Птичий рай

Холод кафеля обжёг линию позвоночника,выглядывающего из прорезей больничной рубашки, когда её спина наткнулась на ожидаемое, но неприятное препятствие в виде стены. Её загнали в угол, даже не прилагая особых усилий. Было бы обидно, если бы игла страха не прошивала позвоночник насквозь ледяной дрожью. Две пары глаз следили неотрывно за тем, как её дрожащая рука выставила перед собой недовольно скрипнувшую стойку. В жалком защитном жесте, от которого у самой защипало в глазах, но это давало хоть какую-то призрачную надежду на то, что можно дать отпор. Непонятные существа успокаивающе произносили что-то на непонятном ей языке, делая жесты, призывающие поверить в миролюбивость их действий. И — что заставляло прижаться к стенке сильнее — неминуемо приближаясь ближе и ближе. Рослый мужчина в белом халате переглянулся с уже знакомой ей медсестрой. Той самой, с непонятными жабрами на шее, которые были абсолютно реальны: она уже успела удостовериться, бегая взглядом от одного лица к другому. Выглядели они как обычные люди, только вот накладные кошачьи ушки на голове у старшего на вид мужчины не вязались в её глазах с образом врача. Впрочем, те быстро навострились — как живые! — стоило ей попятиться в сторону зеркала, когда они попытались сократить дистанцию ещё сильнее. Коленки спаслись от неуклюжей встречи с плиткой пола только потому, что левая рука всё ещё мёртвой хваткой цеплялась за металлический стержень стойки. В висках запульсировала кровь, а комната перед глазами начала танцевать в ритме вальса. Интерес здешних… существ, слишком похожих на людей, сейчас стягивал её желудок в тугой узел даже больше, чем отсутствие адекватного ответа на вопрос: «Почему она всё ещё жива?». Нужно было как-то действовать — трясущиеся поджилки слабели с каждой секундой (а сломанная нога только мешала) и могли только отступать в тупик, к стене позади. — Не приближайтесь! Отойдите от меня! — наконец обрела способность говорить, и поморщилась от звучания хриплого, незнакомого ей голоса. В горле было сухо, а связки не слушались, будучи словно бы задубевшими от долгого молчания. Выдернув из зафиксированного катетера трубочку, она понадеялась найти защиту в иголке. Вместо этого из пустого отверстия лениво вылились капли раствора: то ли из-за общей суматохи, то ли из-за свалки мыслей в голове, но она совершенно запамятовала, что иглы всегда снимают перед тем, как вставить конец системы в катетер. Дурная, дурная голова! И как она только умудрилась закончить медицинский с такими-то проколами? На лицах окружающих выразилось иное, чем у неё, смятение. Она хорошо помнила этот взгляд: так ты убеждаешь психически нездорового пациента принять таблетки, уверяя, что после них станет легче. Зубы свело от злобы: она не была психом. Может быть, только самую малость, потому что видела то, что не поддавалось никаким законам логики, но психически нездоровой в полном смысле этого слова не была. Мужчина что-то прошептал своей коллеге, не отрывая от неё взгляда, но опять же — на непонятном ей языке. Похоже было то ли на корейский, то ли на китайский — она не была уверена: они всё ещё решительно нависали над ней пугающими тенями, но уже с поднятыми над головой руками. Это немного, но придало уверенности. Вот бы убрать эту головную боль и сосущую, парализующую пустоту в сознании из-за паники, а там уже придёт решение. Внутренне содрогаясь от страха, она заставила себя выдохнуть напряжение, сжать покрепче дрожащие пальцы и собрать остатки здравых мыслей, чтобы начать думать, как выбраться из этой ситуации. Раз не поняли на её родном языке, — а теперь, задышав глубже и приглядевшись к нежданным гостям, она поняла, что черты лиц наступающих действительно напоминали азиатские — то все надежды оставались на английский. Если это, конечно, не какие-нибудь инопланетяне, которые зачем-то воскресили её в чужом теле и привезли её на другую планету ради экспериментов. Мозг отказывался даже попытаться принять во внимание такую возможность, потому что сама мысль была за гранью понимания. Как и факт её воскрешения. — Стоп! Отойдите! В глазах медсестры мелькнуло понимание, и она громко что-то сказала на своём языке, после чего они с мужчиной начали пятиться к выходу. С высоко поднятыми руками, они смотрели на неё с тревогой, и это нервировало и коробило одновременно. Ей не хотелось верить в их альтруизм, который свойственен врачам, даже если все их действия указывали на это. Потому что как иначе объяснить всё происходящее? Почему тогда она здесь? Наконец эти нелюди вышли за пределы ванной, всё так же не сводя с неё внимательных взглядов. Сверх мигрени на голову навалилось осознание того, что они не уйдут просто так. И это вполне мог быть единственный шанс на то, чтобы получить ответы на бесчисленное количество вопросов. Она сделала ещё один глубокий вдох, как перед погружением в толщу воды, спина её выпрямилась, плечи расправились, а сама она опёрлась о штатив и дохромала до выхода из ванной, указывая двойке медперсонала отойти кивком головы. Место у окна показалось самым безопасным, так что она приготовилась к наступлению. Чтобы позорно не выказать свой страх, она нахмурила брови и поджала губы, придавая себе грозный вид. Раньше это работало безотказно. Только раньше и она выглядела иначе. — Почему я здесь? Я же умерла! — прокаркала она на английском, обращаясь