те слова крестного на похоронах подтверждают то, что никто не видит в нем волшебника, способного на что-то, кроме страха и бегства от проблем. Всем плевать, что таится под твоей черепной коробкой в темноте, не так ли? Быть может, Драко было обидно, самую малость обидно за себя, за то, что его вечно швыряли в дерьмо своими приказами, требующими немедленного исполнения, словно он годился только на то, что бы быть мальчиком на побегушках. Конечно, он научился давать отпор, дерзить и ухмыляться, посылать нахер и уходить в закат, но где-то внутри он ещё помнил, как прогибался под других, под отца, как его строгий взгляд ломал его спину, навешивая на плечи тяжесть фамилии Малфой. И Драко понимал Тёмного Лорда, как никто другой, в его нежелании быть Томом Риддлом. Потому что это даже не его имя. Это имя его отца. И имя Драко Люциус Малфой на две трети не принадлежит самому Драко, потому что оно – Люциуса Малфоя. Это будет похуже клейма, похуже принадлежности Волан-де-Морту. Это словно ты не достоин собственного имени, не достоин быть отдельной личностью. И Драко не знал, хотел ли он быть достойным всего этого... Потому что достоинство не имеет значения так же, как и честь, потому что это все напускное, на публику, ради оправдания своих глупых поступков. Ради гордости в чьих-то глазах, а не для себя самого. Наверное, он злился на отца. Злился, но почему-то испытывал к нему жалость. Драко было жаль Люциуса, потому что тот сам не знал любви отца. Это замкнутый круг, по которому они петляли из поколения в поколение, не умея найти касательную к окружности, по которой можно было выбраться на поверхность. А Драко застрял в чёртовой точке. Точке, называемой разрывом. Там, где нет ничего, где значения не существует, и он падал и падал, падал и падал... Лицо вдруг опалило холодом, спускающимся вниз, на плечи, и морозящим кончики пальцев. Драко охватила дрожь, когда он наткнулся на блестящие в темноте глаза. И ему показалось, что там, за решёткой, стоит тетя Белла и улыбается. В темноте силуэт казался расплывчатым, и Драко зажмурил веки, пытаясь успокоить ускорившееся сердцебиение. Он мысленно досчитал до десяти и вновь открыл глаза. В безумном блеске ему привиделась насмешка. Такая знакомая насмешка... Рука протиснулась между прутьев и призывно поманила пальчиком. В темноте Драко увидел кровожадный оскал, хотя не понимал, как вообще мог видеть хоть что-то. Горячая кровь ударила по мозгам, и Драко повело. Он пошёл к решётке, отчего-то не чувствуя страха, отчего-то набравшись вдруг смелости перед собственной галлюцинацией. Наверное, привык. Мышцы словно атрофировались, так что он не чувствовал, как шагал, как передвигал конечности – лишь видел. Когда он оказался в зоне досягаемости, его притянули вплотную к решётке за галстук так резко и сильно, что он едва не въехал челюстью в металлическую дверь камеры. Чужие тёмные глаза оказались так близко, что дыхание перехватило, а пальцы сами собой вцепились в прутья решётки мёртвой хваткой. Кровь зашумела в ушах. Снова. Риддл почти касался его губ своими, и Драко ощущал мурашки от его несуществующего дыхания, от эфемерного, целомудренного поцелуя, оставленного будто бы случайно, будто бы в награду за смелость, будто бы это действительно, реально. Драко боялся закрыть глаза, боялся упустить момент этой сказки даже тогда, когда позади увидел чёрный силуэт, подвешенный под потолком. Петля на шее не была видна, но он знал, что она там есть, потому что шея была вывернута под неестественным углом, с каким не живут. – Не включай свет, Драко, – почти нежный шёпот заставил парня вздрогнуть, и ладонь на щеке выбила из головы мысли, словно пешки с шахматной доски. Большой палец обогнул нижнюю губу, и рука спустилась ниже, огладила линию челюсти, и Драко резко вдохнул, когда глаза поймали глаза, когда голодный блеск на фоне чёрной радужки отразился в нём волной ледяного, обжигающего свободного падения, когда не чувствуешь точки опоры, когда летишь вниз, но уже не страшно. Он готов был упасть, даже если его никто не поймает. Толчок в