Птичий рай

От кого: Отец

Тема: Встреча

Шото, мне нужно, чтобы ты был свободен сегодня вечером. Заеду за тобой после занятий. С Айзава-сенсеем я уже договорился. Жди меня у ворот.

Он не сильно удивился пришедшей СМС-ке, как вдогонку пришло ещё одно сообщение от того же адресата.

Это важно.

Пожалуйста, Шото.

«Пожалуйста». Такое непривычное слово для уст его папаши. Стоило узнать, что поспособствовало этому. К тому же, не то чтобы у него были какие-то особые планы на вечер, помимо домашней работы и привычной тренировки. Поэтому в половину четвёртого он стоял у ворот школы, даже не оставив портфель в комнате общежития. Безразличным взглядом провожал редкие машины и ещё более редкие капли, лениво падающие с тяжёлой серости неба. Морось мало того, что лезла в лицо, так ещё и норовила извести его терпение ледяными мурашками, нагло пролезая под воротник рубашки. Холод для него не проблема, но начало февраля в Токио — когда утром ливень, а через несколько часов неясная сырость, разведённая недовольными тучами, — Шото на дух не переносил. И всё равно упрямо не брал с собой зонт. Ладонь уже нащупывала в кармане брюк телефон, когда знакомая машина появилась на горизонте. — Извини за задержку. Пробки, — открыл ему дверь отец. Сегодня он один, без водителя. Усаживаясь в пассажирское кресло, он почувствовал резкий знакомый запах елового ароматизатора и кожи, разбавленного капелькой чистящего средства. Ностальгические ароматы. В салоне Старатель выглядел почти что комично: как слон в посудной лавке, он — со своими широкими плечами и грудью — заполнял всё пространство авто. Стоило отдать ему должное, впрочем, — двигался он аккуратно, быстро, сноровисто. Всё-таки эта машина пробыла не один год под руководством его отца, и повидала немалое: и рождение Нацу, и первую поездку в младшую школу Шото, и… Шото чуть склонил голову в уважительном кивке. Надеялся, что отец поймёт: на разговоры он не был настроен, пусть хоть неожиданная просьба отца и посеяла в нем зерно любопытства. Он готов был выслушать, но не вытерпел бы попытки залезть себе в душу. Ему хватало одного добродушного пастора в школе. — Куда едем? — Скоро увидишь, — и больше никаких объяснений. Появилась мысль настоять, расспросить, взбунтоваться, в конце концов, но потом…а зачем? Какой смысл? Всё равно уже сел. Пусть катится, куда хотел. — Как учёба? — Нормально. — Тренировки? — Неплохо. Тренируюсь. — Мгм. Ёмко. А главное — как содержательно. Отец ещё рассказал немного про жизни Фуюми, Нацуо. Шото кивал с приглушённой радостью в душе за сестру и брата, но, кроме «отлично» и «рад за него/неё», выдавить из себя ничего не смог. Он видел: отцу хотелось сказать что-то, вырвать из осторожной тишины, поднять ту тему. Сам же Шото зажмурился, расфокусированным взглядом плавая по темнеющему пейзажу за окном. Потом несмело заметил, как в отражении водитель сжал губы в упрямую линию и сосредоточился на дороге. … Он выскочил из машины, едва она затормозила на парковке. Был на полпути ко входу в больницу, когда его нагнал Старатель. У того на хвосте — Мидория с Бакуго. В коридоре приёмного отделения больницы — полный хаос: люди, люди, тьма разноцветных мазков людей в лабиринте коридоров. И так шумно. Голоса сплошь и рядом, такие громкие, оглушающе громкие. — Шото! Шото, взгляни на меня! — внезапно пробился сквозь мишуру голос отца. Он твёрдый и непоколебимый. За него хотелось зацепиться. — Успокойся, Шото. Присядь. Сейчас ты уже ничем не поможешь. Его слова — как оплеуха. Самая болезненная из всех, что получал от него за все годы тренировок. И ужалили сильнее от того, что были правдой. В нём бушевало Нечто, когда он каким-то образом ухитрился сесть на негнущиеся ноги. Он не мог вспомнить: есть ли у Нечто имя или иное название. Знал только, что Оно — сгусток энергии, который тянул свои длинные, изломанные пальцы под его кожей. Дёргая его нервы и мышцы. Подначивая вскочить и делать: делать и делать, что угодно, кроме бессмысленной отсидки. Погребая под собой толщу звуков и