к медсестре, задавая вопросы в том же хаотичном порядке, в каком они возникали в голове: — Почему я в этом теле?! Что вы натворили со мной?! Кто вы, мать вашу, такие?! Жабры на шее девушки вновь смешно зашевелились, и это напомнило, как в детстве она могла часами наблюдать за рыбками в аквариуме лучшего друга. Спазм скрутил желудок, и она помотала головой, надеясь так свернуть в сторону подальше от острых шипов памяти. — Кубояши-сан, вы в порядке. Вы живёте и в безопасности. Всё хорошо, — с сильным акцентом сказала женщина, стараясь убаюкать её панику, едва изъясняясь на английском. «Это-то меня и волнует. Нет тут ничего хорошего», — раздражённо подумала она, не обратив внимания на первую часть речи медсестры. — Отвечай на вопросы! Где я? Кто вы такие? И почему я сейчас вообще разговариваю с вами, а не кормлю рыб на дне моря?! Её собеседница вздрогнула, когда она закашлялась из-за того, что невольно подняла голос. Мужчина осторожно двинулся вперёд, на что она предупредительно вскинула свободную руку и скользнула ближе к оконной ручке, визуально прикидывая расстояние между ней и тонким слоем снега на земле. Его едва, но хватило бы на то, чтобы на следующее утро все газеты обмусоливали самоубийство в больнице. Если в этом месте существуют газеты и это на самом деле больница. «И если это не морок разбушевавшейся фантазии», — подсказал внутренний голос, от которого ей пришлось отмахнуться в спешке и панике. — Отвечай, — просипела она, сжигая взглядом медсестру. Сейчас было бы неплохо насладиться глотком воды, но ответы были важнее. Прервала её истерику внезапно появившаяся на сцене погорелого театра женщина. Нет, не так — Женщина. Одним своим присутствием она заставила рот беззвучно захлопнуться, а подступающие истеричные слёзы — испариться. Под сканирующим взглядом ониксовых глаз колючая дрожь пробрала с головы до ног и захотелось мгновенно уменьшиться до размеров пылинки. Пряди аккуратного каре едва колыхнулись вслед за поворотом длинной шеи женщины, когда та обратилась к вытянувшейся в струнку медсестре. Глубокий голос новой гостьи не выдал никаких эмоций, кроме разве что лёгкого удовлетворения. Пришлось использовать всю силу воли, чтобы не съёжиться постыдно под взглядом тёмных глаз, когда новое лицо закончило короткий диалог. В комнате будто бы даже температура упала на несколько градусов, отчего волоски на руках встали дыбом. — Значит сейчас ты разговариваешь. Хорошо. У женщины не было выраженного акцента при изъяснении на английском, как у медсестры, однако это всё равно навело на мысль: «Быть может, течение принесло её случайным образом в Китай и её спасли?». Но она мигом испарилась под влиянием доводов рассудка: она помнила предсмертную агонию. После такой ничего не должно быть. — Как ты себя чувствуешь? Учитывая, что она планировала чувствовать себя никак, на удивление самочувствие было паршивым. Но говорить о своей слабости этой женщине не хотелось. — Нормально, — на автомате она ответила, после чего нахмурилась: почему никто не отвечает на её вопросы, но при этом требует ответа с неё. — Где… — Что ты помнишь? — беспардонно перебила собеседница, кивком головы отпустив притихший медперсонал. Те испарились моментально, оставив только их и гнетущее напряжение в комнате. Не будь её нога сломанной, она бы сложила руки на груди, выказав своё недовольство. К сожалению, ей оставалось пользоваться только недовольным взглядом сощуренных глаз и резкими словами, раз уж ей — спасибо большое, конечно, — не заклеили рот. — Где я? И кто вы? Как я здесь оказалась, чёрт вас возьми?! Судя по виду женщины, та едва сдерживала себя от того, чтобы не закатить глаза. — Кубояши, ты как всегда в своём духе. И снова это слово. «Кубояши». Это что-то вроде слова-паразита в их языке? Коротко одёрнув лацкан чёрного пиджака, женщина поправила часы на запястье, быстро взглянув на экран. От туфлей на небольшом каблуке до идеально подкрашенных корней волос исходила аура абсолютной власти и диктаторства. Если бы ранее ей не приходилось встречать подобных людей, она подозревала, что ей не хватило бы смелости говорить с этой властной женщиной на равных. Или хотя бы попытаться говорить на равных. — Меня зовут Тсукаса Мэй. Ты находишься в больнице в Сидзуоке после того, как оказалась жертвой террористического акта в поезде. По своей глупости ты пыталась спасти беременную женщину и в итоге попала в такую ситуацию. Тсукаса дала ей несколько мгновений на то, чтобы она, уставившись на собеседницу огромными глазами, собрала мысли. Только вот те разлетелись, как стайка испуганных воробьёв при виде дворового кота. Невозможно. Нереально. Не с ней. Но реальность отвесила отрезвляющую пощёчину в виде мелькнувшего хищного оскала Тсукасы. Анализировать и это действие — сил не было. — И она выжила? — внезапно проявился неясный даже ей интерес. — Кто? — удивилась Тсукаса. — Беременная женщина. Тсукаса по-птичьи склонила голову к плечу, рассматривая нечто на её лице: — Нет. Но её ребёнку ты жизнь спасла, поздравляю. Не спасла, разумеется. На что она рассчитывала? Она никого не может спасти. Нет, подождите. Это не её тело. Не она была в поезде, значит, и не она допустила смерть той женщины. Она не станет брать на душу ещё и этот грех, пусть хоть цепи совести внутри неё бренчали с осуждением, стягиваясь всё туже. — Теперь, — собеседница указала ей на больничную