грудь стал неожиданным, потому выбил весь воздух из лёгких. Колени подогнулись, и Драко упал на каменный пол, ударившись локтем. В голове загудело, когда он резко, рефлекторно вскочил, не отдавая себе отчёта в своих действиях. Неистовая слабость заставляла все плыть и кружиться перед глазами, и Драко поджал губы, ощущая металлический привкус, оставленный мимолетным поцелуем - касанием. Послышался хмык, и Драко поднял глаза, натыкаясь на жёсткую, ироничную усмешку. Страх окатил всё его существо, когда он понял, кто висит позади, чьё тело неподвижно замерло навеки с петлёй на глотке. Он приложил руку ко рту, подавив собственный крик, а красивое лицо продолжало криво ухмыляться, скаля зубы, пока труп позади силуэта смотрел остекленевшими глазами в пустоту. Драко снова не мог дышать, и от страха он не слышал ничего, кроме звона в ушах. Кажется, он вжался в стену напротив камеры, но не ощущал холода каменной стены. Ноги казались ватными, и он впервые действительно понимал, что ему, сука, страшно. Там, на толстой верёвке, висел Том Риддл, пока он же стоял у решётки с окровавленными губами, и в темноте это выглядело жутко, это выглядело настолько страшно, что горячие слезы текли по щекам, обжигая щеки. – Ему не нравится, когда на него смотрят, – уже знакомая фраза повисла в ледяном воздухе, и Драко хотелось выть от беспомощности. Мир словно застыл. Он казался сюрреалистичной картиной с Риддлом в главной роли. И Драко думал, что больше никогда не увидит его. Просто не сможет смотреть в его глаза, не вспоминая остекленевший взгляд и бескровные губы на контрасте с алым оскалом. – Беги, солнышко, – хриплый шёпот пронзил Драко волной дикого ужаса, и он действительно побежал, сорвался с места, ощущая как рвуться мышцы, как в кровь хлынула убойная доза адреналина. Он бежал, задыхаясь эмоциями, страхом, задыхаясь слезами и собственными вдохами. Драко даже не заметил, как оказался на улице, не заметил, как направился в сторону сада, где росли любымые цветы Нарциссы. Его лихорадило... Как обычно. Так много трупов. Так много крови. Тёплый воздух накрывал холодную кожу и словно бы даже охлаждался, прикоснувшись к ней. Драко замедлился, когда понял, что похороны ещё не закончены, хотя они не должны были так затягиваться. Однако в саду вроде никого не было. Он не слышал голосов, но чувствовал, будто кто-то есть здесь, на территории Малфой-мэнора. Слёзы высохли, и кожу на лице словно стянуло, но ему было плевать. Он вышел к фонтану, чтобы умыться, чтобы привести себя в чувство, и наткнулся на изучающий взгляд. И снова замер. Драко думал, что его нервная система точно откажет ему к концу дня. Он вообще удивлялся возможности хоть как-то реагировать на внешний мир. Ему казалось, что его мозг должен был сдаться ещё до Рождества. Риддл стоял у фонтана и смотрел прямо на него так, будто всё знал, будто был там, в подвале, вместе с ним. Смотрел так, словно они вынашивали общую тайну, общий секрет, о котором нельзя говорить. Том прищурил один глаз, и Драко даже не мог сказать какой – он забыл, где право, а где лево. Он вообще всё забыл. Он помнил лишь оскал, кровь и труп на верёвке под потолком. В темноте. Риддл кинул взгляд на небо, ухмыльнулся чему-то своему, пока Драко просто пялился на него, словно увидел Бога своими глазами. Драко понимал, что эта небрежно-пафосная сценка разыгрывается для него, для единственного зрителя в зале; что эти хищно-изящные шаги, телодвижения и прямой взгляд – все для него. Потому что его раскусили. Раскусили и хотели поиграть. Потому что видели страх, видели желание играть. Видели кайф от цепи на шее. Видели удовольствие от беспощадного напора. Запретный плод никогда не был сладок на вкус, он горчил на языке, но его так хотелось вкусить, просто потому что красив, потому что сочен на вид и привлекателен, потому что не хватает смелости признаться себе, что хочешь. Риддл подошёл аккуратно, будто бы даже осторожно, но всё равно как-то дико. Драко представлял, насколько отстойно выглядел сейчас, но ему было плевать, потому что страх всё ещё отравлял