цветов. Тап-тап-тап. — Тодороки-кун. Голова повернулась на автомате на знакомое сочетание звуков. Только вместо лица напротив — белёсо-зелёный фейерверк. Тап-тап-тап. — Оставь его, Деку. Он в шоке, — снова подмечает некая часть мозга хорошо сложенные слоги. Тап-тап. Тап-тап-тап. — Но если он не прекратит дёргать ногой, как припадочный эпилептик, я вмажу ему. Для профилактики. — Каччан… Тап. Слух вернулся рывком: кто-то спорил на едва сдержанных тонах, кто-то тихо переговаривался неподалёку. И уловил торопливый темп, который отстукивала его правая нога. Пришлось сцепить зубы и приказать конечностям расслабиться. «Сгусток» сопротивлялся, нетерпеливо подпрыгивал внутри, но Шото почти придавил его, сжав металлические прутья сидения. Ключевое слово — «почти». Сразу за этим сфокусировалось и зрение: он заметил, как на них пялились гражданские. Но едва ли ему было до этого дело. Всё внимание захватила фигура отца, охваченная приглушённым пламенем. Тот стоял у стойки регистратуры, разговаривал с медсестрой. Судя по недовольно поджатым губам, не особенно удачно. Взгляд суетливо перескочил на одноклассников. Мидория сидел рядом, тогда как Бакуго пренебрёг возможностью дать отдохнуть мышцам и стоял, прислонившись к противоположной стене. Если первый очевидно нервничал и переживал, то второй напустил на себя безразличный вид, хотя его выдавали напряжённые плечи, испачканные в крови. Наверное, поэтому на них таращились остальные: его руки всё ещё были красными. Где-то на костюме тоже остались липкие, багровые, почти чёрные разводы: из девушки, несмотря на её маленькие размеры, казалось, вылился небольшой бассейн крови, пока Шото тащил её к медикам. Пока пытался убедить себя, что она не умерла, что паника в её глазах — не последнее, что он увидит. Пока не… Человек в белом халате подошёл к Старателю, и на несколько секунд всё его существо подобралось. Он впитывал выражение лица отца, пытался уловить интонацию врача. Почувствовал, как и друзья рядом затаили дыхание в ожидании. И когда отец услышал это, Шото понял. И онемел… Шёпот имени вытянул его из сна. Он сонно пощурился, пытаясь вспомнить: где он. За окном потемнело ещё на несколько тонов, а дождь усиленно тарабанил по крыше. Отец на водительском сидении отстёгивал ремень. — Приехали. Ещё не успела сформироваться мысль «Куда?», как Шото узнал место. — Зачем мы здесь? — чуть не зарычал он. В нём загорелось слабое подобие злости. Однако, похоже, отца это не впечатлило, потому что он как ни в чём не бывало вышел на улицу и бросил: — Тебе нужно кое-что увидеть. Шото думал огрызнуться, запротестовать, остаться в салоне, наконец, но Старатель посмотрел на него с тем самым выражением лица, после которого ему ничего не оставалось, как последовать за отцом. В такие моменты с ним лучше не пререкаться. Тем более сил на ссоры у Шото не было. Он старался смотреть только на кафель плитки под ногами. Не чувствовать, как начали трястись руки, сжимающие лямку портфеля. Не замечать, как сбилось дыхание. Не думать. Они зашли в лифт, и Шото вперился взглядом в загоревшуюся цифру 7, отказываясь смотреть в зеркало. Через несколько секунд раздалась переливчатая трель, и они вышли в холл. И снова запутанная цепочка коридоров, освещённая кричаще-белыми лампами, переполненная дверьми. Редко прохаживающиеся пациенты и медперсонал. Снова поворот в какой-то закуток, и внезапно в нём что-то рухнуло, словно ручку чувствительности вывернули до упора. — Зачем ты это делаешь? Хочешь наказать меня, тыкнув в произошедшее, как щенка в дерьмо? Думаешь, я не знаю, что виноват? Думаешь… — Тише. Смотри. Ну всё, он сам напросился. Шото хотел уже пришпилить старика к стенке и хоть как-то выместить свои бессилие и страх, как вдруг его взгляд зацепился за что-то. Нет. За кого-то. Вначале он не понял, почему его тело оцепенело при виде троицы: мужчина в пальто с тростью и две обнимающиеся молодые женщины. Хотя правильнее было бы сказать, что светловолосая девушка чуть не душила в объятиях почти что безразличную к