койку, а сама взяла себе стул, — расскажи мне, что помнишь. На пару секунд она замялась, но решила присесть, так как гипс не предполагал удобств при нахождении тела в вертикальном положении. А грядущий разговор, чувствовалось, выбьет из-под ног землю ещё не раз. Взгляд вновь зацепился за маленькие ладони, когда она позволила стойке заскользить колёсиками по плитке. Не её пальцы, которые нынче безукоризненно подчинялись её воле, сжались в кулаки. «Не говори ей, — шептал едва слышно внутренний голос. — Весь её вид кричит о том, что ей нельзя верить. Не рассказывай всего». Под пальцами смялась ткань простыни, когда она заговорила, не поднимая головы: — Я умерла. Вроде как. — Что было до этого? Я уже сказала, что ты была в поезде, так? Так куда ты направлялась? Что ты помнишь о себе? О мире? Нетерпение в глубоком голосе Тсукасы не услышал бы только глухой, и это заставило упрямо вскинуть подбородок. — Я не помню, ладно? Не знаю ничего, кроме того, что я не должна быть здесь. Тонкие брови собеседницы приподнялись в неверии, но ей было плевать. Настал её черёд получать ответы. — Я ведь умерла, так? Вы не говорите, что я сумасшедшая, не отрицаете, что я умерла. Так каким образом я сижу здесь и разговариваю с вами? Вы какая-то секретная организация, которая зачем-то воскресила меня? На этот раз уголок рта Тсукасы дёрнулся в издевательской усмешке, которую она даже не посчитала нужным скрыть. — Ты всегда была такой выдумщицей, Кубояши, но сейчас прямо-таки бьёшь все рекорды. Захотелось впиться ногтями в это немолодое лицо и расцарапать его до чернеющих гематом. Вместо этого получилось только крепче вцепиться в простынь и проглотить комок возмущений. — У тебя способность такая. Называется квирк Бессмертия: ты умираешь, а через неделю-другую возвращаешься. Подозреваю, ты не сможешь умереть насильственной или любой другой смертью, кроме как от старения, потому что твоя регенерация тебе не позволит. Хотя это не точно, потому что мои учёные так и не сошлись во мнениях по поводу механизма действия твоей способности. Взять хотя бы твою сломанную ногу: на неё ведь не распространилась твоя способность, хотя смертельную рану она залатала. Разумеется, как и у любой другой причуды, существуют побочные эффекты. В твоём случае — потеря памяти, как ты стремишься всех убедить. Чушь. Бред и бессмыслица. Бессмертие?! Такого попросту не может быть в её мире! Наверняка это наглая попытка обмануть её с целью промыть мозги и воспользоваться после. — Не думай, что у меня есть время скармливать тебе ложь. Ты можешь мне не верить, но так лишь время потеряешь. И не делай резких движений, — выдала все свои морщинки вокруг глаз Тсукаса, выказав раздражение, прочитав всё на её лице. А она и не заметила что неверяще мотала головой, пока издевательские чёрные мушки на фоне белья перед глазами не начали складываться в причудливый узор. Попытки выбросить слова Тсукасы из памяти не увенчались успехом: мысли скрутились вокруг слова, по-странному знакомо царапнувшего слух. — Квирки? Что это значит, чёрт возьми? — жалобно просипела она, кусая губу. Непривычно мало кожи для привычного ей жеста вновь заставило передёрнуть плечами. Слева послышался длинный выдох и мерзкий звук проехавшихся по полу ножек стула. Она моментально вскинулась: пусть пытается пичкать её обманом — так просто с ней этот фокус не пройдёт. Сейчас её голова придёт в порядок, и она разберётся со всем. Или перестанет видеть и слышать чушь и очнётся, заслушиваясь шелестом прибоя. Наверное. — Почти у всех людей есть суперспособности — квирки. Некоторые люди используют их, становясь героями, если причуда позволяет. Всемогущий, Старатель, Ястреб — самые известные в стране Про-герои, — Тсукаса сделала паузу, впившись в неё тёмным взглядом. — Впрочем, не все стремятся стать героями, даже если у человека имеется хороший квирк. В воздухе витала недосказанность в словах Тсукасы, хотя это не волновало так, как должно было. Хотелось бы завопить во всю глотку, протестовать против якобы существующей реальности, которая теперь точно казалась знакомой. Но изо рта смог вылететь только один звук, отдалённо напоминающий сдавленное мяуканье, и больше ничего. Пустота. Земля вновь уходила из-под ног, резко и бесповоротно. Слова Тсукасы вливались шипящими, беспощадными волнами в уши, проникая дальше в мозг и разъедая мягкие ткани. Их вес тянул на дно лучше утяжелителей, некогда обвивавших смертельными объятиями тонкие щиколотки. Всемогущий, Старатель, квирки… Она слышала это когда-то. И видела тоже — вовремя подкинула нужные картинки память. Только вот всё это было лишь частью жарких летних вечеров с лучшей подругой на съёмной квартире, где на экране ноутбука мелькали картинки ненастоящего мира. Выдуманного и не имеющего с её смертью ничего общего. Не должного иметь. Нет. Невозможно. С ней игрались, как кошки с мышкой, пытаясь заманить в ловушку, но она не позволит им этого, пусть полотно реальности уже надрывно трещало. «Жабры у медсестры», — вспомнила она. Кошачьи уши у другого, её смерть. Рассказ Тсукасы. Одно за другим доказательства возможной правды стягивали туже петлю на шее. — Сейчас тебя осмотрят врачи, а после мы ещё поговорим и посмотрим, что ты помнишь, Кубояши Хитоми, — как сквозь вату услышала она голос Тсукасы. Метал стойки оказался под рукой раньше, чем она успела кинуть: — Я… Мне нужно