своим ядом внутренности. Потому что эти глаза он видел мёртвыми, неживыми, стеклянными. И не верил, что этот Риддл реален. Он был здесь, и Драко ощущал его магию. Но он уже не верил в её существование. Он сомневался во всем, что видел и чувствовал. Теперь точно. – Мой папочка теперь свободен, – словно невзначай обронил Риддл и усмехнулся на непонимающее выражение лица Драко. Малфой был уверен, что его физиономия выдала весь спектр его эмоций, но ничего не мог с этим сделать. Он замер, как столб. Риддл приблизился, и сердце Драко готово было разбить грудную клетку вдребезги. Что происходит? – Соболезную, – горячий шёпот на ухо, словно издевка, отчего Драко едва не вздрогнул, а затем с ноткой сарказма в голосе: – Знаешь, роза была её подарком. Слова, как удар под дых. Голова закружилась от недостатка кислорода, а Драко лихорадочно вспоминал и понимал, что это правда. Не понимал зачем, но правда. У Риддла тогда был день рождения, а Белла вполне могла выкинуть нечто подобное, как подарок своему Лорду. Чёрные лепестки под ногами, лепестки, что были подарком, осыпались той ночью в руке не того человека, которому предназначались. И ведь Риддлу было плевать на её старание угодить. А Драко было плевать, почему он отдал розу ему. Роза по своей сути была ничем, но символом чего-то, чего Драко не понимал. Символом их странного взаимодействия. А Белла была в этом уравнении плюсом, которого больше нет, из-за чего два слагаемых превратились в множители, один из которых равен нулю. Драко точно знал, что знак равенства никогда не сотрётся, он будет условным, видимым, но пустым. Драко не заметил, как Риддл исчез, но когда понял, смог выдохнуть. Казалось, каждая мышца в теле дрожала от напряжения, и он не мог расслабиться, потому что не верил... Просто уже не верил в его реальность. Был ли он здесь сейчас? Правда ли то, что он освободил душу отца? Зачем сказал? Эта игра была слишком сложной, потому что правила были ему неизвестны. Какие-то важные константы хранились в сознании Риддла, как непоколебимые столпы, которые должен был знать и он, Драко, но не знал. А Том пользовался его незнанием, недоумением, веселился за счёт его нервных окончаний. Драко даже подумал, что, возможно, и не было никаких галлюцинации, и это просто Риддл над ним издевался все это время. Однако потом подумал ещё и понял, что он кретин, потому что Лорду сейчас не до всяких сопливых Малфоев. Драко вздрогнул, когда кто-то остановился рядом, отбросив тень на куст каких-то жёлтых цветов, названия которых парень не знал. Он думал, что на пределе. – Надеюсь, ты помнишь, что стало с Регулусом Блэком, – голос Снейпа прозвучал, как обычно, монотонно и строго, но сами слова были предупреждением. Очередным. Драко бы рассмеялся, да не смог. Он помнил братца Сириуса, который пытался разгадать тайну Тёмного Лорда, тайну его могущества и силы. Как итог – он мёртв. Риддл заставил Вальпургу Блэк собственноручно запытать до смерти собственного сына, после чего она сошла с ума и вскоре умерла от разрыва сердца. А всё из-за чего? Из-за того, что мальчишка залез не в свое дело. Именно поэтому Поттер так боялся Волан-де-Морта. Почему Драко тоже не может просто бояться его? Почему ещё больший интерес вызывал тот факт, что Риддл его не убил после ситуации с дневником... Или он пошёл более изощренным путем и решил свести его, Драко, с ума?... Возможно. Сейчас это казалось очень даже оправданным. Сейчас это казалось, блять, реальным и страшным, потому что Риддл сможет довести дело до конца. Или Драко всё же упускал что-то из виду. – О чем вы, профессор? – вышло как-то по-детски из-за малость дрогнувшего голоса. Снейп, кажется, закатил глаза. – Будьте внимательны, мистер Малфой. И ушёл. Почему крестный постоянно пытался его предостеречь? Быть может, ему тоже что-то известно? Драко захотелось кричать. Просто орать и стучать кулаками о землю, но он осел у кромки фонтана, вдруг ощутив слабость и обречённость. Он ничего не понимал. Не знал, потому что больше не верил себе. Он не верил себе и всему миру. И это было сложно.