этому жесту брюнетку. Ту самую, которая умерла у него на руках чуть меньше месяца назад. Он успел вовремя возвести ледяную стену. Шото был уверен в этом. Он не сразу заметил, но понял, что всё-таки опоздал. Лицо девушки исказила гримаса боли, а с губ сорвался мученический стон. Он что-то сказал, но сам даже не понял, что именно. Он замешкался. Не знал, что ему делать, когда в её глазах начал гаснуть свет. Дерьмо, он видел, как из неё уходит жизнь, и на те мгновения застыл, как ледяная копия самого себя. Забыл, как двигаться, соображать, дышать. Забыл, пока сознание не пробудилось как от толчка, ощущая неподвижность её тела в своих руках. И тогда Шото побежал. — Это невозможно. Невозможно… Ты шутишь надо мной, да? Он слышал слова со стороны, но не понимал, что говорит их сам, пока отец не ответил, вцепившись в его плечо. — Нет, Шото, это правда. Она жива. Он свирепо затряс головой. Хуже напрасной веры в чудо было только поверить в него, чтобы тотчас же его украли. — Врачи сказали, что она умерла на месте. Она не может быть живой, — он даже не пытался скрыть дрожь в голосе. — Так и есть. Она умерла, но воскресла. — Что за чушь?! Ты хоть сам слышишь себя? Отец, всё ещё державший его одной рукой, потёр глаза пальцами другой. Взгляд Шото, прикованный до этого к только что разбежавшейся тройке, перешёл на Старателя. И только теперь заметил мешки под глазами и порядком отросшую щетину. Очевидно, не у одного Шото были тяжёлыми последние три недели. — Если просто, то это действие её квирка. Для неё не обошлось без последствий. Нам не положено здесь… Ноги сами понесли Шото вперёд, даже не дав дослушать объяснения отца. Он пронёсся мимо идущих навстречу тех же парня и девушки (чьё лицо почему-то показалось ему знакомым, хотя он знал наверняка, что ни разу не видел её лично). Полностью игнорируя приглушённые возмущения Старателя позади, он настигнул её. Голова девушки повернулась медленно, несколько лениво, и тогда он наконец увидел её глаза. — Вы живы. Слова отбивали набатом в черепной коробке. Их эхо распространялось, пока не впиталось, кажется, в сами кости. Пока последние кирпичики той стены, что нависла над ним, приходила к нему в кошмарах с картинами её окровавленного рта, не рухнула. На её лице была странная отстранённость. Но вот в глазах появилась искра узнавания, а следом — что-то, что можно было принять за лёгкий интерес. — Я не говорю по-японски, — с лёгким акцентом произнесла она. Она не говорит… Что? Шото не жаждал откровенничать по поводу произошедшего в предпоследний день стажировки. Инцидент замяли и строго наказали держать языки за зубами некие мужчины в солидных костюмах. Отец рядом был вынужден согласиться с высокопоставленными лицами. Но школу оповестили. Что именно наплели преподавательскому составу (точно не правду, это он понял быстро) Шото не знал, но уже через неделю всем троим назначили обязательные еженедельные встречи со школьным психологом. Бакуго спорил, психовал, — слабо, как будто для галочки, — но Айзава-сенсей был непоколебим и погрозил отстранением от занятий на две недели. Сам Шото отнёсся к новости с приобретённым недавно безразличием. И после одной из сессий Мидория сказал ему имя погибшей. Кубояши Хитоми.Японское имя. Почему же тогда она не говорит по-японски? — А у тебя проблемы, — сказала девушка, глядя поверх его плеча. Сказала по-английски. В его голове пазл всё ещё не складывался, когда он почувствовал за спиной присутствие отца. Тот нависал над ним гигантской тенью и явно хотел утащить его за шкирку, но не знал, как поступить с девушкой. — Просим прощения, что потревожили… — Все такие вежливые, что я даже выучила эту фразу, — пробурчала себе под нос девушка, и снова на английском языке. Она опёрлась на поручень и с усилием сделала шаг. Не думая, Шото подошёл ближе и закинул руку девушки себе на шею, чтобы взять её вес на себя. Он почувствовал, как она напряглась под его ладонью, и только тогда проанализировал ситуацию. — Я в порядке, — тихо отозвалась она, осторожно покачала