отойти. И не ожидала никакого ответа, который всё-таки прилетел в спину: — Кубояши. Дыши. «Всенепременно», — задыхалась она, пытаясь найти защёлку на двери в ванной комнате и не находя искомую. Лишили личного пространства даже здесь, отчего клацнули плотно сомкнувшиеся челюсти. Раскрасневшиеся от гнева щёки защипало, и она выкрутила дрожащими пальцами вентиль крана с холодной водой до упора. Вода шумно переливалась в её ладонях через край, оставляя брызги на кафеле каждый раз, как зачерпывала её, но она не могла остановиться. Сейчас вода казалась напитком богов, что спас её от казавшегося близким обезвоживания. И вода единственная пыталась заглушить её мысли, давившие своей кавалькадой. Фаянс раковины под ногтями противно заскрипел, сопротивляясь напору, когда её шатающаяся фигура опёрлась на него всем весом. Рваный вдох. Темнота начала свой причудливый танец в углах её полей зрения. Кто эта девушка в отражении? Где та, кому принадлежат эти впалые щёки и тонкая линия губ? Вдох. Вдох. Ещё один короткий вдох. Тени сгущались, уводя и её сознание в пляс. Как она здесь оказалась? Это бред? Это то, что называют жизнью после смерти? Или это только галлюцинация её умирающего разума, цепляющегося за жизнь и знакомые картинки? Вдох. Вдох. Мрак перекрыл изображение перепуганной бледной девчонки в зеркале. Почему она просто не может прекратить существовать? *** Кубояши Хитоми. Имя распадалось пеплом на кончике языка и горчило на его корне, оседая серой гнилью где-то в желудке. Слишком непривычное, слишком громоздкое. Не её. Ей к нему не привыкать, конечно, но имя девчонки, с которым обращались к ней, хлёстко било по ушам. Одним простым напоминанием: «Не твоя жизнь, обманщица». Они с Кубояши были похожи в некоторых вещах. Со слов Тсукасы, в правдивости которых она всё ещё сомневалась, но за не имением другого источника информации оставалось довольствоваться малым. Они обе были студентками медицинского. Обе всё ещё молоды (хотя ей не так давно исполнилось двадцать пять, а Хитоми было только двадцать). И они обе умирали. Если она думала, что более чем выполнила план по своим смертям, то девчонка здесь её обогнала и перегнала. Тсукаса не стала вдаваться в подробности, но статистика ей и не была нужна. Она не хотела симпатизировать той, в чьём теле теперь паразитировала. Помимо невероятного факта воскрешения в чужом теле, беспокоило само место перерождения. Япония, в которой она никогда не была. Про Сидзуоку вообще впервые слышала, хотя не это было главной причиной для беспокойства. Вселенная аниме, название которого она даже не помнила и сюжет которого помнила крайне смутно, действительно реальна, или кто-то просто профессионально надувал её? Верить Тсукасе на слово не хотелось, поэтому она осторожно опросила врачей, которые проводили её осмотр. Те, слава богу, внешне не имели никаких дефектов, как первые её посетители после пробуждения, поэтому опрос она проводила без дрожи во всё ещё хрипящем голосе. Все, как один, придерживались байки госпожи змеюки, но это вовсе не означало, что им попросту не заплатили или не угрожали. Хотя она добавила пару баллов медработникам за то, что они накормили её лёгкой похлёбкой и желе. А даже если это правда, и она каким-то невообразимым образом оказалась в мире, совершенно чуждом ей… От одной только мысли, что это могло оказаться реальностью, в жилах стыла кровь и стекленел взгляд, намертво прикованный к позолоченным полуденным солнцем шпилям высотного здания вдалеке. Только недавно окружённая людьми и пищащими аппаратами МРТ и ЭКГ, она наконец отпустила на свободу свои мысли. Она рассчитывала на покой, когда прекратила бессмысленную борьбу с водой. На ад, в конце концов, на бесконечную, холодную пустоту — никак не на то, что ей придётся снова жить, — жить! — так ещё и в чужом теле. Не на очередное преодоление себя, вдобавок к новому миру, языку, людям. Не к неладному квирку. Само слово «квирк» скрипучим звуком рикошетило о зубы, будто сопротивляясь произношению иноземного вторженца. Кто-то сверху, если и существовал, то явно любил посмеяться над ней, не имея и капли жалости. Это было слишком жестоко: не дать ей даже возможности попытаться уйти из жизни, оборвав все пути к отступлению. Даже если она попытается, то ей придётся проходить по новой круги забвения. Мысль, как молния, пронзила на секунду: ведь не факт, что она не может выбраться отсюда. Слабая надежда заставила отмереть и привычно сощурить глаза, мысленно прикидывая расстояние между её окном и асфальтом. Недостаточно высоко, однако в подобном отчаянии сгодилось бы и это. Зубы мучили внутреннюю сторону щёк, когда подсознание вырисовывало кроваво-красные картинки и снующих туда-сюда людей с носилками, лопатами и тряпками. Жаль, что нет варианта получше, хотя красное на белом смотрелось бы ужасающе красиво. Пятнадцать метров между ней и возможным исполнением её мечты. Если верить в слова о том, что это уже не первый раз «перерождения» этого тела, когда оно теряет память, то есть и вероятность того, что её личность, душу, сознание — что бы там ни было — выкинет из него, стоит ей лишь… умереть. Простое, но логичное умозаключение заставило загореться глаза надеждой. Скорее всего, это тело стало просто проходным двором для бедных душ, которые умирали когда-то в своих мирах и теперь пользовались своим вторым шансом. Только вот она не