***

А потом был день рождения Поттера, на который он умудрился пригласить своих друзей и друзей Драко. Это было странно, и у Малфоя ушло много времени, чтобы вспомнить, что его друзья теперь и друзья гриффиндурка. Бледная, словно призрак, Пэнси встретила его звонкой пощечиной и словами: – Ни одного письма, Малфой! – Фамилию она практически выплюнула ему в лицо, пока Драко тщетно пытался понять, что её так вывело из себя. – Даже официально-напыщенных слов поддержки не выцарапал! Что, пергамента на подругу жалко? Забини безразлично пожал плечами, когда он вопросительно вскинул бровь в его сторону. Грейнджер возмущённо сверкала глазами, а Поттер откровенно веселился. Кажется, Драко был единственным, кто был не в курсе. – Только не говори, что ты не знаешь, Драко, – вскинула ладонь Паркинсон, – потому что все знают. Драко моргнул и вздохнул, отмечая, что голова снова начала болеть. – Её отец в Св. Мунго уже больше недели, – выдал Забини так, будто невероятно устал от этих концертов. Что было дальше, Драко плохо запомнил, потому что его ударило по голове осознанием – война началась. Волшебники гибнут, а он только сейчас понял, что его мысли обратились реальностью уже давно, пока он выдирал волосы на голове и плакал в подушку. Белла умерла. Мистер Паркинсон в реабилитации и не факт, что сможет вернуться к жизни. Его отец пропадал днями, а когда возвращался, прикладывался к бутылке и выглядел так, словно собственноручно сколачивал цинковые гробы, словно укладывал волосы мертвецов перед захоронением каждый чёртов час. Его мать стала тенью своего мужа, а он пропустил всё это мимо себя. А потом, уже вечером, Драко хотел отдать Поттеру подарок – часы-артефакт, которые он сделал ещё полтора года назад. Он знал, что Гарри сейчас где-то на первом этаже, и начал заглядывать в залы, проходя через анфилады комнат. Драко не собирался дарить ему их, но почему-то подумал, что, наверное, сам он ими пользоваться не будет. Или просто хотел сделать хоть что-то хорошее... В общем, хотел отдать подарок, но в итоге снова стал свидетелем приватной сцены. У него прям суперспособность такая – натыкаться на всякую романтическую дрянь. Особенно, на этих двоих. Третий глаз, блять. Таким образом, Драко решил, что совершенно точно не видел этих объятий и этого мягкого поцелуя. Он даже поверил в это, потому что как-то горько было наблюдать за ними, зная, что завтра очередная вылазка Пожирателей и неизвестно, все ли вернуться назад. Драко думал, что Снейпа никому задеть не удастся. Если только сам Риддл вдруг решит убить его. А вот Люциуса... За отца он бы так не ручался. Лорд Малфой был Лордом Малфоем, а не воякой. Подарок Драко оставил у двери в комнату Поттера. Он так и не заснул той ночью, вспоминая бледное, осунувшееся лицо подруги, красные глаза "брата" и морщинки в уголках глаз Нарциссы. Он вспоминал все те разы, когда встречал отца и как-то отстранённо отмечал хромоту. Очевидно, трость теперь не просто аксессуар. И всё это навалилось на него, заставляя глаза слезиться снова и снова. А в углу комнаты ему виделся силуэт, подвешенный на верёвке под потолком. Силуэт, глаза которого больше не светились их общим безумием. Силуэт, в котором он видел их обоих. Где-то была допущена ошибка, и Драко подозревал, что Риддл знал, где именно. Драко нужно было включить свет, чтобы понять... Но ему сказали, что ему не нравится, когда на него смотрят. А Драко боялся увидеть то, к чему был не готов.