головой, показывая, что ей помощь не нужна. И выскользнула из его рук, медленно, но уверенно плетясь в сторону ближайшей палаты. Какой же он кретин. Его ведь учили, что прежде всего у гражданских нужно спрашивать разрешение. К тому же, нельзя было забывать про элементарное человеческое достоинство. Видимо, однако, что рядом с этой девушкой все его установки катились к чёрту. — Шото. Нам нельзя здесь быть. На плечо легла тяжёлая рука. А ему ведь нужно было о стольком её спросить, попросить прощения, увериться окончательно в том, что она жива. Почему же им нельзя быть здесь, если он чувствует, что это самое правильное место, где он был за последние недели? — Тодороки-сан! Со стороны коридора к ним приближался мужчина в очках. Отец чертыхнулся себе под нос (чему он успел подспудно удивиться) и поспешил навстречу окликнувшему его. Это был его шанс. Поэтому он шагнул в комнату, за которой скрылась девушка. Последняя удивлённой не выглядела, так что он перешёл к вопросам. — Что значит, вы не говорите по-японски? Кубояши несколько склонила вбок голову. Он мысленно пнул себя: очевидно, она не только не говорила, но и не понимала японский. И, еле поставив слова во вроде бы верном порядке, повторил свой вопрос на английском языке. Она как-то устало вздохнула и предложила ему сесть на стул. Сама пристроилась напротив, на краешек больничной койки, осторожно отставив одну ногу. Что-то в том взгляде, который она мимолётно бросила на окно, показалось ему пронзительно знакомым. — Видимо, тебе немногое рассказали. Удивительно, учитывая, что ты… — тут она употребила словосочетание, значение которого он не знал. Он нахмурился, но она продолжала. — После воскрешения у меня пропадает память. В том числе и о языке. В этот раз мне повезло и я помню, как говорить, но только по-английски. Последнее предложение она произнесла с сарказмом по непонятным ему причинам. Она что-то сказала про змею и, кажется, про него с отцом, но он ничего не понял. Английский не был его сильной стороной, сколько бы он не заучивал иностранные слова в школе. — Это ничего, — заметила она его взгляд, направленный на её ногу. Шото достаточно находился в обществе Мидории, чтобы понять, что ей не так давно сняли гипс. — Всё почти зажило. Он прошёлся взглядом по палате. Та была большой и просторной. На тумбочке в вазе стояли розы: совсем свежие, с каплями дождя на лепестках. Стопки книг — в части из которых опознал учебники японского — располагались на подоконнике и обожгли очередным напоминанием. Он помялся немного и наконец встал со стула, склоняясь в глубоком поклоне. — Прошу… — Нет, — перебила девушка. — Поднимись. Он поднял голову, чтобы видеть её, но позы не изменил. — Я хочу извиниться, Кубояши-сан… — Не нужно. — Вы же умерли из-за… — Из-за террористов. Не по твоей вине. Она снова выдохнула так, как будто ей не хватало места внутри своего тела. И, упираясь ладонями в постель, попыталась встать. Шото снова протянул руки, и на этот раз она не отшатнулась. — Послушай. Я достаточно узнала о том, что произошло. Кое-что даже увидела, посмотрев новости. И скажу одно: ты не виноват. И никто не виноват. Ну, кроме террористов. Ты сделал всё возможное, и… — Нет! — вмешался Шото, отчаянно подбирая слова. — Я остановился! Всего на секунду, но этого хватило. Если бы не я, то… — Я бы умерла, возможно, ещё скорее. Он смотрел на неё во все глаза, но картинка почему-то плыла и никак не соединялась воедино. Он мог только слышать уверенность и бесконечную усталость в её словах. — Я сейчас не лучший помощник, — и снова пробел, заполняемый неизвестными ему словами, — но могу сказать тебе одну неприятную вещь, которую тебе придётся принять сейчас или в будущем. Ты не можешь спасти всех. Её прохладная рука крепко сжала его. — Но ты должен пытаться и дальше. Разве не в этом суть героев? Он сморгнул пелену слёз, хватаясь за её крохотную ладонь. Вбирая в себя её спокойствие и непоколебимую веру в его невиновность. — Тодороки-кун. Дверь открылась и на пороге показался мужчина, который