жаждала им воспользоваться. Одеревеневшие пальцы уже смыкались на гладкой ручке окна. А теперь ей нужно умереть для того, чтобы вернуться в свой мир и закончить свой путь там. Или умереть окончательно в этом месте. Да, звучало вполне логично. Всего-то пятнадцать метров. Они не сравнятся со ста метрами отвесной скалы и скалящимися волнами внизу. Нужно всего-то перетерпеть боль, которой, возможно, и не будет. Это ведь всё ещё может быть миром её фантазии. Изо рта невольно вырвался нервный смешок: нет, если это шутки её подсознания, то боль она почувствует даже большую, чем тогда, когда захлёбывалась морской пеной. Уж она-то себя не пощадит. Но страха не было. Предсмертная агония, в конце концов, не самое страшное и болезненное, что может случиться в жизни. Есть вещи и похуже. — Если хочешь усложнить работу дворникам, медперсоналу и мне, то дерзай. Прыгай. Окно не успело открыться даже на десяток сантиметров, как по палате разнёсся голос Тсукасы. Разумеется. — Доставить неприятности именно вам почему-то кажется мне очень хорошей затеей, — захлопнулась дверца окна вслед за раздражённым передёргиванием плечей. В холодном стекле окна отразилось знакомое до боли в животе выражение неодобрения и неудовольствия на лице у пришедшей женщины, которое почему-то вырвало из неё тихое «Простите». — Врачи говорят, что твои показатели в норме. Тсукаса присела в кресло, вытянув свои длинные ноги. Ей почти захотелось «случайно» проехаться ножками стойки по её ступням, когда она подходила к постели. Одна только смертельная усталость удержала от разжигания конфликта. — Норме? — она выгнула бровь, вспоминая, как её тело решило отдохнуть само по себе в ванной всего несколько часов назад. На виске зрела маленькая шишка, которую она то и дело потирала, тихо млея от шёлка волос — На данный момент с учётом твоей способности — да. По большей части. — Могу я взглянуть на свою карту? — А ты поймёшь там что-нибудь? Туше. Знания японского языка вместе с телом не перешли. Но от этого ком раздражения лишь больше разрастался и мчался на всех парах, чтобы пробить её двери спокойствия. Пока вдруг Тсукаса не потёрла виски и не ссутулилась едва заметно. Впервые за всё это время напоминая человека, а не бездушного, идеально работающего робота. — Я хочу быть откровенна с тобой, Кубояши, — протянула Тсукаса, лениво скидывая туфли, а затем — бомбу без предупреждения: — Я знаю, что ты что-то скрываешь. Даже когда ты была маленькой, ты скрывала что-то за своим молчанием. Каждый раз, когда ты возвращаешься из мёртвых, ты что-то недоговариваешь. Что-то, связанное с твоим квирком. Что-то важное. Томный голос с оттенком усталости стелился тёмным бархатом, призывал сдаться, обещал отпустить все прегрешения. Ониксы гипнотизировали её глаза, тогда как она отвела взгляд на пушистые снежинки за окном. Те опускались быстро и стремительно, в такт её трепещущему сердцу. — Мне нужно узнать, что именно. Возможно, именно поэтому в наших исследованиях относительно твоей способности до сих пор нет прогресса. И я могу заставить тебя рассказать мне, но я готова предложить тебе сделку. Вопрос щекотал гортань, желая вырваться из тисков самоконтроля и попасться на удочку. Но даже расскажи она всё, что последует за этим? Обитые ватой стены и потолок, смирительная рубашка и обед по расписанию? Эксперименты с этим телом, пока от её сознания не останутся одни лишь ошмётки? Оба варианта ей не подходили, а третьего она не видела. Так что приходилось надеяться только на себя, как обычно. — И что же, по-вашему, я могу скрывать? Явно же ничего важного. Я абсолютно чистый лист без воспоминаний, вы сами это сказали ранее. Мне нечего скрывать. Ровно, гладко и с частичкой правды для убедительности. Так-то. Лёгкий зуд негодования Тсукасы ударил едва ли не по каждому позвонку, когда та прошлась своим тяжёлым взглядом по её спине. Плечи жгло от желания выпрямиться, но она растоптала его, упрямо вздёрнув подбородок и смотря в окно. — Ты можешь прикидываться отличной актрисой, когда это тебе нужно, но со мной такой фокус не пройдёт, — гладила против шерсти каждая нота в её голосе, набирая силу: — Видишь ли, мой квирк связан с тем, что я могу определять, когда человек лжёт, а когда — говорит правду. И только за этот разговор ты уже несколько раз солгала. Мысли заиндевели, подёрнулись ледяной плёнкой, но она смогла вытолкнуть из себя насмешливо: — Может, это ваш детектор сбоит? — Не в этой жизни. Так ставят не точку в приговоре. Так загоняют в угол зайца свирепые охотничьи собаки. И она, обхватив плечи тонкими руками, уже чувствовала капающую с длинных клыков слов Тсукасы слюну, отравленную самым страшным ядом. Её отчаяние просачивалось через поры, и собеседница это чувствовала: она насыщалась им, вкушала так жадно, словно оно было лучше амброзии. Ещё немного — и эти же зубы перекусят хребет слишком храброму (или просто глупому?) зайцу, если тот не найдёт выхода. Или не пойдёт на компромисс. — Так и… Что за сделка? Она тяжело сглотнула слюну, но этот звук даже близко не заглушил тень удовлетворения в речи Тсукасы: — Я не пытаюсь копать под тебя в бессмысленных попытках узнать, что именно ты скрываешь, а ты взамен перейдёшь в Программу. Внутри живота будто бы скручивалась пружина, виток за витком в которой звенели напряжение и предупреждение быть осторожной. Практически чёрные глаза собеседницы оставались непроницаемыми для любой эмоции, когда она повернулась всем корпусом к Тсукасе. Больше никаких подсказок не будет — пришло понимание. Никаких поблажек. Зато и она наконец-то узнает, чего эта дьяволица хочет на самом деле. — Что за Программа? Довольная улыбка исказила губы Тсукасы и, странное дело, она впервые подумала о том, как кому-то не идёт быть счастливым. Неприязнь к этой женщине росла в геометрической прогрессии. — Это правительственная организация, которая подготавливает специально обученных бойцов для урегулирования различных конфликтов внутригосударственного и национального уровней и… Двое мужчин в костюмах ввалились в палату, безжалостно оборвав рассказ Тсукасы. Тот, что был повыше и старше своего компаньона, кинул быстрый взгляд на неё, фыркнул и устремился к Тсукасе, говоря быстро и с едва сдерживаемой злостью на японском. Хотя насчёт злости она не была уверена: язык казался ей странным и не поддающимся анализу. Не успела она оправиться от шока разворачивающейся драмы между Тсукасой и мужчиной, как другой нежданный гость встал напротив неё, не давая сбежать как можно дальше из помещения. Дружелюбная улыбка не скрыла любопытный интерес в глазах за очками в роговой оправе. Было приятно видеть что-то помимо снисходительной насмешки Тсукасы, но она вновь почувствовала себя подопытной мышкой, как это было при обследовании. Впрочем, врачей она могла ещё понять: сама была такой же. А вот это что за новый фрукт, и что ему от неё нужно? Тоже захочет записать её в свой кружок по интересам? Неожиданный гость начал дружелюбно говорить что-то на японском, но ей пришлось прервать его: — Прошу прощения, я не понимаю японский язык. Мужчина ненадолго замялся, поправляя очки. — Здравствуй, Хитоми-чан. Я Макото Осаму и… — Хватит называть меня так! — не выдержала она, прервав ломаную речь мужчины на английском. Сжала посильнее кулаки, впиваясь ногтями по самое мясо, прерывисто выдохнула и прикрыла глаза. — Прекратите… Это не я. — Прости, Хито… Кто же ты тогда? Как к тебе обращаться? — растерянно вопрошал вежливый голос. «Хороший вопрос. Так ответь же. Кто ты, мёртвая девочка, застрявшая в теле другой мертвячки?» — Я… Я не знаю. Дыхание сбилось, и ей срочно нужно было отвлечься. Найти повод увести мысли в безопасную сторону. Громкие голоса рядом, к счастью, подбросили достаточную причину для перемены темы. — О чём они спорят? — О тебе. Макото кивком головы спросил разрешения присесть рядом с ней, на что она также ответила кивком. Как говорится, держи друзей близко, а потенциальных врагов ещё ближе. Ей нужно время, чтобы разобраться во всём. И вообще разобраться в том, нужно ли ей вникать в суть проблем. — Тоже будете односложно отвечать? Негромкий хмык со стороны Макото мог бы быть оценён как издевательский, если бы он не поспешил объясниться: — Они спорят о том, что нужно делать с тобой. Видишь ли, Тсукаса хочет, чтобы ты и дальше оставалась, — он остановился и прищёлкнул пальцами в попытках найти верное слово, — под её опекой… — Скорее уж под её каблуком на моём горле, — вырвалось из неё. Она увидела почему-то счастливую улыбку на лице Макото, которую тот поспешил убрать за платком, которым промокнул лоб. Делано кашлянув, он продолжил рассказ так, как будто она не вмешивалась: — Но вот куратор Ястреба сражается за твою свободу. «Ястреба». Она уже слышала это звание от Тсукасы. Вернее, супергеройское имя вроде как. Но причём здесь он и его куратор? И этот человек тут причём? — Ястреб? И как во всём этом замешаны вы? — Ох. Точно, я ведь так до конца не представился: я агент Ястреба. Твоего мужа, — и глядя на её ошарашенное лицо, неуверенно добавил: — Тсукаса тебе ничего не сказала, да? — Мужа?! У неё есть муж?! — Выйдешь за меня? — ласково ворковал голос где-то над макушкой, тогда как длинные пальцы выводили щекочущие узоры на голой коже бедра. — Не в этой жизни, — ухмылялась она. Нет. Стоп. Она указала кровоточащим воспоминаниям на самый тёмный угол и приказала себе сосредоточиться. У неё не было мужа. А вот у Хитоми, вероятно, был. Неожиданный поворот событий, но он не должен быть таковым. Девчонке-то двадцать один скоро будет. Поправка: было бы. Но он назвал имя Ястреба. Птицы? Это тело было замужем за птицей?! Она повторила своё подкорректированное возмущение вслух, на что Макото коротко рассмеялся. — Ну, у него есть крылья, но в остальном он человек. По большей части. Когда не скидывает свои обязанности по части бумажной волокиты на меня. Хоть какая-то частично добрая весть за день. Она, конечно, поняла, что к видоизменённым телам здесь относились совершенно спокойно, но даже знание того, что предшественница этого тела была замужем за человеком с крыльями не могло уложиться в её голове. Неестественность этого мира заставляла её ёжиться каждый раз. — Ну… А где он сам? Напрягшиеся в миг плечи Макото показали, насколько сильно он не хотел затрагивать эту тему. — Видишь ли, Хи… Кхм. Он на чрезвычайно важной миссии. Он никак не может здесь находиться. Только сейчас она обратила внимание на то, что кольца на пальце не было. Никаких колец или следов от них ни на одной руке. Странно, учитывая, что ей только что сказали, что девчонка находилась в браке. Или это у японцев традиция такая — не носить кольца? Только эта теория моментально разрушилась, когда она заметила кольцо на левой руке Макото. — Какой замечательный