звал его отца в коридоре. Их с девушкой руки расцепились, и он мгновенно отступил от неё. — Хитоми-чан. — Макото-сан, — поприветствовала кивком гостя девушка. — Тодороки-кун, тебя ждёт отец. Он кивнул и направился к выходу. Только в дверях обернулся и… Понял, что даже не знает, что сказать, кроме одного. — Спасибо. Кубояши-сан просто пожала плечами: мол, не за что. На мгновение он увидел в ней свою мать до того, как та попала в психиатрическую лечебницу. Его прошиб озноб, никак не связанный с его квирком. И ему вновь требовалось заставлять себя передвигать ногами, потому что у него осталось ещё так много вопросов. И столь многое нужно переосмыслить. — Тсукаса уже здесь, — донёсся до него голос Макото-сана, когда Шото закрывал за собой дверь. — Прекрасно. Жду не дождусь, — будто выплюнул женский голос. Отец не стал ничего говорить, но его грозный вид всё за него сказал. Впрочем, облегчение на его лице было так же видимым. Не то, чтобы Шото это сильно волновало. Пропажу он заметил, когда они с отцом заходили в лифт. Кинув ему «Я быстро», он проскочил меж закрывающихся дверей и быстрым шагом отправился обратно. И в этот раз явственно услышал проклятия, брошенные ему в спину. По запутанным линиям коридоров он скоро добрался до нужной комнаты. А портфель обнаружил прислонённым к стенке, рядом с закрытой дверью. Подобному Шото изумился, но подошёл ближе и нагнулся, чтобы подобрать ремешок портфеля. — Ответь мне. Он замер. Мрачный голос точно принадлежал Кубояши-сан.  — Почти четырнадцать лет назад маленькая Хитоми попала в автокатастрофу не по случайности, верно? А потом? Сколько раз ты ставила свои эксперименты, а? Сколько раз убивала? — голос надорвался и последовала жуткая тишина. Его правая рука начала покрываться инеем, тогда как левая чесалась от прилива жара. — Кубояши, откуда… — Даже не думай, — здесь он догадался, что она, наверное, сказала «не переводи тему», хоть и не понял слов. — Ответь! Я знаю, что ты не можешь солгать. Побочные эффекты есть у всех квирков, верно? Так что, дьявол тебя побери, ответь! Мне просто нужна правда! В этот раз отец не церемонился и буквально потащил его в сторону выхода. Он даже не успел пискнуть. — Нет! Ты не слышал, что она сказала! — Это нас не касается. — Чего?! Она убивала… Отец остановился перед выходом на лестничную площадку и внимательно посмотрел на него. — Шото, та женщина, с которой Кубояши Хитоми сейчас скорее всего разговаривала, из правительства. У неё есть власть закончить твою ещё даже не начавшуюся карьеру героя из-за того, что мы вмешаемся в её «проект». И я бы никак не смог ей помешать. Не положено было даже знать о ней. Но я видел, каково тебе. Я знаю, что ты испытывал после стажировки. Поэтому искал способ помочь тебе. Шото вспомнил, как отец пытался говорить с ним после произошедшего во время стажировки. Вспомнил и своё извечное молчание при этом. Пальцы Старателя снова потёрли веки. — Чистая удача, что в это дело почему-то вплетён агент Ястреба. И ещё более невероятная удача, что он сам пришёл ко мне, когда услышал о моей ситуации. Он объяснил, чем грозит связываться с ней и органами, и что так лучше для тебя, поэтому и решил организовать эту…встречу. Так что позже я поблагодарю ещё раз Макото-сана за возможность встретиться и поговорить с девушкой, но сейчас нам нужно уходить. Видно было, что отцу совсем не нравилась эта игра в прятки. И всё равно: он здесь, и он привёл Шото. — Но… — в ушах до сих пор рокотали её слова. Сколько раз убивала?! — Пожалуйста, Шото, — он едва услышал шёпот отца. — Если действительно хочешь что-то изменить, нужно стать сильнее. Влиятельнее, чем я. Возможно, изменить саму систему геройского общества. А для этого нужно не загубить твоё будущее сейчас. К тому же, разве сейчас ты можешь чем-то ей помочь? Бессилие всегда казалось ему вязким болотом, в котором сколько ни барахтаешься — вылезти не сможешь. Но в этот раз он увидел в нём обоюдоострый меч. Шото нужно только подождать и заострить посильнее нужный ему конец.