муж, однако, — с едва сдерживаемой злостью прошипела она. Обида за Хитоми взыграла в бурлящей крови с огромной силой: девчонку подорвали, она прошла через ад, а собственный муж не смог даже приехать к ней — к её телу в данном случае. Чёрт, у него ведь даже крылья имеются! Мог бы высунуть голову из задницы и выделить пару минут на посещение воскресшей жены! Бедная девочка: только двадцать лет исполнилось, а успела влипнуть в несчастливый брак. Впрочем, может, это был брак по расчёту? Макото снял очки и утомлённо потёр переносицу. — Я не прошу тебя простить его, потому что это будет уже касаться лишь вас, но всё-таки прошу понять. Он на чрезвычайно важном задании, и ему нельзя подставлять тебя. Это касается безопасности всего геройского общества, — его глаза проследили за спорящей парочкой, переместившейся ближе к выходу, и вновь устремились к её. — Если бы не Кейго-кун… То есть Ястреб. Если бы не он, то нас бы тут не было. Если бы твоя взволнованная подруга не позвонила твоей матери, а та — Ястребу, который поднял на уши всю Комиссию, то мы бы, вполне вероятно, не успели к тебе. И это плохо кончилось бы для тебя. Ситуация стала лишь запутаннее, но заставила попридержать гнев на короткое время. В конце концов, кто она такая, чтобы судить этого Ястреба, даже несмотря на нежеланное сочувствие к девчонке? — Спасти от чего? Террористы уже успели поработать, если вы не заметили, — она кивком указала на загипсованную ногу. Печальная ухмылка на лице Макото показала ей, что он и в самом деле переживал за неё. Не за неё. За Хитоми, которая умерла в поезде. Нельзя забывать простую истину: этих людей не заботит она, потому что её здесь быть не должно. Она лишь тень, которая исчезнет рано или поздно. — Смерть, к счастью, не то, чего мы страшились. То, что Тсукаса всё ещё лелеет надежды сделать из тебя послушного суперсолдата, гораздо ужаснее. Ястреб убедительно просил своего куратора по Программе не дать ей воспользоваться твоей амнезией и забрать тебя в Правительственную Программу по созданию спецгероев, потому что ты никогда этого не хотела. Так что Тори-сан прямо сейчас настаивает на том, что в таком состоянии ты не можешь принимать адекватные решения, а значит в Программу быть зачислена не можешь. От объяснений Макото в голове появилось ещё больше вопросов (какой же из неё суперсолдат? и каким образом её квирк может помочь правительству?), на которые она даже понадеялась услышать ответы. Хотя бы однажды. Но для начала нужно было прояснить одну ситуацию. Она посмотрела прямо в зелёные глаза за оправой очков и, кажется, впервые с пробуждения растянула губы в улыбке — Знаете, Макото, — перед мысленным взором прокрутились моменты из фильмов, где люди позволяли правительственным организациям делать с ними что угодно и какими катастрофами это заканчивалось, — я бы никогда не позволила Тсукасе сделать нечто подобное со мной, даже если бы от Ястреба не пришла помощь. *** — Ваш гость, — неловко замялась уже знакомая медсестра на пороге её палаты, ломано объясняясь на английском, и добавила: — Это ваша мама. А она ведь так и не узнала, как зовут эту девушку с жабрами. Совесть оскалила зубы, как бы намекая о приличиях. Но она бы, наверное, поинтересовалась такой мелочью, если бы после долгого разговора (под конец больше напоминавшего едва сдерживаемый скандал с угрозами) не погрузилась в мысли о способах уйти из этой жизни. Вариант с окном больше не казался таким хорошим, ведь, как оказалось, вся больничная комната была напичкана камерами. На её абсолютно нормальный вопрос «Какого чёрта?!» Тсукаса безэмоционально пригвоздила простым «В целях безопасности». Под конец диалога Тсукаса становилась всё более и более отстранённой, и ей это почему-то не нравилось. И Тори с Макото тоже, как она могла заметить. Может, в этом бою они не отдали лидерство Тсукасе и оттянули момент с её вступлением в Программу, однако о выигрыше в этой войне не шло и речи. Влажный блеск глаз Тсукасы говорил об этом больше, чем её слова. Поэтому ей нужно было придумать, как умереть в таких условиях, как можно скорее! Но солнце клонилось к закату, заставляя сиять небольшие сугробы у больницы, а толковые идеи не появлялись. Зато появилась на пороге новая гостья. Запыхавшаяся и раскрасневшаяся пожилая дама. С первого взгляда она поняла только то, что женщина была постаревшей и невысокой версией Хитоми. Примерно с рост этого тела, что было крайне непривычно для неё, некогда бывшей самой высокой в классе. Посетительница вошла, удерживая тяжёлые на вид сумки, которые тут же бросила, когда наткнулась на неё взглядом. На изумрудные глаза навернулись слёзы облегчения, и женщина подошла к ней быстрым шагом. — Хитоми… Рёбра немилосердно сжали лёгкие, когда её неожиданно заключили в крепкие объятия, а её лицо вжали в хлопковую ткань. — Мне сказали, что ты говоришь, хоть и не на японском. Я так рада, что ты говоришь, — внезапно заговорила над ухом женщина с акцентом на английском. Её укутал аромат каких-то цветочных духов, в котором она различила нотку розы, и немного пота. Создавалось впечатление, будто её посетительница бежала сюда со всех ног. — Моя девочка… Прости меня. Не уберегла тебя. За хаотичными поглаживаниями её плеч последовали всхлипывания. Душераздирающие и надрывные. Она же только и могла стоять сломанной куклой, не зная, что должна чувствовать. Не понимая, что чувствует. Она не могла не сравнить эти объятия с теми, другими: быстрыми и всегда почему-то неловкими. Её мама всегда боялась проявить нежность по отношению к ней, и она с горечью осознала, что даже не помнит, когда оказывалась в её объятиях последний раз до смерти родителей. Это мать этого тела. Не её. И эта женщина не её волосы так ласково перебирала, а погибшего ребёнка, в теле которого ей не повезло возродиться. Она прекрасно знала это. Но когда над головой послышался сдавленный звук, будто бы из воздушного шарика выпускали воздух; когда не её лица осторожно коснулись пальцы; когда в зелёных глазах было столько необъятной любви и заботы по отношению к ней, она всхлипнула в унисон с матерью раз, другой и вдруг зарыдала, уткнувшись в тёплое плечо. Зарыдала навзрыд, оплакивая себя, мать Хитоми, саму мёртвую девчонку, женщину из вагона и её дитя. И, конечно же, своё прошлое, которое лелеяла вместе со всеми ранами и болью. — Всё хорошо, Хитоми. Я здесь. Ты больше не одна, моя девочка, — слышались утешения между рыданиями, пока она могла только цепляться за спину женщины. Впервые за очень долгое время она снова ощущала поддержку, которая была необходима. Впервые чувствовала подобие облегчения в чужих объятиях. Впервые не хотелось быть одной. *** Тетрадка выделялась яркой розовой кляксой на фоне белого белья. Да и вообще смотрелась сюрреалистично в палате, отделанной в спокойных тонах. Мать Хитоми, Кубояши Рури, ворковала над ней до самой темноты, пока медсестре (которую, оказывается, звали Савамура) не пришлось напомнить ей о часах посещения. Та пообещала вернуться завтра утром, едва ли не с первыми лучами солнца, и оставила после себя приятный запах и дневники. Дневников оказалось много: все разных размеров, цветов и форматов. Именно их Рури и принесла к ней в сумках. И это заинтриговало её: что такого особенного было в них, раз это было первым, что взяла с собой мать Хитоми, отправившись к дочери в другой город? — Я никогда не читала их, — поясняла Рури, заплетая её волосы в тугую косу. Она, слишком потерянная, даже не могла возразить и позволила незнакомке заботиться о ней и дальше. — А даже если бы и попыталась, то ничего не поняла бы. Но ты просила меня привезти тебе их в первую очередь, если вновь произойдёт… это. Рури было тяжело говорить о смерти Хитоми, даже несмотря на наличие особенного квирка у той. Она и не настаивала на разговоре. По большей части между ними царило молчание, сопровождавшееся прикосновениями Рури, которая словно не могла поверить в то, что тело её дочери в порядке. Изредка мать Хитоми начинала говорить о незнакомых ей отце и сестре, не забывая ругаться на Ястреба. — Говорила я тебе, что выходить замуж за героя было ужасной идеей. Таками даже не потрудился ответить на мой звонок, когда я узнала о твоём исчезновении, из-за чего мне пришлось оставить голосовое сообщение! И он даже не перезвонил, представляешь? Я даже узнала о том, что ты здесь, от Макото-сана, а не от твоего ветреного мужа! Если тебе просто нужен кто-то рядом, то заведи лучше попугая: он явно будет рядом чаще, чем твой Таками. С последним она со смешком согласилась, хотя и не могла выбросить слова Макото из головы. И почему это Хитоми должна простить человека, который поставил работу выше жизни собственной жены? Да, это было эгоистично, но она не могла поверить в то, что она могла бы выбрать себе такого человека в спутники жизни. Потом она разочарованно покачала головой: так ведь это и не был её выбор, это не её муж, и не ей прощать его. Она поёрзала на постели от нестерпимого желания почесать ногу под гипсом и наконец взяла тетрадку с изображением незнакомого мультяшного персонажа. Самая обычная тетрадка. Но как она поймёт то, что написано внутри, если японский язык оставался для неё сплошным хаотичным набором звуков? А при мысли о несчётном количестве иероглифов в висках пульсировала боль. Когда она настороженно открыла дневник, понадобилось всего несколько секунд на то, чтобы разгадать загадку шифра, о котором вскользь упомянула Рури. Записи не изобиловали непонятными ей рисунками иероглифов. Весь дневник, который она мгновенно решила пролистать вдоль и поперёк, вёлся на транслите: русские слова были записаны латиницей. Слова не связывались в предложения от шока, когда она начала чтение, и она просто глотала их одно за другим. Перелистывала страницы так поспешно, что едва не рвала их. Выхватила другую тетрадку из сумки — следующую в хронологическом порядке, подписанном на корешке цифрой. Тот же транслит, тот же почерк. Ещё один дневник, и ещё один, и ещё. Пока не закончились все. Все дневники велись одним человеком. Все были написаны одним простым языком, который даже шифром назвать язык не поворачивался. Она заставила себя вернуться к самому первому и глубоко дышать. Сейчас перед ней открывалась какая-то тайна, и она уже не была уверена: хочет ли она знать то, что написано там внутри. Радость от нового открытия испарилась, потому как кончики пальцев вибрировали от нужды открыть первую страницу и узнать правду. Сердце грохотало, кажется, в самом горле, когда она смогла сконцентрироваться на первых строчках, вынесших приговор.

Если ты читаешь это, как будто в первый раз, то поздравляю тебя: ты снова не смогла нормально умереть и за это тебе придётся опять проходить муки ада жизни в этом новом дивном мире.